Последний герой

На следующий день Аида оглядывает дыры вместо окон, стоя на улице. Она занавесила и, даже приколола их, как могла. Вместо окошек, открывающих какой-никакой обзор в теплый и уютный уголок, именующийся библиотекой, теперь были цветастые пледы в крупную клетку. Страшно представить какой дубак был внутри. Никакие обогреватели не спасут ее от простуды в этот раз. Аида вздыхает, продолжая осматривать вид одеял с улицы. День морозный, как в свои годы писал Пушкин, но не ветреный. Снег приятно скрипит под ногами, когда на щеках чувствуется мороз, а нос шмыгает пятый раз за минуту. — Ай-ай-ай, как же так? — слышится знакомый голос позади. Чертов знакомый хриплый голос. Аида закрывает глаза, жмуря их на минуту и сжимая губы. Она оборачивается к нему. — Что-то вы зачастили в наш район, — говорит она. Мужчина усмехается. — Земля общая, где хочу, там и хожу, — отвечает, не скромничая. Не знает еще девчонка, что это его район, и он по нему, как лев по своему прайду, разгуливает, выискивая недовольных и несогласных, которых потом в свою пещеру на ужин тащит. — Понятно, — она устало кивает и снова оглядывается на пледы в дырах. — А че случилось-то? — затяг делает, а потом выдыхает густой дым. — Молодежь нынче библиотеки сносит, а не возводит, — ответила Аида, — Ну, я пойду. Она тут же крепче прихватывает сумку, уходя к арке между домов. Платок лишь поправляет, а потом через задний ход проникает в место работы. В помещении холод свирепствует, удивительно даже, что с полок не свисают сосульки. Могло быть и хуже, но и за уже имеющееся благодарить не хочется. Естественного света, очевидно, становится заметно меньше. Придется включить противный электрический гораздо раньше обычного. На все про все уходит около получаса, и Аида, наконец, устало плюхается на стул, прикрывая глаза. Ноги зудят от интенсивной ходьбы и мягкие щупальца сна утягивают ее подальше от мёрзлой реальности, в которой нет места для наивных мечтаний. Поджилки до сих пор трясутся после свидетельства вчерашнего конфликта местных районов. Страшно подумать, что случилось с ними. С детьми. Они ведь в большинстве даже несовершеннолетние. Смотреть в окно не хочется. Может из-за надоевшего пейзажа, может из-за нежелания вновь видеть мигалки скорой, уносящей с собой одного несчастного за другим. Привыкая к своему новому положению, Аида немного расслабляется. Свет раздражает глаза, а потому и читать не хочется. Лишь нервы себе убивать. Она достает из комода, стоящего позади нее, радио, и несколько секунд спустя тишь библиотеки прерывается тихой мелодией. Прислушиваясь к ней, Аида прикрывает глаза. Хочется домой, в мягкую постель, желанную тишь и спокойствие. Скромное, но уютное убранство родного уголка так и манит, однако зарплата манит больше. Она не может пропускать работу, невзирая на то, что сюда почти никто не ходит. Аида любит книги и всю окружающую атмосферу, но от одной любви к бумаге сыт не будешь. Да и зубы обломать о гранит не тянет, когда можно наконец есть горячий борщ, вместо подогретой третий раз жареной картошки. Аида на работе уже с два часа, а переносная батарея так и не согревает помещение. Погода сегодня на редкость морозная, хоть и нет снега. Нос покраснел, а кончики пальцев уже не чувствуются. То ли от мороза, то ли от нервов. Аида встаёт с места, уходя в небольшую каморку. Наполняет жёлтый чайник водой, после чего ставит его на газ. Быстро убирает пространство, избавляясь лишь от поверхностного мусора и выкидывая ненужное в ведро. Слышит звонок входной двери и закатывает глаза. Необходимость библиотеки возрастает прямо пропорционально тому, как растет желание Аиды ненадолго покинуть рабочее место. И это раздражает. Девушка возвращается в зал, плотнее укутываясь в шерстяную накидку. Взгляд натыкается на подростковые силуэты. — Чего-то хотели, молодые люди? — вежливым, но холодным тоном спрашивает она. Они все как по команде разворачиваются. Одного из них узнать легко. Уже знакомая синяя дутая куртка расстёгнута на плечах парня. Сам он коротко подстрижен, а острые скулы придают юношескому лицу фактурность. Аида сглатывает, вспоминая обстоятельства косвенного знакомства. Следующим оказывается высокий парень в синих спортивных брюках, голубой фернандельке и куртке, которую таковой даже назвать сложно. Так, утеплённое пальто. Цвет глаз определить не удалось, то ли зелёные, то ли голубые. Лицо его хоть и настроено враждебно, однако в глазах оттенок вины мешается с недовольством. Третий парень поправляет черную шапку, по видимому, на лысой голове. На плечах его дублёнка, а на ногах не по размеру черные ботинки. Спортивки такие же как у второго, только, может быть, чуть темнее и чище. — Здрасьте, — улыбается юноша в синей куртке, вольно спуская слово изо рта. — Добрый день, — здоровается Аида. — А мы помочь вам пришли, — продолжает все тот же. — Может ещё полный отчёт дашь? — грубо спрашивает тот, что в фирнандельке. Младший тут же тушуется под взглядом, — Нас к вам помочь отправили. Сказали, замерзаете тут. — А вы, парни, откуда будете? — осторожно спрашивает девушка. — Уни… — паренёк в синей куртке затыкается. — От школы. Государственным заведениям помогаем в трудных ситуациях. — А вам вот как помощь нужна, — говорит тот, что в дублёнке и кивает на пледы на стенах. — А звать вас как? — Марат, — говорит мальчик. — Валера и Вахит, — продолжает лысый, указывая сначала на недовольного парня, а потом на себя. Картавит забавно. — Где у вас инструменты, хозяйка? — с улыбкой спрашивает Марат. Спустя час-полтора парни уже закончили. Только Валера добивал гвозди в дереве. — Принимай работу, хозяйка! — задорно улыбается Марат. Парни купили листы стекол и откопали недостающие инструменты. Некоторые смастерили совместив уже имеющиеся, переплетая рукоятки изолентой. Иногда из их стороны доносились смешки, иногда ругательства. Они активно что-то обсуждали, время от времени напевали «Седую ночь» и обсуждали вечернюю дискотеку в местном ДК. Обычные парни, живущие обычной жизнью подростков конца восьмидесятых. После матерных выражений пару раз извинялись, но бранную речь не прекращали. Сначала девушка не поняла в каком контексте юноши использовали абсолютно разные слова: названия чего-то, прилагательные и что-то типо титулов. Аида хмыкнула. Школьный отряд, конечно, тимуровцы прямо. Группировщики галимые. Только что забыли здесь? Косяки замаливать пришли? Для раскаивающихся слишком веселые. Запрягли. Но кто? Кого вдруг волнует жизнь забытой казанской библиотеки? Точно не младшие слои населения. Она отвлекается от мыслей. — Спасибо, ребят, — чайник звонко свистит второй раз, — Останетесь на чай? — вопреки настороженности спросила она, приглаживая волосы. — Да не, мы пойдем, — говорит Вахит, поднимая дублёнку и накидывая на плечи, — Ещё опоздать не хватало, — добавляет тихо. — Да, мы пойдем, — соглашается Марат, а Валера все также хмуро молчит, надевая верхнюю одежду, — До свидания. Они подходят к дверям и совсем скоро от их присутствия остаётся только воспоминание и инструменты, сложенные в ящик на кассе. Вечером идёт снег, редкие фонари распространяют свой холодный свет. Прохожие кутаются в теплую одежду, дети бегают по тротуару, высовывая языки и падая в сугробы. Особо уставшие родители дёргают их, ставя на ноги и с причитаниями отряхивают одежду детей. Аида закрывает библиотеку и долго возится с замком, теребя скважину гранями ключа. — Ну давай уже, — бормочет недовольно. — Криво застеклили, — доносится голос и Ботаева вздрагивает. «Сколько можно», — ворчит она про себя. — Зато старательно, — ответила она, продолжая усилия. В ответ слышит лишь усмешку и чувствует тянущийся к ней лоскутами дым, — Вы что, преследуете меня? — спрашивает Аида, превозмогая страх, который уже оттеснила злость на треклятый ключ. — Конечно, мне же нечем заняться, сижу тут под окнами, — хмыкает он и Ботаева слышит хруст снега позади себя. Разрешает себе оглянуться только тогда, когда звук шагов слышен с пятиметрового расстояния. Со спины его фигура ещё более пугающая. Широкий разворот плеч оставляет за собой тень от света фонаря. Ещё день назад босая голова обзавелась хорошей шапкой, а из-под нее выглядывают темные кудри, завиваясь у ушей и шеи. Такое детальное рассматривание кажется ей до ужаса неприличным, учитывая что основной поток прохожих уже прошел, и теперь ее положение нельзя назвать таким уж безопасным. Особенно когда где-то поблизости человек, который не брезгует решать вопросы насильственными методами. Аида передёргивает плечами, после чего с невиданной терпеливостью и аккуратностью поворачивает ключ. И замок, наконец, поддается. Закидывая ключ в сумку, Аида поправляет ее на плече и идёт в противоположную сторону. В кармане пересчитывает монетки и надеется, что в случае чего ей хватит на такси. Снег скрипит под ногами, а редкие фонари, будто звёзды в небе, по мере удаления от них не только не вселяют уверенности, но ещё и пугают. Длинные, щуплые тени прохожих, и даже своя собственная, приводят в ужас. Ощущение того, что прямо сейчас из-за угла к ней выйдет какой-нибудь Воланд, не отпускает. Именно в такие вечера и начинаются самые неприятные и долгие истории, о которых не принято никому рассказывать, а иначе жди больничная койка дурдома на Волкова. Или куда там Бездомного упрятали. — Тётенька! Тётенька! — слышится детский голос из-за спины. Аида словно заставляет себя идти дальше. Она не бессердечная, нет, просто обычные десятилетние дети не гуляют в такой час в одиночку, ещё и по дворам без фонарного освещения. Пройденная схема. Слышит подбегающего мальчугана. — Тётенька, а дайте на мороженое. Живём бедно, сладкого в рот лет с шести не брал, — голос у паренька на редкость довольный для попрошайки. — Нету, малой. Сама думаю куда податься, — отвечает она и почти не врет. Но только почти. — Да ладно, вы вон какая красивая. Красивые бедными не бывают, — настаивает мальчишка. — Нету ничего, говорю же, последнее за коммуналку с утра отдала, — продолжает Аида, ускоряя шаг. — Парнишке на мороженое зажала, — раздается вдруг со стороны, — Как же так? Аида вздрагивает, и кости только и успевают сердце дрогнувшее словить и на месте удержать. Хотя адреналин, уже выстрелить, конечно, успевает. На этот раз в сумке не завалялось ни одного томика. Тяжёлое дыхание паром вырывается на мороз, пока мозг лихорадочно думает над путём отступления. — Себе бы на булку хлеба найти, — бормочет она. — А жадность это грех, говорят, — продолжает незнакомец и Аида рассматривает его, напрягая зрение. Рубашка белая под джемпером. Дублёнка спину греет, а лицо, на удивление, кажется добрым. Никаких острых черт, только плавные линии. И глаза кажутся тёмными. — А баб беззащитных обувать нет? — за спиной Аида чувствует присутствие ещё одного человека. И только из-за этого момент Аида желает вернуться в прошлое и попусту не идти на работу. Не проживать этот день. «Доработалась», — думает она. — Чё, пацаны, так попыхтеть приспичило, что баб теперь обворовываем? — усмехается, — Ещё и не абы где, а на чужом районе? Парень в тени сглатывает и кажется, что звук скатившейся слюны слышен даже Ботаевой. Мальчуган позади тут же тушуется. Пару шагов назад делает, Аида краем уха улавливает, а потом слышит надрывный стон детский. — А-ай! Аида разворачивается, пугаясь крика, будто ото сна просыпается. Дышит часто. Ещё бы, кровь гоняет в венах как бешеную, а ситуация в голове вертеться, как противный кубик Рубика, который она никогда в жизни собрать не могла. — Вы чё, черти, в край охренели? — грозным шепотом спрашивает уже знакомый, будто вливая страх через уши парнишки, — Не посмотрю, что пиздюки. В машину, и отвезу туда, где собаки срать боятся. — Дядь, пусти, а! Не буду больше, — мальчик держится за ухо, за которое его тягают. — Конечно не будешь, родной, — на лице мужчины расплывается улыбка. Безумная, какая только у бабаек в страшно нарисованных книгах бывает, — А тебе от Хвостатого прилетит ещё, — говорит он, глядя на того, что в тени. Парень сидит все там же и выходить пока не собирается. Ещё бы. А может просто онемел от шока, как Аида. Та то совсем ничего не понимает. Шла себе домой, а тут на тебе: трагикомедия в трёх действиях. Нос подмерзает, а кончики пальцев не могут согреться даже в карманах. Нервный мандраж на месте подбрасывает. — Ещё раз на районе увижу — кости пересчитаю. Усекли, дятлы? — ухо мальчишечье сильнее к верху тянет и ребенок тут же криком отвечает. — Понял! Понял! — А ты чё, опух что-ли? — мужчина обращается к парню в тени, который медленно из нее выползает и тусклый свет фонаря освещает его. — Понял, Кащей, понял. Не будем больше. Бес попутал, — отвечает он, и голос трясется, как лист на ветру. — Я — твой бес. В следующий раз оторву все к хренам собачьим. Потеряйтесь! — отпускает ухо мальчика, а тот и рад ноги сделать. На снегу поскальзываясь оба убегают, и не оглядываются даже. Конечно, стала бы Аиды смотреть на него, будь она на месте кого-нибудь из встретившихся гопников? Нет. Но она не одна из них, а потому смотрит. А тот и рад. Красуется стоит, герой прям. Злоебучий герой, а вместе доспехов на нем плащ потёртый, но ничего, хоть тот поблескивает. — Язык проглотила? — спрашивает он. Грубо, но хотя бы не грозно. — Цензурные выражения подбираю, — отвечает Аида. Перед таким слабину давать нельзя. Особенно словесную. Сам-то словами как пулями бросается, как видно. Усмешка на губах мужских рождается на глазах. — Не напрягайся, родная, красивым девкам мозги не нужны. Аида глаза только закатывает. «А вот тебе не помешали бы», — думает про себя, но в лицо говорить не решается. Как он там сказал? «В машину, и туда…» ну и так далее. Аида хоть и подмерзла, а в чужой машине греться желания не приобрела. Не прижало ещё. — А вот сопровождающие не помешали бы, — мужчина улыбается шире и Аида видит щербатую улыбку. Взгляд притягивается мгновенно. Она редко видела людей с щербинками между зубов. Точнее, почти никогда. Единственным таким человеком была директриса музыкалки, в которой Аида училась. Мудрая, деловая женщина, которая по сей день сохранилась в памяти девушки как волевая и светлая женщина, умело сочетающая в себе силу и женственность. Одним словом: идеал. И пусть воспоминания о директрисе откликались теплом, от чего-то не казалось, что человек напротив окажется таким же хорошим. — Сумочка-то, гляжу, в этот раз не такая увесистая. — А вы проверить хотите? — Домой хочу, шевелись давай. Все равно в одной стороне живём, — тот разворачивается и выходит из переулка. Назад даже не смотрит. Будто она по обыкновению сама за ним хвостиком ходит. Жест этот невыносим и Аида вздыхает нервно. — Ну чё застыла? Резче давай, — головой дёргает. Так вот он какой «ебаный Кащей, блять. Заебал, я к нему не на стройку устраивался. Раз так ебет, пусть сам чинит. Чё я ему, чернорабочий что-ли?» Крепкий, широкоплечий мужчина, с кучерями на голове и потерявшимся в темных локонах снежинками. С красными от мороза, но не выпускающими сигарету, пальцами, глазами бешеными и курносым носом. Походкой блатной и вольной. И голосом. Хриплым, кажись, прокуренным, голосом. Требовательным таким. — Че, страшно было? — Разве что за мальчика, — отвечает девушка хоть и тихо, но смело, учитывая, что разговаривает с незнакомцем. — Ниче. Пару раз по голове бестолковой получат и быстро калоши переобуют. Черти мелкие, — сплевывает на снег и из кармана пачку сигарет мятую достает привычным движением. Открывает и одну достает, меж пальцев берет и протягивает к Аиде. Она удивляется сначала, а потом отвечает. — Не курю. — А я тебя курить и не зову. Огонька не будет? — спрашивает он, уголок губ плывет в сторону. И пусть они уже идут по улице и фонарей кругом пруд пруди, усмешка чужая все же хищной кажется. — Нет, не будет, — отвечает тише. — Печально, — головой качает. Сигарету за ухо пристраивает, а пачку обратно в карман. — Как ты говоришь, тебя зовут? — будничным голосом спрашивает он, хитро выведывая. — Я не говорила как меня зовут, — тут же отвечает Аида, поправляя сумку на плече. — Ой, ладно тебе. Я ее считай от хулиганов спас, а она ни «спасибо», ни имя. Чё за фигня, барышня? — притворно недовольно спрашивает, хотя нотки раздражения все же есть. — Спасибо, — кивает Аида, выбирая безопасный вариант, — У меня же один должок оставался? Она в шаге прибавляет. Он-то трудностей в росте не испытывает. Семимильными шагами ступает. — Поясни, — хмурится мужчина, и между бровями морщина складывается. — Ну как же. Я вам во дворе тогда помогла, а вы мне в благодарность парней отправили окно стеклить. Сейчас гопоту отогнали, я вас поблагодарила. Теперь в расчете? — она нос задирает, невзирая на колючий холод. Мужчина смеётся, ни капли не смущаясь никого и ничего. — Соображаешь, — кивает он и кудри чуть трясутся, снег вытряхивая. — Это как оскорбление принимать? Красивым ведь мозги не нужны, — Аида плечами пожимает, но уголки губ тянутся. Отчего-то так приятно, что на воду чистую вывела. — Под градус пойдешь, — отмахивается Кащей, а дерзкая улыбка все не сходит с лица. Ботаева головой оскорбленно дергает. Благо, дорожки их скоро расходятся. Ей туда, где фонарь у дома нервно дрожит, а ему к подвалу прокуренному, стопка заждалась. — Давай, мозговитая, бывай, — бросает он вольно. — И вам на хворать, — голос обиду выдает, но не смотреть на него ума хватает. Сумку лишь поправляет и идёт к подъезду дорожкой, протоптанной чужими следами. Конец воспоминаний