Прости, что я так болен тобой

Прокуренная лестничная площадка отдаёт запахом старой пыли. Зелёная дверь квартиры ещё никогда так тяжело не двоилась в глазах. Один шаг в её сторону равен шагу к краю обрыва. И обрыв этот именуется чувствами. Юнги готов расцарапать себе глаза, лишь бы забыть путь к этому месту, но все дороги неизменно ведут сюда. Лишь смерть поможет выбить из головы навязчивое желание неизменно возвращаться к его ногам. У самого сладкого соблазна есть имя — Пак Чимин, ночной кошмар которого сейчас отчаянно сцарапывает в кровь пальцы, скребущие по шершавой поверхности двери. Юнги словно охотничий пёс, выслеживает Чимина. С этим ничего нельзя поделать, ведь его больной разум уже не поддаётся лечению. Точнее, лекарство одно — человек находящийся за препятствием в виде железной двери. Не забыть прошлого. Сколько не старайся, его не выбить из головы даже свинцовой пулей. Стреляй в голову сколько угодно, но помни — что-то навсегда останется жидкой кашей воспоминаний на стене любимой квартиры. До смешного выделяющаяся на фоне других зелёная дверь открывает взор на того, ради кого Юнги готов на всё. Болезненно худой Чимин стоит обхватив себя руками, то ли в попытке согреться в холодных стенах одиночества, то ли в попытке защититься от режущего взгляда на себе. Вздох сам срывается с бледных губ, ведь тот, кто будет сниться в самых страшных снах и самых мокрых фантазиях, сейчас стоит перед ним подливая своим взглядом бензин в итак горящее сознание. У одного из них грудь сжимает от расцветающих в ней бутонов, у другого — от нарастающей паники. — Что ты здесь забыл? — неуверенно обрывает молчание Чимин и, после небольшой паузы, продолжает: — Прошу, уходи. — Я не могу, — отчаянно хрипит Юнги, на грани ещё здорового рассудка. Осознавая, что пугает его нежного мальчика. — Ты же знаешь это. — Умоляю, — шепчет, пытаясь выкинуть из головы до боли любимый образ. — Чимин, я люблю тебя, — ещё один шаг вперёд. — Не любишь, — отступает назад. — Это одержимость, Юнги. Происходящее здесь — полное безумие. Израненая душа ноет от порезов голоса любимого человека. Юнги на коленях будет ползать перед Чимином, лишь бы не видеть слёзы на нежной коже. Возможно это действительно одержимость. — Ты сжёг за собой все мосты, но не учёл одного момента: я найду тебя даже по шлейфу пепла, — срывается вперёд Юнги, обрывая между ними расстояние. Расстояние длиной в два года. — Как? — уже плачет Чимин. Юнги сжимает хрупкое тело в своих руках, его мальчик так похудел. Не осталось того Чимина, он теперь другой. Единственное, что не смогло отнять время — тяга к своему мучителю. Нет, Юнги никогда не бил, не издевался, он бы сам себе оторвал руки, если бы позволил хоть замахнуться на любимого. Но он душит. Душит своими чувствами. От них не спрятаться нигде — Чимин пробовал. Юнги достанет даже из-под кровати, хватая тонкие лодыжки, чтобы вытянуть и прижать к себе. В какой-то момент Чимин осознал — их отношения не любовь, а бред больных людей. Ни один из них не смог справиться с этим. Чимина как магнит тянет к своему личному душителю, а Юнги словно хищник охотится за подстреленной жертвой. — Интуиция, — просто отвечает Юнги, пряча заплаканное лицо Чимина в сгибе плеча. Врёт. Безбожная ложь. Нет никакой интуиции, лишь дни проведённые в бесконечных поисках. Пока не наткнётся на макушку знакомых волос среди толпы. Юнги больной на голову сталкер, но не признает этого даже на смертном одре. Ведь выслеживает он того, кто по праву принадлежит лишь ему одному. Солёные сухие губы приоткрываются в сжатом рыдании. Чимин устал, как же он устал. Устал имитировать жизнь, устал делать вид, что всё хорошо, устал быть без него. Устал, устал, устал. С Юнги больно, но без него — ещё больнее. — Тише, мой хороший, — Юнги сильнее прижимает к себе Чимина. — Я не сделаю тебе больно, никогда не позволю. «Уже делаешь» — проносится в голове у Чимина. Но единственное, что он делает, это поднимает голову, чтобы заглянуть в глубину любимых глаз. Юнги обхватывает ладонями впалые щёки Чимина и накрывает мокрые губы своими. В этом поцелуе находится два года разлуки, бессонные ночи и болезненная страсть. Ни капли светлой любви, лишь извращённое помешательство. Запущенные под широкую футболку руки пересчитывают все выпирающие рёбра. Юнги пальцами давит на плоский живот Чимина, уже не ощущая той мягкости, которая была до их разлуки. По виду Чимин сбросил килограмм двадцать. В этом Юнги винит только себя. — Ты такой худой, — выдох на грани слышимости, прямо в целованные губы. — Не могу есть, — признаётся Чимин. Кусок в горло не лезет, застывая комом, который выходит обратно рвотными позывами. Отчаянием провонял весь воздух. Юнги боится, что сейчас Чимина вырвут из его рук, лишат единственного уголка счастья. Но этого не происходит ни через минуту, ни через две. Чимин всё ещё плавится в шершавых ладонях, сжимает бёдера, между которыми втиснуто колено Юнги. Они целуется, грызут друг друга как дикие звери, заливая алой кровью подбородки. Чимин спиной собирает холод колючих стен, пока Юнги волочит его в комнату. Приглашение не нужно, он сам всё понимает. Поэтому односпальная кровать проваливается под весом двух тел. Доски скрипят от тяжести, но это скорее от веса Юнги. — Моя помешанность не мешает тебе любить меня, — Юнги покрывает поцелуями лицо напротив. — Ты такой же как я. Правда слишком больно отдаёт звоном по барабанным перепонкам. Чимин жмурится до звёзд перед глазами. Одинокая слеза исчезает в хлопковых простынях, пока Юнги раздевает дрожащее тело. Обжигающие прикосновения шпарят по тонкой коже. Каждая венка, каждая торчащая косточка нежно оглаживается большими ладонями. Мгновение и Юнги перекладывает руку на набухающую плоть, вызывая беззвучные рыдания. Чимин отворачивается лицом к бетонной стене, прячет горящие от слёз глаза в холодной пустоте, лишь бы не смотреть вниз, туда, где его страшное тело ещё любимо. Как давно они не касались друг друга, у Юнги срывает все тормоза, когда он слышит тихий стон сверху, и Чимин совсем не помогает справиться с демонами в голове, лишь подливая масло в огонь своими хрипами. Распластанный Чимин, с тяжело вздымающейся грудью, выглядит уже уставшим, хотя они только начали. Ослабшие мышцы сводит спазмом, когда Юнги переворачивает его на живот, открывая себе вид на ряд выпирающих позвонков. Чимина хочется любить со всех сторон, целовать каждый миллиметр кожи, вдыхать запах молодого тела. Его руки до боли сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в мягкую плоть, когда Юнги гладит поясницу, постепенно спускаясь к тощим ягодицам. Не забыть прошлого, как Юнги зарывался лицом меж раздвинутых бёдер, как Чимин с ошалелой улыбкой громко стонал, до стука соседей по батареям. Не вернуть этих моментов, слишком много воды утекло. Возбуждение Юнги утыкается в сжимающиеся ягодицы, цепи терпения рвутся с оглушительным треском. Чимин этого не слышит, ведь его истошный крик заглушает весь шум в этой комнате. Жгучая боль ошпаривает тугие мышцы, не предназначенные для такой резкости. — Не надо… — сквозь тяжёлое дыхание пытается привести себя в чувства Чимин. — Не надо так. — А как? — Юнги шепчет в красное ухо, проходясь поцелуем по резко побледневшей щеке. — Словно ты снова меня любишь, — всхлипывает на болезненный толчок Чимин. Он руками отталкивает навалившегося на него Юнги, пытаясь увернуться от очередного поцелуя. Но сил не хватает даже на миллиметр сдвинуть глыбу над ним. — Вот моя любовь, — рычит заглядывая прямо в глубину напуганных глаз. — Я никогда не переставал любить тебя, желать твоё тело, душу, каждое твоё слово. — Не то, — едва слышно хрипит Чимин, давясь накатывающей паникой. Юнги уже не слышит, предаётся удовольствию, сжимая желанное тело в руках. Шлепки о тонкую кожу заставляют закатывать глаза. Мутный взгляд проходится по нежным ягодицам. Ощущение, что вот-вот и кожа лопнет от очередного глубокого толчка, но этого не происходит. Сколько раз он представлял, как проникается жаром чужой кожи, сколько раз представлял лицо Чимина, сладостно стонущего от чувства заполненности. Но сейчас он видит лишь сжатые бледные губы, с которых иногда срывается болезненный всхлип, глаза, полные слёз и отчаяния, и дрожащие от спазмов бёдра. Беспомощный Чимин лежит в пропитанных потом простынях. Это не похоже на их прежний секс, хоть волком вой, но не вернуть прошлого. Юнги сам его убил, так что не ему оглядываться и сравнивать. Последней каплей становится ладошка, обхватившая руку Юнги. Чимин смирился, принял свою судьбу на этот вечер. Ему остаётся только кусать губы и шипеть от их жжения. Он переплетает их с Юнги пальцы, в надежде, что станет легче. «Монстр» — вот что проносится в голове Юнги. Одинокая слеза скатывается по щеке, но Чимин не увидит её, ведь смотреть на Юнги сейчас невыносимо. — Прости, — тихо-тихо звучит разбавляя скрип старой кровати. — Мой хороший, — нашёптывает Юнги, но движения не прекращает, продолжая с силой брать хрупкие бёдра. Толкаясь будто до самых гланд. — Твой ли? — наконец поворачивается в сторону Юнги Чимин. — Мой. — Тогда почему причиняешь мне боль? — изнеможённо захлёбывается скопившейся слюной Чимин. — Потому что по другому не умею, — звучит на грани срыва в ответ. — И никогда не умел. Грудь Чимина ходит ходуном от тяжёлого дыхания, он давно не сопротивляется, не ощущая при этом ничего. Ни удовольствия, ни боли, уже. Физическое состояние отошло на второй план, та боль о которой говорит Чимин находится в душе. Это душу рвут на части, втаптывают в грязь, не тело. Сейчас он походит на самого настоящего психа, ведь не испытывает отвращения к вбивающемуся в него Юнги, лишь тоску и сожаление. Как хочется вкусить настоящей, не требующей плотского подтверждения любви. Чтобы любимый как раньше держал тебя в руках, пока ты засыпаешь после тяжёлого дня. Чтобы не ощущать вины за то, что тебя сейчас берут силой, ведь ты действительно не виноват. Но сейчас Чимин готов убить себя за мысли роем воющие в голове. «Ненавидь его, презирай, гони прочь из жизни и больше никогда не открывай двери» — кричит здравый смысл. «Не получится» — отвечает Чимин, ведь он давно не здоров. С момента знакомства с Юнги. Поэтому ощущение горячего семени, заполняющего стенки порванных мышщ, не вызывает рвотных позывов. Только отзывается в раненой душе отголосками одиночества. Сейчас Юнги вытрет себя, возможно ещё промежность Чимина и встанет, чтобы принести стакан холодной воды, будто сам живёт в этой квартире. А потом исчезнет за стенами жестокого мира, чтобы потом опять объявиться и забрать то, что принадлежит ему. — Только ты понимаешь меня, — Юнги оставляет жгучий поцелуй на голом плече. — И поэтому до одури страшно, — отзывается охрипший Чимин. Его волосы любовно гладят большие потрескавшиеся ладони, словно ничего не было. — Я сам себя боюсь, — глухо звучит признание. — Поэтому быть рядом с тобой невыносимо, но я всегда ищу тебя среди толпы. Только тебя, — Юнги срывается на отчаянный шёпот. Один страх. Разное понимание. Для Чимина эта боязнь звучит набатом в перепуганном разуме. Для Юнги страшен результат, он в ужасе ожидает, что ещё вытворит его эгоистичное желание обладать. — Ты уйдёшь? — слова отдают горечью во рту Чимина. — Только когда ты заснёшь, — Юнги укрывает по шею одеялом уставшего парня. — Давай больше не встречаться? — пытается пересилить себя Чимин, но горло сдавливает тисками чувство безысходности. — Я постараюсь, мой хороший, — оставляет поцелуй на солёном лбу. Пропитанная ложными обещаниями фраза остаётся висеть в духоте комнаты. Под нежные поглаживания Чимин закрывает глаза, позволяя уставшему организму залечивать раны. Юнги остаётся пялиться в ободранный потолок комнаты, теснясь на маленькой кровати. Через несколько часов он встанет, чтобы раствориться в ночном воздухе. А Чимин приоткроет красные глаза, после хлопка двери, в надежде, что его сердце перестанет биться от тоски загнанным зверем.