Никто не виноват

Солнце. Оно беспощадно палило человеческие головы. Нагревало голоса и затрудняло дыхание. Вело раскидистый образ жизни — то туда сядет, то оттуда встанет. И всё равно жарко, нигде невозможно найти тень. Скроешься под одним деревом, а луч уже пробрался через укромные щели расстояния листьев. Ну уже некуда деваться, а оно всё равно уходит за кроны лиственниц и вновь возвращается, оставляя прожённый след на макушке. Этим летом Кругловы поехали вдвоём за город. Целых два месяца лечения и реабилитации после автокатастрофы дались Николаю Петровичу с трудом, не только в физическом, но и в психологическом плане. Он помнит эту встречу, как сейчас: повышая скорость под оглушающие возмущения и прощения, на долю секунды нацеливает взгляд на уже заставшем невидимом тепле, но никогда этого не вернёт. Никогда не вернёт мягкий добродушный взор, тихий, но пронзительный голос. Больше не сможет просыпаться с кем-то, а оставаться в удручающем одиночестве. И всё под детское: "Ну пап!". Трудно было объяснить маленькому Лёше, что мамы уже нет. Мама больше не придёт его забирать из садика, никогда не пойдёт вместе с ним в первый класс, не поцелует в лобик и не похвалит за ухоженный вид, не будет петь ему песни на ночь или же петь вместе с ним, не будет защищать от злого после работы папы. Больше никогда. И лишь два дня назад Лёша понял, что мама заснула навсегда. — Коль, ты мог не приезжать, я понимаю, что тебе трудно это принять... — Нет, Марина Владимировна, я приехал. Лёша очень соскучился, хотел на природе погулять. Не переживайте, всё хорошо. Что было, то прошло. — По чём знаешь, Коль, по чём знаешь... Трубка была сброшена. Гудки резали слух, заставляя бросить телефон на крючок. Тяжело выдохнув, старший Круглов немного постоял перед телефонным аппаратом, будто снова погружаясь в мысленный анализ. Отвлёк сын, дёргаюший его за край голубой рубашки. Мальчик, зевая, сказал: — Ну папа, ну пойдём... Николай Петрович осмотрелся. За окошком ни души. На станции тоже никого нет. Взглянув на Лёшу, мужчина нахмурился. Сын всё не мог поправить кепочку, которая с него сползала. Головный убор то сбоку нелепо висел, то закрывал лицо до носа. Спустившись на корточки, отец снял с него кепку и крепко натянул назад, чтобы точно не слетела. Теперь из-под кепарика торчали волнистые золотистые пряди волос, закрывая уши и щёки. — Пошли, солдат... — открыл дверь наружу Николай Петрович. Мальчик быстро выбежал из телефонной будки, добегая до первого столба. Мужчина же плёлся за ним, сунув руки в карманы потёртых брюк. Опустив голову, майор прошёл пару шагов, прежде чем догнать сына. Лёша чему-то улыбался, жмурясь и шмыгая носом. Дотронувшись до детского плеча, Николай Петрович взял сына за руку. Дальше шли в одну ногу, не отставая друг от друга. Иногда мальчик отдёргивал руку, чтобы поймать пролетающую мимо птицу, или просто останавливался посмотреть на небо. Сегодня ни одного облачка, чистый голубой небосвод и большое жаркое пятно. Отец отпустил сына, медленно волоча ногами. Лёша вприпрыжку гулял впереди, переодически засматриваясь на папу. Мальчик чувствовал себя первым, поэтому старался подгонять мужчину, чтобы не потерять того. — Папа, а что тебе бабушка сказала, когда ты с ней разговаривал по телефону? — вновь идя вместе с папой, спросил Лёша. — Лёша, это взрослые разговоры, — строго ответил Николай Петрович. — М, понятно... — протянул сын, шоркая ногами. Небольшое молчание не было тихим. Лёша не любил долго находиться в немой тишине, поэтому старался придумать подобающий вопрос для отца. А что поделать? Маленькие дети любят поболтать, а Лёша очень, очень, очень и очень маленький мальчик, хотя он считал себя совершенно взрослым с подобными намерениями. Конечно же он далеко не зрелый мужчина, ведь ему только в этом году исполнилось семь лет, хотя для такого малыша это было много. Возраст — это как коллекция чего-то, ну... Например, значков. Для одного человека мало, а для другого это целая кладесть. Жаль, что Николай Петрович не мог донести сыну то, что тому ещё жить и жить. — Пап... — Чего, Лёш? — А мама... А мама вернётся? А что говорить папе? Нет, Николай Петрович не мог сказать Лёше, что мамы больше нет. Действительно, мать погибла, но ребёнок это не поймёт. Боязнь навредить в раннем детстве? Нет, просто старший Круглов знал и понимал, что такое смерть. Он знал, как она выглядит и какой ужас сеет над человечеством. Он видел, как трупы сгнивали под слоями литосферы, разнося свой благовонный запах в атмосферу. А Лёша не знал. Лёша не мог понять это в столь юном возрасте. Отец почесал затылок, чуть подняв голову. Ответ не скрывался за открытым небом, ответ не мог быть спрятан в зелёной листве. Ответ лежал глубоко в недрах земли. Там, куда не сунется даже самый смелый и отчаянный. Там, куда посмотреть не мог даже самый выстоянный. Николай Петрович сглотнул ком в горле и наконец вполголоса произнёс: — Мама вернётся не скоро. Точнее, никогда. — Она под землёй, да? Она там лежит? А почему? — будто бы это самое обычное, чего дети не знают, спрашивал Лёша. — Лёш...Это я во всём виноват, — вдруг сказал папа, — Если бы не я, твою маму можно было бы спасти. — Спасти? А ты её не спас? — нахмурился сын, крепче сжав руку отца. — Видимо, да... Прости, Лёш. Прости, но по-другому бы не вышло. Не вышло и всё, — едва слышно произнёс Николай Петрович. — Мама говорила, что от судьбы не убежишь... Ты ни в чём не виноват, — Лёша приобнял папу, — и мама ни в чём не виновата. Никто не виноват. Николай Петрович не в силах был что-то сказать. Он не ожидал, что сын его оправдает. А ведь мальчик не мог понимать сути... Он не был за рулём, он не превышал числа на лимите, чтобы показать весь смысл русской езды. Он ни разу не любил других людей, он ни разу не притрагивался к холодному, не из-за пота, а внутреннего оледенения, лбу, он не был свидетелем сего процесса... Никто не виноват... Иногда мудрость не приходит с годами. Она идёт от чистого невинного сердца. И только владелец этой души знает, что в мире никто не виноват. Ни в жизни, ни в смерти. И лишь потом Лёша поймёт, сколько непонимающих, но тёплых снов он сказал ещё будучи ребёнком. — Так, — прервав долгую паузу, начал папа, — пошли, а-то мы застоялись. — А мы никуда не торопимся, — заявил Алексей, прижавшись сильнее к нему, — никуда!