Vorarephilia

Он зарывается пальцами-червяками в горячее, скользкое, живое и копошится внутри, царапаясь нечищенными, неровно обкусанными ногтями. Под ладонями то и дело влажно хлюпает, и он рвано, волнительно дышит в такт пульсирующей тяжести в паху. Шумно сглатывает, любовно оглаживая печень, облизывает сухие губы, покрытые грубыми корками — лишь бы успеть. Женщина под ним уже не кричит: пялится в потолок своими огромными зрачками — едва ли осмысленно, но всё ещё живо. Жадно хватает воздух, и мышцы на её шее из раза в раз натягиваются, как струны, готовые вот-вот порваться, — с сочным, мокрым звуком. Как наволочка: медленно, нитка за ниткой. Он тащит наружу завиток бледных кишок, и она задушенно хнычет, стирает ладони о бетонное крошево в попытке отползти. Из покрасневших уголков её воспаленных глаз градом катятся слёзы; он поджимает дрожащие губы и проводит липкими пальцами по нежной щеке. — Тише, ещё немного. Его самого выворачивает наизнанку от тошноты, восторга и боли. Раньше был кожей наружу, теперь — вовнутрь. Сердце на части рвётся от жалости и скорби; он шмыгает носом и утирает запястьем собственные слёзы. Густое возбуждение в паху отчаянно требует разрядки, несмотря на сочувствие и спазмы в желудке. Он чувствует её боль и плоть как свои собственные, и оттого не меньше хочет ощутить её у себя на языке, зубах, в пищеводе — принять жизнь и самого себя, собраться по кусочкам, переродиться. Он обтирает дрожащую ладонь о штанину и снова всхлипывает; вынимает из кармана нож, осторожно скользит кистью обратно внутрь кровоточащего брюха. Она вскрикивает, воет, громко хнычет и дышит так часто, что сейчас, кажется, задохнется. Он скулит вместе с ней, обливаясь слезами и наощупь отрезая кусок печени. У неё кончается болевой шок, и он, вкладывая ещё живое мясо в её худую ладонь, думает: «хоть бы успеть». Он припадает губами к светлой коже, вбирая в себя кусочек её тела, души и жизни; зажимает предплечьем рот, пережевывая горчащее и сырое; жмурится и мычит, спуская себе в штаны. Хватаясь за содрогающуюся от рыданий грудь и перебирая пальцами остывающие кишки, изгвазданные в грязи и пыли, он благодарно шепчет трупу: «спасибо».