Во Тьме... лишь я?..

Он продолжал хихикать, когда услышал открывающуюся дверь позади себя. Младший Лань вернулся; и вернулся как раз в тот момент, чтобы увидеть, как его старший брат играет для бывшего соученика. Вэй Усянь сидел рядом с Лань Сичэнем, чуть склонив голову, внимательно наблюдая за тем, как тот играет на Лебин. Молодой заклинатель просто выклянчил эту игру. А Лань Цижэнь не мог не воспользоваться моментом и, в очередной раз, не похвастаться своим племянником, дав тому дозволение. Поначалу звуки тянулись ровно и чисто, словно прозрачный поток, бегущий по камням высоко в горах. Они не давили, не требовали внимания — просто были, как утренний воздух на рассвете. Затем мелодия изменилась: в неё вплёлся холодный вздох ветра, рождённого в самых глубинах зимних хребтов, там, где снег не тает даже под солнцем, а тишина звенит, как натянутая струна. Хуа Сюэ Цзоу Сяо — так называлось произведение, и оно не просто звучало, а медленно раскрывалось, уводя слушателей прочь от зала, к склонам, укрытым инеем, к редким соснам, что гнуться под порывами, но не ломаются. Поначалу Вэй Усянь слушал молча. Редкость для него — он почти не шевелился, будто боялся спугнуть это хрупкое ощущение. В груди было тихо, пусто и ясно, словно кто-то на миг убрал всё лишнее. Музыка не требовала отклика — она существовала сама по себе, и в этом было что-то почти священное. Но постепенно в звучании появилась иная нота. Не резкая, не холодная — напротив, тёплая, едва уловимая, как солнечный луч, пробившийся сквозь облака над снежной долиной. Холод не исчез, но стал мягче, живее. Сичэнь позволил себе изменить течение мелодии, облегчить её, словно среди суровой зимы вдруг нашлось место тихой улыбке. Музыка задышала иначе — не отстранённо, а сдержанно-ласково, как обещание того, что даже в самой глубокой стуже может сохраниться тепло. Так Усянь и узнал одну песенку, да стал напевать про себя: "На полу — тёплая шёлковая постель, Мой милый приходит — час покоя настал. Он развязал пояс — но лишь с одной стороны, И юбка моя всё ещё молчит о желании." Он едва заметно усмехнулся, скрывая улыбку за рукавом. Это одна из тех песен, что в шутку напевают ивовые девы, пока заплетают друг друга или видят, как за ними начинают подглядывать. Песенка проста до безобразия, неприлично чувствительная, а мелодия приставучая. Губы Усяня едва шевелились, но улыбка не сходила с них. Лань Сичэнь, кажется, уловил этот момент и понял, что ошибся, его пальцы лишь слегка дрогнули, но игра не нарушила своё звучания. Сделав более глубокий вдох, он, через затяжку на одной ноте, сменил мелодию. Её Усянь тоже слышал, так что поймав нужный момент, заголосил: — Бамбук следует за ветром, [и] движется, Сердце следует за бамбуком, [и] становится пустым. Беззвучный звук — Великий Путь пребывает в нём. — Не ожидал, что вы знакомы с этой мелодией, — отпустив сяо, высказался Сичэнь. — Слышал, как ваши младшие ученики её без остановки играют, вот и запомнил, — пожал плечами Усянь, заговорщицки смотря на Не Хуайсана. — Это одна из первых мелодий, которые учат наши адепты. Она помогает в тренировке дыхания, базовой медитации и понимание учения Лань. — А-а… — протянул Усянь, постукивая пальцем по подбородку. — То есть дыши ровно, чувствуй меньше, думай — никак. Так? Лань Сичэнь лишь слегка улыбнулся, не споря. Но Вэй Усянь, уже разошедшийся, добавил, глядя прямо в глаза Первому Нефриту: — А вот та мелодия, до неё... Где вы её слышали? Сичэнь задумался на секунду. Его взгляд скользнул по флейте. — Не уверен. Кажется, я слышал, как кто-то напевал её давным-давно. Я запомнил и больше не смог забыть. — Бывает, — тихо усмехнулся Усянь. — Некоторые мелодии застревают под кожей, даже если ты пытаешься их забыть. Как раз таки она из таких. Усянь начал напевать мелодию, уступая место младшему Лань, пока тягучей походкой возвращался к своему месту, где уже вовсю заливался Хуайсан, да и Вэнь Чао перестал сдерживаться; голос его был не столь уверенным, но песенку он знал. Ещё немного и он запел бы текст. — Вот уж о чём идёт речь, когда говорят, что спелись, — бухтел Не Минцзюэ. — Но она, действительно, приставучая! — прервался на мгновение Вей Усянь и, всё же, решился сдать Лань Сичэня с потрохами. — Наследник Лань не сыграете ли вы её еще раз? Только чуть медленнее... чтобы прочувствовать смысл. Ожидая явного подвоха наследник раздумывал некоторое время, но всё же взялся за сяо. Звук потёк мягко, будто дыхание весеннего ветра, пробуждающего цветы. А Вэй Усянь — конечно, Вэй Усянь — не удержался. Он выхватил у Цзян Яньли одну из шёлковых шалей и, легко, будто рождённый на сцене, шагнул в центр зала. Первый куплет он начал тихо, почти шёпотом, но с каждым словом его голос набирал силу и тепло. — На полу — тёплая шёлковая постель, Мой милый приходит — час покоя настал. Он развязал пояс — но лишь с одной стороны, И юбка моя всё ещё молчит о желании. С первыми словами он сделал плавный шаг, шаль мягко скользнула между пальцами. Он поднял её над головой, будто занавес, и позволил ткани опуститься, укрывая плечи. Каждое движение напоминало дыхание — не спешное, глубокое. Он кружился, как ветер вокруг пламени, то прижимая шаль к груди, то резко отбрасывая её прочь, как будто спорил с ней. Звук флейты стал чуть быстрее: Сичэнь, не смотря на внутренней протест, подыгрывал. — Лампа качнулась — цветы бросают тени, Сердце дрожит, как ветка под ветром. Луна светит сквозь тонкий шёлк, И стыд превращается в тихий смех. Он скользнул по залу легко, почти беззвучно. Уголок шали коснулся пола, и Вэй Усянь, сделав резкий поворот, взметнул ткань, словно сбрасывая с себя путы. Шаль описала дугу в воздухе, вспыхнув в отблеске жемчужин, осыпая его лицо тонкими бликами. Его смех, чуть охрипший, прозвучал неожиданно искренне. Голос стал тише, но тембр — глубже, насыщеннее, как выдержанное вино. Шёлк в его руках ожил, будто пламя, то скручиваясь в спираль, то расправлялся вспышкой, подчиняясь каждому движению запястья. Не Хуайсан уже не сдерживался и отбивал такт палочками еды по столу, следуя ритму. Вэнь Чао, громко хлопнув ладонью, поддержал мелодию. Даже Минцзюэ, тяжело вздохнув, покосился, то ли с досадой, то ли с восхищением. — Кто сказал, что покой в девичьей спальне вечен? Когда приходит любовь — ей не прикажешь. Хочу быть ласточкой, что летит с тобой, И спит с тобой под опущенной занавесью. Вэй Усянь сделал несколько быстрых шагов, и шаль, словно ожившая, завертелась вокруг него. Он поймал её за край, притянул к себе, будто обнимая невидимого партнёра. Пальцы — ловкие, точные — будто касались невидимой кожи, а взгляд стал на миг серьёзен, почти задумчив. Затем он резко рассмеялся, сбрасывая тень с лица. — Вот ведь... — пробормотал кто-то. — ...танцует, будто сам ветер соблазняет. Цзян Яньли, покраснев до ушей, металась между смущением и восторгом — она знала, что так себя вести нельзя, но оторвать взгляд от пляшущего Усяня не могла. Шаль, словно сама, опустилась на плечи Вэй Усяня. Он стоял в центре площадки, грудь вздымалась от частого дыхания, по вытянутой линии шеи катились капли пота. Воздух вокруг него трепетал от растраченной энергии, словно после грозы. Флейта дрогнула. Пальцы Первого Нефрита чуть сбились. Он опустил взгляд, будто внезапно вспомнил нечто, что предпочёл бы забыть, Минцзюэ понимающе улыбнулся. — Эта песня... мне не следовало её играть. — Напротив, — засмеялся Усянь, сбрасывая остатки дыхания, — она того стоила. Всё запретное всегда звучит красивее, ну а вы, наследник Лань, просто не знали её происхождения. Её многие напевают, не зная ни слов, ни истоков. А Лань известны своей помощью простому народу, — всё же вступился в защиту несчастного безобразник. Сичэнь взглянул на него с лёгкой улыбкой, в которой сквозила благодарность — не только за оправдание, но и за спасённое достоинство. — Ин-эр, — голос на грани угрожающего шёпота, — тебе впору быть наньчун, а не заклинателем. По залу прошёл небольшой ропот. Вэй Усянь медленно чуть повернул голову. Шаль ещё лежала на его плечах, полотно скользнуло по коже. Он провёл по ней пальцами, мягко, задумчиво. Он знал, что должен был бы опустить глаза, отступить, сказать что-то шутливое. Но не стал. Ты — сила, власть, солнце, перед которым все склоняются. Но я — ветер. Я не склоняюсь. Я касаюсь и исчезаю, но оставляю холод на коже и след в памяти. Он усмехнулся, тихо, почти ласково. — Вот как... И медленно пошёл вперёд. Его походка была плавной, текучей, будто тело ещё помнило ритм песни. Покачивая бёдрами он шёл к мужчине, останавливаясь рядом с мужчиной, взглянул на него снизу вверх — взгляд дерзкий, спокойный, в котором не осталось ни капли покорности. — Ох, Великое Солнце, — произнёс он, и голос его потёк, как мёд, густо, тягуче, с лёгкой ядовитой сладостью. Стянув шаль, он перекинул её через шею мужчины. Шёлк, несущий его тепло и запах, обвился вокруг кожи, как прикосновение призрака. Взяв концы, Вэй Усянь потянул на себя, мягко и неотвратимо, сводя мир всего зала к точке их соприкосновения. — Если я наньчун, — прошептал он, так близко, что слова почти касались кожи, — то почему твоё сердце бьётся так, словно хочет вырваться из груди и принадлежать мне? Он наклонился чуть ближе, дыхание коснулось уха мужчины. — Ты можешь владеть всей Поднебесной, но... в этот миг твой пульс — мой. Тишина воцарилась в зале. Каждый пытался услышать, что же говорил этот безрассудный человек. А он, опершись коленом о стол, нависал над сидящим, продолжая тянуть шаль. Плавно скользя губами по подбородку, а после останавливаясь напротив чужих губ, продолжил: — Так что же ты сделаешь, Великое Солнце? Воздух застыл. Казалось, даже пламя свечей не колыхнулось. И тогда Великое Солнце пошевелилось. Оно не оттолкнуло его. Не сорвало с себя шёлковую петлю. Его рука — сильная, с длинными пальцами, привыкшими сжимать рукоять меча и подписывать смертные приговоры, — медленно поднялась и легла поверх руки Вэй Усяня, прижимая его ладонь к шелку, а шёлк — к собственной шее. Его прикосновение было обжигающе тёплым, почти болезненным после прохлады ткани. — Твой, — тихо, без единой нотки уступки, согласился он. Его голос был низким и ровным. Он не отстранился, наоборот сократил последние крохи расстояния, чувствуя чужие сухие губы на своих. — Мой пульс. Моё дыхание. Моя жизнь, которую ты так легко держишь на этом шёлковом поводке. Он позволил паузе затянуться, давая этим словам просочиться в сознание, как яд. — И всё же.... — тихо начал Усянь, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле, — странно, правда? Такие, как ты, любят власть, но пугаются, когда кто-то решает быть сильнее в присутствии их силы. Он чуть наклонил голову в бок, а вторым коленом окончательно вскарабкавшись на стол, взгляд стал мягче. — Или... это тебе нравится? Жохань медленно выдохнул. Губы его дрогнули, но не от гнева — от сдерживаемой улыбки. — Осторожнее, мальчик. Ты играешь в игру, где ставки слишком высоки. И если проиграешь — не будет ни аплодисментов, ни поблажек. — Но я не проигрываю, — надулся Усянь. Он приподнял бровь, дерзко, с тем блеском, который умел выводить из равновесия любого. — Я просто выбираю, когда закончить игру. Жохань хмыкнул. Его вторая рука заскользила по колену парня, заставляя того вздрогуть. — Ты уверен? — спросил он. — Потому что я, Ин-эр, не привык останавливаться, если кто-то бросает мне вызов. — Тогда не останавливайся. Резкий рывок шали притянул Жоханя. Впервые они вкусили друг друга. Терпкий вкус выпитого вина на губах старшего. Горьковатый вкус трав на губах младшего. Думал ли Вэй Усянь, что его первый поцелуй в этой жизни произойдёт именно так? На глазах у всех: своего собрата, друга, детей того, кого он целует, похотливого кобеля и святош. Конечно нет. Но он не мог остановиться. Он никогда не мог. Он жил на грани между вызовом и гибелью — и снова шагнул туда. Но как же приятно от этого действия. Как же приятно ощущать другую ци, ощущать вкус хорошего вина и того огня, что бушевал внутри. Он не заметил, как сильные руки обхватили его и стянули со стола, усадив на твёрдые колени, в позицию ещё более интимную и унизительную. а унизительную, ли? Но он слышал. Слышал биение собственного сердца в ушах. Слышал как орёт Юй, слышал как защищают его и своего отца дети. Слышал как хохочет наследник Не. И чуял похоть от главы Цзинь. От последнего его передёрнуло и он оторвался от желанных губ. — Кажется в этой странной игре мы сгорим оба, — поделился он своими мыслями. Жохань засмеялся. Засмеялся низко и прислонился своим лбом к чужому; его рука всё ещё покоилась на затылке Вэй Усяня, пальцы неторопливо скользнули в волосы, массируя кожу головы. — Сгорим? — повторил он, наконец открывая глаза. Долго, очень долго Жохань смотрел в глубь них; там, под гладью серебра таились не то догорающие угли, не то разгорающийся огонь. — Ага, на радость всем другим, — тяжко вздохнул Усянь, отстраняясь. Ноги гудели после танца. Руки подрагивали после поцелуя. А сердце... Сердце не знало куда себя деть. Возвращаться в реальность не хотелось от слова совсем. Рука Жоханя всё еще хозяйничала в его волосах, окончательно приводя хвост в негодность. Маленькая слабость Верховного заклинателя: остаться в этом моменте, пока его дети разберутся с гуевой Цзыюань. Кто бы знал как же он презирает эту женщину. — Тогда гори, — произнёс Жохань почти шёпотом. И отпустил. Вэй Усянь выпрямился, шаль, забытая в их небольшой — схватке? игре? — сползла на пол, тихо, как опавший листок. Он не стал её поднимать, да и возвращать прежней владелице было ну очень не красиво. Усянь провёл рукой по лицу, где ощущал чужое дыхание, и хрипло усмехнулся. — Кажется, это будет долгая история. Где-то на фоне кричала Юй Цзыюань, кажется, можно было услышать и Цзян Чэна? Усянь не был в этом уверен. Голосили и Лань. Не Хуайсан всё ещё ржал. Наследники Вэнь стояли — защищали, их отец продолжал сидеть на полу под ногами молодого заклинателя. А сам Вэй Усянь сидел посреди этого хаоса, всё ещё чуть раскрасневшийся, всё ещё не дышавший ровно, и, впервые за долгое время, чувствовал себя живым. — Великое Солнце, — нахальная улыбка вернулась на лицо. — постарайся не ослепнуть, глядя на то, что сам зажёг, — и, не обращая на всех вокруг никакого внимания, прошествовал к другу. Шум вокруг, казалось, становился только громче. И сам Мо Цзюнь не смог бы разобраться из-за кого. Крики то утихали, то начинались с новой силой. И никто не хотел их остановить. — Ах, — Не Хуайсан сделал большой театральный вздох, привлекал внимания что ли. — Я бы сказал, что это был прекрасный финал представления, но, боюсь, декорации уже дымятся, — он откинулся на руку, покачивая в другой чашу с вином. — Впрочем, как говорят, настоящий талант всегда знает, как оставить зрителя без дыхания. Вэй Усянь лишь пожал плечами — не моя забота, мол, кто там с дыханием, а кто без. Лань Сичэнь поднялся, попытался что-то сказать, да ноги не выдержали и он сел обратно, всё ещё бледный, никакая хвалёная закалка Лань не спасала. — Не думаю, что такие... игры, были уместны. — Простите Первый Нефрит. Я просто увлёкся. Музыка... она ведь требует ответа. И иногда этот громче, чем хотелось бы. — Или телеснее, — вставил Хуайсан. — Или телеснее, — с тем же лукавством согласился Вэй Усянь. Вэнь Жохань, всё ещё сидящий на своём месте, медленно повернул к нему голову. Взгляд его был спокоен. — Если это был ответ, — тихо произнёс он, — то я с нетерпением жду продолжения. Лань Сичэнь тяжело выдохнул, опустил голову на руки. — Верховный заклинатель, возможно, вам стоит... дать остальным немного времени, чтобы остыть. — Да, — согласился Жохань, смотря на творящийся вокруг бедлам. — Некоторым, действительно, стоит остыть. — Остыть? — зацепилась за слово Юй Цзыюань. — Ты что вытворяешь?! Кричала это она не то самому Жоханю, не то воспитаннику, который уже полностью ушел в разговор со своим другом. — Приведи себя в порядок хотя бы! — уже отчаянно пытался докричаться до бывшего ученика Лань Цижэнь. О как он хотел покоя. — Да-да, учитель Лань, — пробубнил Усянь, стаскивая ленту. Кажется, сама судьба против того, чтобы он вернулся к старой причёске, времён, когда у него ещё было золотое ядро. И пусть кто-нибудь скажет, что он не пытался выглядеть прилично! Ну, а то, что это не вышло... не он же виноват! — О, так ты всё же отвечаешь, — удовлетворённо произнесла Юй Цзыюань, учуяв добычу. — Мало того, что ты смеешь так себя вести: за один танец тебя изгнать из Ордена Цзян мало, так ещё и посмел столь вульгарное поведение! Мало всех нарушений норм — больше пороть надо было тебя — так решил стать дань-цзы?! Женщина продолжала распыляться прямо перед столом представителей Не, пока сыновья Вэнь перегораживали ей путь мечами в ножнах. На Чао было пару царапин на его правой щеке, на наследнике лишь слегка растрепалась причёска — небольшие пряди выбились из пучка. — Цзыюань. Ты заходишь слишком далеко, — тихо осадил Вэнь Жохань, поднимаясь со своего места, плавно ступая к своим сыновьям, те, в свою очередь, значительно расслабились. Что не говори, а присутствие поблизости родителя успокаивало. — Я захожу далеко? — зашипела та, не хуже маншаньской гадюки. — Я?! Этот цза-чжун всё больше переходит мысленные и не очень границы! Скандал за скандалом. Нарушение за нарушением! Танцуешь перед старшими, поёшь эти… грязные куплеты перед младшими, пользуешься шалью старшей дочери ордена Цзян как… как… — она на миг задохнулась. — Как шёлковым хвостом лисицы! Вэй Усянь приподнял бровь, искренне впечатлённый: — Первое сравнение, которое мне нравится. — Нарушаешь правила поведения! Правила старшинства! Правила сидения за столом! Правила приличия! Правила дыхания! — Дыхания? — тихо спросил он. — Вот уж не думал, что я ещё и дышу не правильно. — Ты всё делаешь неправильно! — Цзяюань уже тряслась от ярости. — Ты даже сидеть не умеешь как положено! Ты залез на стол, как… — Опасно продолжать, госпожа Юй, — заметил Хуайсан шёпотом. — Следующее слово будет неприличным. — Как распутница! — выплюнула она. — А, — кивнул Усянь. — В этот раз приличное. — Да что ты такое несёшь… — Юй Цзыюань снова сорвалась. — Это позор. Полный позор! Как ты вообще смеешь так вести себя перед старшими? Перед наследниками? Перед главами орденов! Перед Верховным заклинателем, в конце концов! Усянь посмотрел на упомянутого. — Он вроде не против. — Не против? — взвизгнула она. — Непротив?! Ты... ты... обнимал его шалью! Ты... цеплялся за него! Ты... — Цеплялся? — задумчиво протянул Усянь. — Ну... в каком-то смысле, да. Она задохнулась от возмущения: — Ты ведёшь себя, как... как... как твоя мать! Теперь зал замер. Даже те, кто шумел, затихли. Слова упали тяжело, как камни. У Вэй Усяня дрогнули пальцы на ленте, но лицо осталось прежним — спокойным, чуть ухмыляющимся. Жохань медленно повернул голову к Цзыюань. — Цзыюань, — сказал он ровно, тихо, но так, что воздух в зале стал холодным, — достаточно. Она дёрнулась: — Это правда! Его мать была такой же! Истеричной! Неприличной! Нарушающей все правила! Она... — Ещё одно слово о его матери, — голос Верховного Заклинателя стал почти ласковым. — И я заставлю тебя забыть о собственном голосе на месяц. Она побледнела. Но злость была слишком велика, чтобы замолчать полностью. — Т-ты думаешь, я испугаюсь? — прошипела Цзыюань, но уже не так уверенно. — Ты позволил ему вытащить тебя за шею, как... как игрушечного тигра! Ты позволил ему сидеть на столе! Ты позволил ему... поцеловать тебя, сидеть на тебе! Да он вообще… — Что? — уточнил Усянь, искренно заинтересованный. — Что я «вообще»? — Он вообще ведёт себя так, будто ему дозволено всё! Усянь улыбнулся: — Так вы же сами говорите — изгнать из ордена. Может, я уже свободный человек и могу? — Замолчи! Тебя давно нужно было выпороть! Я говорила Фэнмяню — нужно было держать тебя строже! Гонять! Запирать! Следить! Нельзя было позволять тебе разгуливать и губить остальных своей... своей... вульгарностью! Неудивительно, что ты... — Цзыюань. Это было сказано почти шёпотом. Жохань стоял, словно высеченный из камня, но в глазах... вспыхнуло что-то слишком похожее на предупреждение. — Ты заходишь слишком далеко. — Я?! — она шагнула к нему, но тут же отпрянула, увидев, что он делает шаг навстречу. — Ты защищаешь его! Его! Этого... развратного бесстыжего мальчишку, который успел нарушить больше правил за один вечер, чем остальные нарушают за всю жизнь! — Именно поэтому, — спокойно ответил Жохань, — его и нужно защищать. Она захлебнулась собственным возмущением: — Что... что?! — Ему можно нарушать. — Как это... Можно... — А вот тебе, — он наклонил голову, — нельзя. Молчание ударило, как гром. Юй Цзыюань открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Осталась лишь сиплая, сорванная фраза: — Ты... сошёл... с... ума... — Не больше, чем ты. А теперь, будь добра, закрой свой рот и сядь на место. Ты истерична, но не глупа, сама прекрасно видишь, что происходит. Тот парнишка, которого ты так упорно унижаешь, по окончанию изучения этой книги, будет перенаправлен в мой Орден... — Эй! А меня спросить! — ...и в твоих же интересах не ввязываться в очередное противостояние со мной. Мы оба знаем к чему это приведёт. И хватит трогать моих сыновей! Если уж не за все твои истерики и пререкания, то лишь за одно поднятие руки на моего наследника, ты можешь лишиться половины того, что имеешь, если уж не всё. — Не уж то этот адепт стоит всех этих склок? — пренебрежительно бросила госпожа Цзинь. — Не вам решать его цену, — отбросила Вэнь Цин, ей это шоу уже поперёк горла стояло. Что тогда, что сейчас Вэй Ин создавал ей огромные проблемы и головную боль. А-Нин тоже не вызывал спокойствия: сидел всё время сжавшись, цеплялся за руку. Нет, Вэнь Цин с замиранием в сердце смотрела на брата с румянцем, с влажными глазами чувствовала его пульс. О! Как она рада всё это видеть и чувствовать. Но как же сильно её сковывал страх. Страх того, что теперь он жив, что может умереть, что у него больше нет его бессмертия, что нет той неуязвимости. Страшно было признаваться самой себе, что она чувствовала бы себя намного лучше, если бы брат всё также был Призрачным генералом, а Усянь был рядом. И они вновь выступали одним фронтом. — Тогда это делать нам, — влез Цзян Чэн. — Вэй Ин всё ещё адепт ордена Юнмэн Цзян! — Твоя мать гонит Вэй Усяня из вашего ордена. А наш глава явно демонстрирует свою благосклонность к нему. — О-да. Мы все увидели эту демонстрацию. Цзуйхун Гэ вполне может позавидовать. — Стоит поверить вам на слово, глава Цзинь, ведь кому как не вам знать, что там происходит. И, стоит признать, прав был и Вэнь Жохань — всё таки Гуаньшань был там частым гостем — прав был и глава Цзинь — Цзуйхун Гэ видал многое. В конце концов история этого дома известна всем. Говорят, что много лет назад на месте нынешнего Цзуйхун Гэ стоял дом знатной семьи Хун, известной своими дочерьми-музыкантками. Они славились не красотой, а голосами — они пели на праздниках императоров, а главы орденов соревновались за право пригласить одну из сестер Хун для частного выступления. Но однажды ночью дом Хун был вырезан почти до основания. Причина так и не стала достоянием народа: кто-то говорил о политическом заговоре, кто-то о магическом проклятии, кто-то о том, что одна из девушек Хун отказала слишком влиятельному человеку. Выжил только один человек — управляющий семьи, старый мужчина по имени Хун Цзюньфэн. Именно он спустя год открыл на руинах дома павильон для развлечений. Но обычным домом удовольствий его назвать было нельзя. Ставни сделали из старых парадных дверей дома Хун, окрасив их винно-красным. Цвет был выбран неслучайно: он напоминал о той ночи, когда вся семья погибла. С тех пор дом стали называть «Пьяной Алостью» — красным настолько густым, будто оно напилось вина... или крови. Павильон быстро стал популярен среди крупных чиновников, глав орденов и старших заклинателей, потому что здесь: не задавали вопросов, не осуждали пороки, не выносили за двери чужие тайны, не вмешивались в чужие наслаждения — какими бы грязными они ни были. Говорили, что если переступить порог Цзуйхун Гэ, то можно делать всё, что угодно, и никто не узнает об этом утром. Первых артистов старик Хун набрал из тех, кто остался «между семьями» — сирот, беглянок, людей, изгнанных за постыдные проступки. Он называл их «детьми Алости», но относился к ним как хозяин к инструментам. Среди заклинателей ходила тёмная молва: что души погибших сестёр Хун до сих пор бродят по коридорам, и если прислушаться после полуночи, можно услышать их голоса, перемешанные с шелестом шёлка и тихими мужскими стонами. Цзуйхун Гэ стал местом, куда приходили те, кто хотел спрятаться от света, испачкать руки, исследовать свои пороки, проверить границы дозволенного. Если в приличные дома удовольствий приходили ради музыки и этикета, то в Цзуйхун Гэ ходили ради того, о чём нельзя говорить вслух. Здесь заключались тайные сделки, изменялись политические союзы, рушились браки, восстанавливалась честь... и терялась навсегда. Говорят, что в основе Цзуйхун Гэ лежит магическая печать, которую Хун Цзюньфэн заключил с кем-то из сильнейших заклинателей того времени. И сила этой печати в том, что всё, что произойдёт внутри павильона, сковано туманом забвения, а тот, кто попытается вынести секреты наружу, потеряет голос или разум. Потому-то сюда приходят даже те, кто привык бояться собственной тени. — Я знаю один слушок оттуда, — зашептал Хуайсан на ухо другу. ...Говорили, что однажды, во время весеннего фестиваля, Цзинь Гуаньшань явился в Цзуйхун Гэ не прикрываясь ни плащом, ни маской — будто бы сам дом был его родовым поместьем. Слух утверждает, что он вошёл через задние ворота, сопровождаемый двумя немыми стражниками, и все женщины из восточного крыла были заранее выгнаны: — «Господин велел очистить помещение», — говорили служанки, закатывая глаза. Там, в комнате, где окна были наглухо затянуты красным шёлком и воздух дрожал от сладкого дыма благовоний, он якобы устроил пир, который даже для Цзуйхун Гэ считался чрезмерным. Говорили, что Цзинь Гуаньшань пригнал собственных музыкантов и велел им играть, пока пальцы не перестанут слушаться, а дыхание не сорвётся на хрип. Он выбрал сразу трёх девушек, двух танцовщиц и флейтистку, и двух юных мальчиков из “ивового крыла”, тех, кого обычно не показывали посторонним, и, как потом шептали служанки, запер дверь изнутри сам, будто боялся, что ему помешают даже тени в коридоре. Слухи расходились один грязнее другого. Одни уверяли, что он приказал слугам вылить в подземный пруд огненное вино так, что туман над водой стал густым, почти горячим, и заставлял девушек и мальчиков танцевать по скользкому краю, наблюдая, как они, едва держась на ногах, стараются не сорваться в пьянящую бездну. Другие утверждали, что он велел раздеть их и сам, смеясь, касался их лиц и плеч, красил губы кончиками пальцев, заставляя стоять неподвижно, пока дыхание предательски сбивалось. Но самым мерзким считался слух о том, что, когда его уже почти без сознания несли обратно к воротам, Цзинь Гуаньшань, обмякнув на руках слуг, вдруг расхохотался и бросил на всю улицу: «Если бы Великие Ордены знали, чем я занят по ночам... они бы давно сделали меня своим главой». Никто не знает, правда ли это. Но Цзуйхун Гэ до сих пор шепчут: если бы стены павильона могли говорить — многих глав орденов давно бы низложили. И при каждом упоминании этого визита хозяйка дома лишь усмехается и отвечает: «Мы не помним имён гостей. Но шёлк в восточном крыле после той ночи пришлось менять весь». — Я даже не удивлён этим слухам, — хмыкнул Усянь, небрежно расчёсывая волосы пальцами, словно происходящее касалось его постольку-поскольку. — Но я всё равно не понимаю, — Не Хуайсан сложил веер и задумчиво постучал им по ладони. — Почему Мадам Юй устраивает такие сцены, когда могла использовать нынешнюю ситуацию в своих интересах. — Не Хуайсан! О каких интересах ты тут говоришь? — Цзян Чэн, — Хуайсан посмотрел на него с той самой снисходительной жалостью, от которой хотелось ударить, — тебе явно не хватает мудрости. Вэй-сюн ваш главный ученик, приближённый к главной ветви, ты называешь его своим братом. Даже не смотря на его происхождение, в которое вечно тыкает твоя матушка, он является неплохим активом Ордена Юньмэн Цзян. — Активом? — Именно, — невозмутимо продолжил наследник Не. — А в свете последних событий... мы можем наблюдать, как Верховный заклинатель, глава самого большого и могущественного ордена ему благоволит. — И что?! — Благоразумие в этой семье перестало давно присутствовать, — потёр переносицу Лань Цижэнь. — Наследник Не говорит о том, что мадам Юй могла обратить эту благосклонность в политическое преимущество. Союз. Влияние. Защиту. — Выгодный союз, — согласился глава Не. — А вместо этого настраивает против себя клан Вэнь, публично унижает Верховного заклинателя, изгоняет Вэй Усяня и тем самым навлекает беду для собственного Ордена. — Н-но... но... — Чему вас только учат? — обречённо выдохнул Вэнь Жохань. Он шагнул вперёд и положил руки на плечи своих сыновей. — Дети, — произнёс он ровно, — вы выполнили свой сыновний долг и почтение, возвращайтесь на свои места. Они подчинились без слов. Жохань обвёл взглядом зал. — Возможно всё развивается слишком быстро, слишком не понятно. Все нормы нарушаются, а поведение людей сбивает с толку. Но здесь присутствуют главы Орденов и их наследники. Те, кто по определению должны знать с какой стороны сегодня восходит солнце. Но одни закатывают истерики. Заткнись, Цзыюань. Он сделал паузу. — Другие даже не пытаются понять происходящее. Он чуть склонил голову. — Для таких поясняю: Вэй Усянь теперь под моим покровительством. Исключительным покровительством. Я надеюсь мне не придётся объяснять что это такое. Он бросил короткий взгляд на Усяня, который лишь пожал плечами, словно речь шла не о нём. — Думаю, мой Ин-эр воспользуется тем, чем вы ему так щедро грозили, и покинет Орден Юньмэн Цзян. Пауза. — Наши взаимоотношения вас не касаются. Мы разберёмся в этом сами. Его взгляд снова вернулся к Юй Цзыюань. — А ты, Цзыюань, — его голос стал холоднее. — Соберёшь остатки своего разума и будешь вести себя, как подобает супруге главы Ордена. В зале повисла тишина, тяжёлая, как влажный туман перед грозой. Слова Жоханя ещё не осели, а уже начали менять очертания происходящего — будто кто-то невидимый медленно сдвигал стены. Цзян Яньли сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Лицо её побледнело. Она медленно поднялась, не делая резких движений, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие. — Простите... — её голос был тихим. — Верховный заклинатель. Жохань повернул к ней голову. В его взгляде не было раздражения — лишь холодное, внимательное ожидание. — Говори, дева Цзян. Яньли сглотнула, но не отвела глаз. — Вы сказали... исключительное покровительство, — она чуть запнулась, подбирая слова. — Я... не совсем понимаю, что это значит. Для Вэй Усяня. Несколько человек напряглись. Кто-то из присутствующих едва заметно изменил позу. Даже Лань Цижэнь поднял взгляд. Жохань молчал ровно столько, чтобы стало ясно: он не обязан отвечать. А затем всё же заговорил. — Это значит, — произнёс он спокойно, — что правила продолжают существовать. Он сделал шаг вперёд, его голос не усилился, но стал отчётливее, будто каждый слог врезался в камень. — Но не для него. По залу прошёл едва уловимый шум — не ропот, скорее инстинктивная реакция. — То, за что других наказывают, — продолжил Жохань, — ему дозволено. То, за что других изгоняют — ему прощается. То, за что другие склоняют головы — он может делать стоя. Яньли побледнела ещё сильнее. — Это... — она тихо вдохнула, — значит, что он выше правил? — Нет, — отрезал Жохань. — Это значит, что правила ниже его судьбы, — он посмотрел в сторону Вэй Усяня. Тот сидел, опершись на стол, с ленивой улыбкой — но пальцы его незаметно сжались. — Любая попытка наказать его, — продолжил Жохань, — будет рассматриваться как вызов мне. Любое обвинение — как сомнение в моём выборе. Любое насилие — как прямая вражда с орденом Вэнь. Он сделал паузу. — Публично. Теперь стало по-настоящему тихо. Яньли медленно опустилась обратно на подушку. Её пальцы дрожали. — Тогда... — прошептала она, — он станет мишенью. — Он уже мишень, — спокойно ответил Жохань. — Разница лишь в том, что теперь стрелы летят не в одиночную цель, а в мою тень. Не Хуайсан нервно усмехнулся, складывая веер. — Вот это я понимаю... щедрость. — Это не щедрость, — бросил Лань Цижэнь глухо. — Это разрыв иерархии. — Именно, — согласился Жохань без тени иронии. — Я это и не скрываю. Он снова обратил взгляд к Яньли, и на этот раз в нём было что-то почти уважительное. Почти. — Ты задала правильный вопрос, дева Цзян. Потому что теперь тебе следует понимать: если Вэй Усянь оступится — ответственность будет моей. Но если кто-то решит сломать его — он сначала должен сломать меня. Он повернулся, словно подводя черту. Вэй Усянь тихо усмехнулся и наконец подал голос: — Звучит так, будто мне теперь даже приличным быть опасно. Несколько человек вздрогнули. Жохань взглянул на него искоса. — Ты таким и так никогда не был. И в этой короткой реплике — без угроз, без ласки — прозвучало нечто куда более тревожное. принятие — Что-ж, — произнёс Жохань, и голос его был ровным, почти усталым, — а теперь, когда мы разобрали всю эту ситуацию, я рассчитываю на твоё благоразумие, Цзыюань. Сядь. Юй Цзыюань вздрогнула. На мгновение показалось, что она собирается возразить, но силы, или ярости, на это уже не осталось. Она пошатнулась, словно ступала по зыбкой почве, и медленно направилась к своему месту. Лишь опустившись на подушки, она осознала, что сжимает пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Только тогда Жохань двинулся. Он шёл неторопливо, с той выверенной уверенностью, что принадлежит человеку, привыкшему к тому, что пространство уступает ему дорогу. Ни суеты, ни спешки — лишь присутствие, плотное и неоспоримое. Так шёл глава великого клана. Так шёл Верховный заклинатель, перед которым склонялись — даже когда ненавидели. Подойдя к столу, он остановился рядом с Вэй Усянем. На долю секунды зал замер. Жохань наклонился и демонстративно, открыто, без малейшей попытки смягчить жест, поцеловал Усяня в макушку. Коротко, почти буднично. Как отмечают своё. Как подтверждают принадлежность. Потом он взял алую ленту — не снял, не попросил, а именно стащил — и, сев на подушки, положил её поперёк стола по правую руку от себя. Символ был ясен каждому, кто хоть немного понимал порядок мира. Вэй Усянь не шелохнулся. Лишь уголок губ дрогнул, то ли в усмешке, то ли в принятии неизбежного. Лань Цижэнь тяжело выдохнул и прикрыл глаза, словно собираясь с терпением. — Ты мог бы быть менее демонстративным, — сказал он устало. Если кто-то заметил, как дёрнулся его глаз — значит, смотрел слишком внимательно. Жохань откинулся чуть назад, явно довольный произведённым эффектом. — Боюсь, это было бы слишком скучно и неинтересно. — Действительно, — сухо отозвался Лань Цижэнь. — Как я мог забыть. Показывает — не говоря. Внушает — не приказывая. Жохань рассмеялся — низко, открыто, без тени извинений. Он поднял чарку вина и легко отсалютовал ею: — Именно так, мой старый друг. Чарка звякнула о стол. — Именно так. — Думаю мы готовы продолжать наше чтение, — взял слово Вэнь Сюй. — Наследник Цзинь, не могли бы вы продолжить? — В-вполне.

Злость

В ту же секунду Цзинь Лин, не приходя в сознание, внезапно принял сидячее положение. Не открывая глаз, он неуклюже поднялся на ноги, покуда двое мужчин за ним наблюдали. Вэй Усянь заинтересовался, что же юноша предпримет дальше, поэтому не остановил Цзинь Лина, когда тот медленно прошествовал мимо, сделал большой шаг вперёд и зашёл обратно в стену, где стоял ещё совсем недавно. Юноша вытянул руки вдоль тела, приняв прежнюю позицию, и замер. Вэй Усянь вновь вытащил Цзинь Лина из стены, одновременно и удивляясь происходящему, и находя это забавным. Он только-только собрался сказать Лань Ван Цзи, что лучше бы им не задерживаться здесь надолго, как вдруг в ужасе вздрогнул, услышав вдалеке разъяренный лай собаки. С тех пор как они скрылись за стенами каменной крепости, чёрная собака-оборотень вела себя весьма воспитанно, смиренно сев у входа и помахивая хвостом. С жалобным и взволнованным видом она покорно ждала, пока ей вернут хозяина, потому больше не выла и не гавкала. Однако сейчас лай стал ещё яростнее, чем ранее. Лань Ван Цзи произнёс: — Снаружи что-то происходит. Он потянулся за Цзинь Лином, но Вэй Усянь опередил его, взвалив юношу себе на спину: — Пойдём проверим! Мужчины поспешно вернулись тем же путём, что и пришли. Склонившись, они вышли наружу и увидели, что собака-оборотень стоит к ним спиной, и с глухим рычанием скалит зубы в определённом направлении. Вэй Усянь держался изо всех сил, однако всё же не смог совладать с собой и, услышав рычание, невольно попятился. Собака обернулась, заметила на его спине Цзинь Лина и тотчас же во весь опор пустилась к Вэй Усяню, заставив того издать истошный вопль ужаса. К счастью, Лань Ван Цзи был настороже и мгновенно преградил псу путь, закрыв Вэй Усяня своим телом как раз в тот момент, когда тот почти сбросил Цзинь Лина. — Не понимаю как ты можешь так сильно бояться собак, — пробормотал Цзинь Цзысюань, не отрываясь от страниц. — Это никогда не понять, — отозвался Цзян Чэн рассеянно. Его взгляд так и не оторвался от Вэй Усяня. Тот сидел, не двигаясь с места, и снова и снова проводил пальцами по волосам, машинально, бессмысленно. Он просто рассчёсывал их пальцами. Раз за разом. Без остановки. Будто это было единственным действием, которое позволяло ему оставаться здесь и сейчас. И Цзян Чэн смотрел. Смотрел слишком долго, слишком внимательно, будто надеялся разглядеть в этом действие… что-то. Смотрел на Вэй Усяня — на того самого, что только что, в очередной раз, позволил себе невозможное и вышел из этого победителем, получил то, что казалось невозможным. Смотрел на Не Хуайсана, их общего друга, который занял сторону Вэй Усяня, как будто даже и не думал о другом. Смотрел на мать, что не унималась, словно сама ярость держала её на ногах, и, как всегда, всё это было из-за него. Из-за Вэй Усяня. А он сам? Он просто сидел. Смотрел. Молчал. И с внезапной, болезненной ясностью Цзян Чэн понял, что делает ровно то же, что и его отец. Сидит. Смотрит. Мысль обжигала. Он ненавидел это сходство. Ненавидел себя за это. Он не заметил, как в его руку вцепилась Яньли. Её пальцы сомкнулись резко, почти судорожно, ногти впились в кожу, причиняя боль. Когда она успела накрасить ногти? Мысль возникла нелепо, не к месту. Раньше сестра никогда этого не делала. Никогда. А теперь… да. И пусть это не кричащий алый или насыщенный чёрный. Всего лишь спокойный, почти не заметный бежевый. Но всё же. Даже Яньли решила действовать. Он опустил взгляд на их сцеплённые руки. Боль от ногтей была настоящей, пожалуй единственно, что его вырывало из этого вязкого ощущения застоя. Собака-оборотень замерла как вкопанная, вновь зажав хвост между лап. Теперь мужчины поняли, почему собака не высовывала язык, шумно дыша — из её пасти что-то торчало. Лань Ван Цзи склонился над ней, вытащил из зубов пса кусок ткани и передал Вэй Усяню. Это оказался обрывок одежды. Похоже, что кто-то бродил поблизости, а может шпионил за ними и при этом вызывал подозрения, поэтому лай собаки-оборотня стал таким враждебным. Вэй Усянь заключил: — Они не могли уйти далеко. В погоню! Однако Лань Ванцзи ответил: — В этом нет нужды. Я знаю, кто это был. Вэй Усянь произнёс: — Я тоже знаю. Это те же люди, что распускали слухи о хребте Синлу, запустили сюда ходячих мертвецов, соорудили лабиринт и построили каменные форты. И не забывай про сабли. Но если мы не отправимся в погоню сейчас, то потом их будет весьма непросто отыскать. Лань Ванцзи сказал: — Я отправлюсь один. А ты с Цзинь Лином?.. Вэй Усянь ответил: — Я отнесу Цзинь Лина вниз и доставлю в Цинхэ, мы остановимся неподалёку от места, где мы встретили шарлатана. Увидимся там. Разговор вышел весьма стремительным. Лань Ван Цзи на мгновение засомневался, но Вэй Усянь быстро добавил: — Иди же! Лишняя секунда промедления, и они скроются без следа. Я буду на месте! Услышав его «Я буду на месте», Лань Ван Цзи бросил на Вэй Усяня внимательный взгляд и, не проронив больше ни слова, двинулся в путь. Тем временем собака, поняв, что опасность миновала, приготовилась вновь напрыгнуть на Вэй Усяня. Тот немедленно завопил: — С-с-с-стой! Забери с собой собаку! Забери её от меня!!! Лань Ван Цзи пришлось вернуться. Он повелительно посмотрел на собаку-оборотня, и та, не осмеливаясь выказывать неповиновения, потрусила за Лань Ван Цзи, временами потявкивая и смущённо оглядываясь на Цзинь Лина. Вэй Усянь утёр со лба капли пота, ещё раз взглянул на хоровод белокаменных фортов, взвалил Цзинь Лина на спину и отправился вниз с хребта Синлу. День клонился к закату. Мужчина с юношей в бесчувственном состоянии на спине, оба заляпанные грязью и немало потрёпанные, притягивали взгляды праздных зевак. Вэй Усянь вернулся на улицу, на которой Цзинь Лин натравил на него собаку-оборотня, и отыскал постоялый двор. На деньги, ранее добытые у Лань Ван Цзи, Вэй Усянь приобрёл два комплекта новых одежд и снял комнату. Сначала он стащил с юноши одеяния с вышитым пионом «Сияние средь снегов» — клановым узором его ордена, что пришла в негодность после захоронения Цзинь Лина в стене, потом принялся за обувь. И тут Вэй Усянь вдруг застыл. На голени Цзинь Лина показалась какая-то тень. Вэй Усянь присел у кровати, закатал штанину юноши и обнаружил, что это вовсе не тень, а чёрный кровоподтёк. Более того, он не был последствием травмы — на ноге разместилась проклятая метка. Подобную отметину оставляли твари на своих добычах. Её появление означало, что жертва перешла дорогу существу исключительной зловредности, и уж если на теле вырисовывался подобный знак, то тварь непременно найдёт несчастного, возможно, через много лет, а возможно, сегодня ночью. В лучшем случае тварь отрывала поражённую конечность, а в худшем — просто убивала жертву. — Что это за метки? — потребовала ответа Цзян Яньли, бросая яростный взгляд на Вэй Усяня. — Чжуйхунь-инь, — произнёс он ровно, — отвратительная метка. Он помедлил, будто подбирая слова, а затем продолжил: — В некоторой степени это отпечаток на сущности жертвы, как клеймо, если хочешь. Простым очищающим ритуалом её не снять. Чжуйхунь-инь показывает где находится добыча, либо же призывает саму добычу к тому, кто её поставил. Поставить её может существо порождённое массовой гибелью, предательством или иным тяжким грехом. — И как от неё избавиться? — Долгий ритуал, — в этот раз отвечал уже Лань Сичэнь. — Но даже он не снимает метку, лишь ослабляет её. Он сложил руки перед собой, голос его оставался ровный. — Су-чэн: цзин-ту и: проводится в шесть этапов, которые занимают пятьдесят дней. В первый этап меченного изолируют на семь дней, за это время меченый должен быть полностью спокоен, не выходить за пределы ритуального зала. Второй этап проводиться ночью, между третьей и пятой стражей, омывается, в нашем случае, нога проточной водой со смесью пепла благовоний и солью, не знавшей огня, зачитываются имена предков, для усиления связи с родом и их защитой. В третий, вокруг метки наносится печать с помощью киновари и крови заклинателя. Один из самых болезненных этапов. На четвёртый этап нужно три дня, здесь держится пост, только вода и рис, никаких разговоров, никаких тренировок. На пятый этап, на рассвете четвёртого дня поста, отмеченный делает первые семь шагов босиком по чистой земле. Один шаг — одна мантра. Шестой самый долгий, он производится через сорок девять дней. Выполняется при условии, что метка побледнела, не растёт и не реагирует на ци. На неё наносится печать и носится постоянно. Сичэнь поднял взгляд: — Лишь тогда ритуал считается успешным. — А если нет? — А если нет, — Лань Цижэнь постучал пальцем по столу, — ритуал проводится заново. Успешность ещё ниже, но не нулевая. — И нет никаких других вариантов? — Нет, дева Цзян. У Цзинь Лина почернела уже вся нога, и метка продолжала ползти вверх. Вэй Усянь никогда не видел таких тёмных и покрывающих столь большую площадь отметин. Чем дольше он смотрел, тем мрачнее становилось его лицо. Он оставил в покое ногу Цзинь Лина и раскрыл его нижние одежды. Убедившись, что живот и грудь юноши не задеты, Вэй Усянь издал слабый вздох облегчения. В ту же секунду Цзинь Лин открыл глаза. — Неловко получилось, — пробормотал Вэй Усянь. — Бедный ребёнок, сначала пострадал непонятно от чего, затем приходит в сознание полуголым с посторонним парнем, — пробормотала Вэнь Цин, скосив взгляд, добавила, — безумным парнем. — Хей! — воскликнул Вэй Усянь, тут же оживившись. — Ты оскорбляешь меня в лучших чувствах. — Безумия? — приподняла целительница бровь, как умела только она. — Ох, простите великодушно. Не хотела Вас оскорбить. — Язва, — беззлобно бросил Вэй Усян, протягивая руку и стаскивая с тарелки Не Хуайсана какую-то булочку, получив за это тычок веером под бок. — Не жадничай! Вредина. — Буквально перед тобой стоит целая тарелка паровых булочек. Почему обязательно брать с моей тарелки. Усянь уже жевал, с самым честным выражением лица. — Так вкуснее. — Вэй-сюн, — вздохнул наследник Не, открывая веер, — буду вынужден согласиться с целительницей Вень. Ты безумен. — Не-сюн, мой дорогой друг, — отозвался Усянь с набитым ртом. — Ты только сейчас это понял? — Скорее лишний раз в этом убедился. На это Вэй лишь фыркнул. Поначалу он лежал в смятении, но свободно гуляющий по полуобнажённому телу холод отрезвил юношу, потому Цзинь Лин откатился в сторону, вскочил и, залившись румянцем, проревел: — Т-т-ты что делаешь?! Вэй Усянь ухмыльнулся: — О, глядите-ка, очнулся! Цзинь Лин выглядел чрезвычайно напуганным. Он торопливо запахнул нижние одежды и в ужасе вжался в угол кровати: — Что тебе от меня нужно?! Где моя одежда?! Где мой меч?! Где моя собака?! Вэй Усянь ответил: — Я как раз собирался одеть тебя. Он говорил ласково и заботливо, словно бабушка, которая хотела надеть на своего любимого внучка курточку потеплее, однако Цзинь Лин с всколоченными волосами впечатался в стену: — Я не обрезанный рукав!!! Вэй Усянь радостно воскликнул: — Надо же, какая удача! А я — да!!! Цзинь Лин так отчаянно сцапал меч, лежащий подле кровати, словно сделай Вэй Усянь хоть шаг вперёд — и юноша, не раздумывая, умертвит его, а затем покончит жизнь самоубийством в доказательство своей целомудренности и чистоты. Вэй Усянь усилием воли заставил себя прекратить хохотать и, держась за живот, произнёс: — Чего ты боишься? Это же просто шутка! Я, не щадя живота своего, освободил тебя из стены и принёс сюда, и вот она — твоя благодарность. Цзинь Лин всё же умудрился второпях пригладить рукой растрёпанные волосы и принять более благопристойный вид, продолжив разъяряться: — Если бы не это обстоятельство, т-т-т-то за то, что ты посмел снять с меня одежду, т-т-т-ты бы уже подвергся смерти десять тысяч раз! Вэй Усянь ответил: — Вот уж увольте. Умереть один раз мне хватило с лихвой. Ну всё, всё. Опусти меч. Всё ещё растерянный, Цзинь Лин послушался и сложил оружие. — Даже не знаю, чему больше удивляться, — пробормотал Не Минцзюэ, заметив любопытные взгляды, пояснил. — Не то бурной реакции юноши, не то столь заботливому поведению господина Вэя... — восклицание от него же “Я могу быть заботливым!” Минцзюэ проигнорировал… — Не то его “шуткам”, не то тому, как он быстро успокоил Цзинь Лина. Не говоря уже о том, что тот очень любит угрожать тысячей смертей. — Стоит встать на защиту молодого господина Цзинь. Проснулся он явно в довольно компрометирующей обстановке. — И стоит добавить, что его воспитание… возможно, немного пострадало. — Если вы, целительница Вэнь, думаете, что он единственный из наследников, у кого страдает воспитание, а вследствие и поведение, то вы ошибаетесь. — Учителю Лань это виднее. — Пожалуй, так и есть. Но стоит признать. Не смотря на некоторое неподобающее поведение Вэй Усянь действует со знанием дела. Проверил серьёзность опасности и постарался успокоить юношу... пусть и своеобразным образом. Почему вы все так на меня смотрите? — Вы только что похвалили меня! — Как бы я к вам не относился, я не могу не оценить смысла вашего поведения. А здесь он позаботиться о здоровье пострадавшего ребёнка. Спешу отметить, что не в первый раз. Не стоит считать меня Ячши. — Ну что Вы, учитель. Не в коем разе. — И почему я тебе не верю? — Потому что вы меня хорошо знаете! — развеселился Усянь. — Не то, чтобы это было достижением. Несмотря на то, что при исполнении «Расспроса» душа Цзинь Лина уже покинула тело, и потому он многое не мог воспроизвести в памяти, юноша всё же смутно помнил лицо того, кто вырыл его из земли, всю дорогу с хребта Синлу нёс его на спине и доставил сюда. Оказавшись погребённым в стене, он ещё некоторое время находился в сознании, в полной мере ощутив весь ужас и безнадёжность. Юноша никак не мог ожидать, что его спасителем из стены, от этих ужаса и безнадёжности, в конце концов, окажется человек, к которому он питал отвращение с момента их первой встречи. Цвет его лица менялся от белого к красному и обратно, мысли охватила сумятица, а голова кружилась. Тут взгляд Цзинь Лина упал на окно, и он в испуге заметил, что на улице уже темнело, а на небо высыпали редкие звёзды. По стечению обстоятельств Вэй Усянь как раз в этот момент наклонился, чтобы поднять новые одежды, упавшие на пол. Цзинь Лин же соскочил с кровати, натянул обувь, схватил свою верхнее одеяние и вылетел из комнаты. Вэй Усянь надеялся, что, попав в столь серьёзную передрягу, Цзинь Лин хотя бы немного побудет не таким прытким, но кто бы мог подумать, что юноша в силу возраста окажется столь живучим, что тут же вскочит на ноги, как ни в чём не бывало, и в мгновение ока растворится за порогом, подобно порыву ветра. Вэй Усянь вспомнил о проклятой метке на ноге Цзинь Лина, представлявшей собой далеко не пустяк, и крикнул ему вслед: — Зачем ты убегаешь?! Вернись! Цзинь Лин на ходу нацепил на себя помятые и испачканные в грязи одежды ордена, выкрикнув в ответ: — Не смей меня преследовать! Поступь его была лёгкой, а сам юноша длинноногим, потому в несколько больших шагов сбежал по лестнице постоялого двора и выскочил наружу. Вэй Усянь пробежал за ним несколько улиц и окончательно потерял юношу из виду. Он немного побродил в поисках Цзинь Лина, пока совсем не стемнело и случайные прохожие почти перестали попадаться на пути. Вэй Усянь скрежетал зубами от досады: — Да что же это такое! Какое же всё-таки несносное дитя! Оказавшись в столь безвыходном положении, он уже было опустил руки, как вдруг с дальнего конца улицы послышался рассерженный голос молодого мужчины: — Стоит сказать тебе хоть слово, как ты тут же испаряешься. Ты что, юная госпожа? С каждым днём твой нрав становится всё дурнее и дурнее! Цзян Чэн! Вэй Усянь торопливо юркнул в ближайший переулок. Через мгновение раздался голос Цзинь Лина: — Я уже вернулся, целый и невредимый. Хватит меня отчитывать! Выходит, Цзинь Лин прибыл в Цинхэ не один. Впрочем, ничего удивительного: в прошлый раз, на горе Дафань, тоже появился Цзян Чэн, желающий помочь племяннику, так почему бы ему не явиться и в этот раз? Однако, судя по всему, в Цинхэ между ними разгорелась ссора, потому Цзинь Лин отправился на хребет Синлу один. Тогда становилась ясна и причина, по которой юноша так поспешно бежал: наверняка Цзян Чэн пригрозил Цзинь Лину расправой, если тот не вернётся до наступления темноты, или что-то в этом роде. Цзян Чэн воскликнул: — Невредимый? Ты выглядишь так, будто извалялся в грязной канаве и при этом говоришь, что ты невредимый! Тебе не стыдно носить ученические одеяния своего ордена в таком виде?! Сейчас же иди переоденься во что-нибудь другое! И объясни, наконец, во что ты влез? Цзинь Лин нетерпеливо бросил: — Я же сказал, что никуда не лез! Я бродил по лесу, и все без толку, а потом ещё и споткнулся. Ай! — Он воскликнул: — Не тащи меня так! Мне не три года! Цзян Чэн сурово оборвал его: — И ты думаешь, что я больше не смогу задать тебе трёпку? Заруби себе на носу: будь тебе хоть тридцать, я всё равно буду тебя таскать, если понадобится. И в следующий раз, если вздумаешь удрать без спроса, познакомишься с кнутом! Цзинь Лин сказал: — А я потому и пошёл один, что не хотел ничьей помощи или нравоучений! Вэй Усянь подумал: «Не знаю, как там с остальным, но, сравнив нрав Цзинь Лина с нравом юной госпожи, Цзян Чэн явно попал в точку». Цзян Чэн произнёс: — Ну так и что? Ты что-то поймал? И где собака-оборотень, что подарил тебе младший дядя? Лань Чжань прогнал её куда подальше. Однако стоило Вэй Усяню подумать об этом, как с другого конца переулка послышался уже знакомый лай. Вэй Усянь в то же мгновение изменился в лице, а затем ноги сами понесли своего хозяина из укрытия, будто в него выпустили отравленную стрелу. Чёрная собака-оборотень на всех парах пронеслась по переулку, обогнала Вэй Усяня и кинулась Цзинь Лину под ноги, принявшись любовно обмахивать того хвостом. Появление собаки в этих местах означало, что Лань Ванцзи, вероятнее всего, уже поймал шпионившего за ними у каменной крепости, и теперь, должно быть, направлялся на оговоренное место встречи. Но сейчас Вэй Усяню было недосуг думать о подобных вещах. Свой короткий побег он закончил прямо перед носом Цзян Чэна, Цзинь Лина и группы адептов Ордена Юньмэн Цзян. На мгновение повисла тишина. Вэй Усянь воспользовался заминкой, повернулся и бросился наутёк. Однако уже через несколько шагов он услышал за спиной шипящий звук, и фиолетовая молния, подобно ядовитой змее, обвилась вокруг его голени. Всё его тело, с головы до ног, мгновенно охватили онемение и боль, сзади резко рванули, и Вэй Усянь кулем свалился на землю. Затем ткань одежды на груди стянуло — кто-то подошёл к нему и поднял за шиворот. Вэй Усянь тут же потянулся за мешочком-ловушкой для духов, но его успели опередить. Цзян Чэн проволок его пару шагов, дошёл до ближайшей двери и пинком открыл деревянную щеколду, что была уже наполовину задвинута. Хозяин уже собирался закрываться на ночь. Однако, увидев, как к нему силой ворвался роскошно одетый мужчина с мрачным лицом, тащивший за собой какого-то человека и, казалось, готовящийся выпотрошить свою жертву прямо здесь и сейчас, трактирщик пришёл в такой ужас, что не осмелился подать голоса. Один из адептов подошёл и что-то прошептал ему на ухо. Получив в ладонь несколько серебряных, хозяин поспешно исчез в задней части дома и больше и носу не казал. Адепты Юньмэн Цзян, не нуждаясь в дополнительных указаниях, незамедлительно покинули лавку и рассредоточились по периметру так плотно, что и мышь не проскочит. Всё это время Цзинь Лин стоял в стороне и словно хотел что-то сказать, но был слишком ошеломлён происходящим. Цзян Чэн свирепо бросил ему: — Я разберусь с тобой позже. Жди здесь! — Не знаю чему больше поражаться... — начал было Не Минзцюэ, упрямо смотря в одну точку. — Брат, — лениво перебил его Не Хуайсан, прикрывая улыбку веером, — ты повторяешься. Минцзюэ коротко посмотрел на него, но спорить не стал. — Ничего не могу с собой поделать. Поведение…— он сделал паузу, подбирая слово. — Всех... ввергает в шок. Особенно поведение наследника Цзян. — Вернее главы Цзян, — поправила Вэнь Цин. — Но вы абсолютно правы. Совершенно недопустимое поведение. — Не то, чтобы "недопустимое поведение" было чем-то новым, — скосил взгляд глава Цзинь на Вэй Усяня. Тот сидел, слегка подавшись вперёд, и снова — или всё ещё? — перебирал пальцами собственные волосы, будто это было единственное, что занимало его по-настоящему. Пряди тёмного шёлка скользили между пальцев, ловя свет жемчужин. — Только вы забываете, что Цзян Чэн является наследником Ордена, тогда, как Вэй Усянь имеет статус адепта. И-то, даже с ним проблемы, раз мадам Юй часто дискредитирует это. — Что, спешу заметить, является хорошим вопросом, — заметил Вэнь Жохань, стряхивая незаметные пылинки с колена. — Почему такое поведение допустимо в клане Цзян. Что-то я не слышал, чтобы молодой Господин был объявлен как наследник клана Мэйшань Юй. — Не совсем понимаю о чём вы, глава Вэнь, — смущённо спросил Цзинь Цзысюань. — А я о том, наследник Цзинь, что поведение, как наследников, так и многих адептов, зависит от принадлежности к определённому Ордену. Самый яркий пример Лань, — взгляд Вэнь Жоханя скользнул к Лань Цижэню. — Вы, юноша, можете себе представить, чтобы Лань Цижэнь бегал по крышам и проносил вино тайком, как делал это Вэй Усянь? — в зале послышались небольшие смешки. — Напоминаю, что девиз ордена Гусу Лань — "Будь праведным". Судя по вашему выражению лица, вы даже не допускаете подобной мысли, — Цзысюань действительно не допускал. — Вот так и сказывается воспитание, — заключил Жохань. — Через ценности его клана в общем и семьи в частности. Он сделал паузу. Медленно поднёс чашу с Хуанцзю к губам, позволил себе небольшой глоток, и давая время своим словам осесть и проникнуть в сознания находящихся рядом заклинателях. — Так вот, девиз Ордена Цзян является "Стремись достичь невозможного", — его голос стал чуть тише. — Давайте порассуждаем. Что вы, наследник Цзинь, понимаете под этим девизом? В конце концов, ваша невеста из этого Ордена. Не рассчитывающий, что его втянут в дискус, Цзинь Цзысюань медленно закрыл книгу, аккуратно заложив страницу пальцем. — Стремление к развитию, — начал он осторожно. — К преодолению пределов. К тому, чтобы не останавливаться на достигнутом. — Обтекаемо, — мягко заметил Жохань. — Это девиз амбиции, — продолжит Цзысюань уже увереннее. — Он говорит о силе воли и готовности идти дальше. — А ещё? Юноша задумался, собираясь с мыслями. — Это... идеологический риск: миссия преодоления, ценность воли и упорства, в некоторой степени, романтический идеал дерзновения. По итогу выходит — стремление расширять границы возможного через усилие и единство. — Именно, — удовлетворённо кивнул Жохань. Он перевёл взгляд на Цзян Чэна. Тот сидел неподвижно. Пальцы его были сжаты так сильно, что побелели костяшки, а лицо словно камень. — "Невозможное" редко достигается через покорность. И уж точно не через бездействие. Орден формирует характер. Если Гусу Лань воспитывает праведность и сдержанность, то Юньмэн Цзян — дерзость, упрямство стремление выйти за пределы "нормы". Вопрос лишь в том, кто управляет этим стремлением. Взгляд скользнул от Цзян Чэна к Вэй Усяню. Тот, до этого лениво играющий прядью волос, чуть приподнял голову. В уголках его губ мелькнула привычная насмешливая улыбка. — Хочешь сказать, — лениво потянул последний, — что я слишком буквально понял девиз? Несколько человек невольно улыбнулось. Цзян Чэн поднял глаза, в которых плескалась обида, злость, может быть, боль. — И вы считаете, что понимаете, кто есть кто? — спросил он глухо. — Я считаю, что невозможного достигает тот, кто готов заплатить за него, — Жохань вновь замолчал, приложившись к вину. А после продолжит. — Но не об этом сейчас. Кто помнит девиз Мэйшань Юй? — "Справедливость устанавливаем мы, меру закона определяем мы," — прозвучал ответ тут же. — Верно, — Жохань слегка наклонил голову. — Что вы понимаете под этим девизом, Лань Сичэнь? — Для начала я углубился бы в историю. Мэйшань Юй с давних времён являлся Орденом Правосудия. Веками клан служил стражем равновесия. Судьи столь великого Ордена путешествовали по всему Цзянху, разбирая споры и наказывая нарушителей, и изгоняли нечисть. В те, далёкие, времена их решения не оспаривались, а имя внушало только уважение.       К сожалению, когда лес большой — в нём водятся любые птицы. Так в Мэйшань и начались перемены. На пост главы Ордена взошёл Юй Вэньсюань — талантливый, но честолюбивый заклинатель. Поначалу он поддерживал традиции предков, но постепенно его амбиции взяли верх. Он стал использовать положение Ордена не ради справедливости, а ради власти. Манипулировал решениями, подменял улики, принимал взятки.       Пожалуй, падение Ордена стало очевидным в деле клана Линь, — продолжил Сичэнь. — Этот род был известен своими исследованиями в области духовной алхимии. Их обвинили в использовании запретной магии крови. По решению Мэйшань Юй весь клан был приговорён к изгнанию и лишению духовной силы. Среди изгнанных был молодой заклинатель Линь Сюэ, чудом избежавший наказания. Годами он собирал доказательства и на одном из Собрании Великих Орденов он предоставил их. Юй Вэньсюань был разоблачён. Его изгнали из рода с позором. Сам Орден лишился права участвовать в судебной системе Цзянху, — он слегка склонил голову в сторону Вэнь Жоханя. — После этого титул высшей судебной инстанции был передан вашему клану, глава Вэнь. Жохань едва заметно улыбнулся.        — А теперь вернёмся к девизу, — продолжил Сичэнь. — Изначально он лишь обозначал функцию Ордена: право устанавливать справедливость и определять меру закона. Отсюда и черты, которые воспитывались в членах клана — ответственность, беспристрастность, твёрдость принципов. Однако после падения клана смысл девиза изменился. Теперь он звучит почти как насмешка. Или как предупреждение. Он стал ассоциироваться с чрезмерным самомнением, негибкостью, надменностью и цинизмом. Вэнь Жохань тихо постучал пальцем по столу. — Отличный экскурс в историю, наследник Лань. И весьма точное аналитическое наблюдение. А теперь поразмыслим о поведении наследника Цзян. Под какой девиз он больше подходит? — не получив ответа, Вэнь Жохань продолжил. — Вот так и получается, номинально он наследник Цзян, по духу — наследник Мэйшань. И ладно бы, если бы у Юй Цзыюань было два сына. Тогда каждого можно было бы направить по разным путям, закрепить за разными кланами. Хотя и здесь возникает вопрос — каким образом, если у Мэйшань уже есть свой законный наследник… — он наклонил голову. — Но это не так. Всего один сын. И одна дочь. Дочь уходит в другую семью. Сын обязан возглавить Юньмэн Цзян, — Жохань замолчал, словно что-то просчитывая. — Хотя... Хотя. Хм... Если рассматривать это как долгосрочную стратегию... — продолжил он уже медленнее, — то картина выглядит иначе. Юй Цзыюань, вступая в брак, не меняет фамилии. Сохраняет влияние своей девичьей семьи. Воспитывает сына в духе клана Мэйшань. Формирует его ценности. Очень сложно, но не невозможно, чтобы один Орден со временем поглотил другой. Кто кого — решайте сами. Суть остаётся одна — два клана объединены в один, а сын стоит во главе, — Жохань взглянул на госпожу Юй с небольшим уважением. — А ты не настолько дура, как мне казалось. Моя ошибка. Юй Цзыюань мгновенно ощетинилась, словно змея, которой наступили на хвост. — Тебе со своим величием и теориями заговора в голову вода попала явно, — ощетинилась упомянутая. Жохань тихо рассмеялся. — Мне? — Вэнь Жохань слегка подался вперёд, опершись логтём о стол. — Если уж хочешь послушать ещё немного моей “воды из головы”, то я могу порассуждать на тему того, почему Фэнмянь ведёт себя как овощ? — в зале кто-то резко вдохнул. — Мы с ним, конечно, последние годы не были близкими друзьями, — продолжил он почти задумчиво. — Но ещё лет пятнадцать назад он спорил со мной похлеще, чем Не Минцзюэ сейчас, — Вэнь Жохань слегка прищурился, глядя на Юй Цзыюань. — Так скажи… чем ты его опаиваешь? Все присутствующие уставились на неё. Юй Цзыюань лишь коротко фыркнула, словно ей задали глупейший вопрос. — Совсем заигрался в свои игры, Вэнь Жохань. Везде ищешь то, чего нет. — Ой ли? — он улыбнулся лукаво, почти добродушно. — Тогда госпожа Юй, думаю, не будет против, если его здоровье проверит… — он чуть повернул голову, — не постесняюсь сказать, одна из лучших целительниц этого поколения. Да и прошлого, чего уж греха таить. — С чего бы главе Цзян доверять целительнице Вэнь? — разозлилась Юй Цзыюань. — С того, — невозмутимо произнесла Вэнь Цин, поправляя верхний слой своего алого халата, — что для целителей нашего клана действует запрет на причинение вреда. Она делала это так спокойно и торжественно, что создавалось странное ощущение: следующим логичным шагом могла стать либо лекция о медицине… либо хладнокровное убийство. И вот чьё именно — оставалось лишь гадать. — Вы ведёте себя так, будто категорически против любой проверки здоровья своего супруга, — её прищуренные глаза чуть сузились. — Вам есть что скрывать? — Что-то я сомневаюсь, что вы дадите целителю другого ордена проверять своего главу, — процедила Юй Цзыюань. — Просто потому, — ответила Вэнь Цин так же спокойно, — что лучшие целители находятся именно в его ордене. — Не слишком ли самодовольно? — Ни капли. — В любом случае, — уже сквозь зубы цедила мадам Юй. — К мужу я вас не подпущу. — Как пожелаете, мадам Юй. И тут её губы едва заметно изогнулись. Улыбка была тонкой, холодной и хищной — такой, какую умели только Вэнь. — Возвращаясь к теме истории орденов и прочего. Насколько мне известно, дева, входящая в семью Цзян, всегда обрубала связи со своей родной семьёй. Так почему же вы носите фамилию своих родителях при живом муже? Почему сын так похож на члена клана Юй? Почему глава Цзян… сам на себя не похож? Почему вы так упорно унижаете Вэй Усяня? Про поведение девы Цзян сказать пока можно немного… но и так возникает слишком много вопросов. Юй Цзыюань медленно поднялась. — Не думаешь ли ты, маленькая дрянь, — прошипела она, — что тебя это не касается? Вэнь Цин безразлично пожала плечами. — Здесь всплывает информация, которую её носители не хотели бы открывать перед посторонними и не хотели бы, чтобы это обсуждали другие, но выбора у них нет. Мы все здесь заложники ситуации, — она оглядела присутствующих. — Убить мы друг друга не можем. Так почему бы не поднимать вопросы, которые важны для будущего мира? Считаю, что физическое и душевное благополучие важно для глав и их наследников. — Дрянная девчонка, сказано тебе — не лезь куда не просят. — Дорогая мадам Юй, — тихонько привлёк к себе внимание Вэй Усянь. — Если до этого вы могли отбрехаться, то сейчас ваши действия слишком подозрительны. Стоит ли нам переживать? Что вы могли сделать с главой Цзян, если вам достаёт смелости пренебрежительно относиться к своей новой семье и показывать это всем вокруг. Почему вы так себя ведёте и позволяете оскорблять уважаемую целительницу? — Что ты себе позволяешь? — продолжала шипеть Юй Цзыюань, но уже нависая над двумя юношами, Вэй Усянем и Не Хуайсаном. Не дожидаясь ответа, она замахнулась для удара. События развернулись мгновенно. Братья Вэнь вскочили со своих мест почти одновременно, обнажая мечи — шутка ли, такой скандал, нападение на того, кого выделил Верховный заклинатель — их отец. Вэнь Сюй успел подметить краем глаза холодный блеск игл — А-Цин успела достать их из рукава. А-Нин сидел вцепившись с сестру, прячась за её боком и утыкаясь в плечо своим лбом. Бедный ребёнок, слишком много потрясений. Их отец, сильнейший боец современности, встал так плавно и скоро, что движение почти невозможно было уловить. Не было заметно, как он из одного состояния, сидевшего и расслабленного, перетёк в другое, опасно сверкая своими глазами за спиной глупой женщины, приставляя к её горлу любимый кинжал. Одновременно с этим вскочил Не Минцзюэ. Его сабля с резким звоном вышла из ножен. Он шагнул вперёд, заслоняя младшего брата. А тот, не будь дураком, утащил за собой Усяня. — Ты явно стала страдать слабоумием, Юй Цзыюань, — разгневанный глава Не, ногой отшвырнул тяжёлый стол в сторону, чтобы тот не мешал движению, и крепче сжал рукоять сабли. — Что с тобой происходит? — Нечего лезть куда не просят. — Так значит тебе, действительно, есть что скрывать, — скривился главе Не. — Прошу целительницу Вэнь и учителя Лань взяться за осмотр главы Цзян. Юй Цзыюань, ты с места не сдвинешься боле. — Сюй, Чао, — позвал уже Вэнь Жохань, не сдвигаясь ни на цунь. — Взять под охрану мадам Юй. Глаз не спускать. Глава Не, вам стоит успокоится, давление Ци от вашей сабли вредит вашему брату. Посмотри назад. И только сейчас Не Минцзюэ обратил внимание на собственного брата, который задыхался, цепляясь за своего друга, а тот стоял с выпрямленной спиной, да пристально смотрел на ту, кто его, хоть как-то, но растила. — Вы ревнуете, — удивлённо проговорил Вэй Усянь. Он перевёл свой взгляд на друга по правую руку от себя, тому, всё ещё, было плохо. Усянь обнял молодого человека, закрывая тому рот и нос своей рукой, и прижимая к своей груди. — Уберите саблю, Не Минцзюэ. Вы излучаете не то, чтобы тёмную, но явно травмированную Ци. Она вредит. Позже я посмотрю, что не так с вашим оружием, но сейчас прошу успокоиться. — Ревную? Я?! — закипала Юй Цзыюань, окружённая двумя поколениями клана Вэнь. К её горлу всё ещё был приставлен холодный металл кинжала, а сзади чувствовался жар тела. Она невольно сглотнула и отступила назад. Младшие Вэнь, держа мечи в поднятых руках, приставленных к шее женщины, совершенно не задевая руки отца, шагнули вслед за шагом заклинательницы, образуя плотный треугольник. — Я тебе ещё тогда давно говорил, усмири свою гордыню. А-Цин, Цижэнь, что вы там нашли? — Последствия странного обряда, — сквозь зубы говорила Вэнь Цин, насильно укладывая на спину Цзян Фэнмяна, попутно отталкивая мешающих Цзян Чэна и Цзян Яньли. — Учитель Лань, у вас не найдётся какой-нибудь мелодии на разрушение? Или здесь наоборот, на исцеление нужно? Ничего не понимаю. Ци циркулирует как надо, но в тоже время... не так. Целительница считала удары сердца, проверяла как течёт ци по меридианам. Всё работало как надо. Она не могла найти к чему придраться. Но годы практики, месяцы проведённые рядом со Старейшиной, недели рядом с Призрачном генералом и дни с отчаянным молодым заклинателем, жертвующим своё ядро, всё это говорило о том, что что-то не так! Но где? — Сожалею, целительница Вэнь, — грустно откликнулся Лань Цижэнь. — Я ничего не вижу. Девушка дёрнула уголком губ в раздражение. — Усянь! Живо сюда! Хватит обниматься с наследником Не. Может от тебя толку больше будет. Отпуская из своих объятий упомянутого наследника, Усянь передал его в руки родного брата. Всяк полезнее и безопаснее будет. Не обращая внимания на строптивую женщину, окружённую опасными противниками, на тех, кого считал сестрой и братом, что-то кричащие на фоне, Яньли, кажется, вновь ревела. Ещё не хватало в ноги главе Вэнь упасть, моля пощадить мать. Лани сидели истуканами, Цзини... ну они тоже сидели, но так, как-будто были тут на представлении. Встав так, чтобы его лицо было видно лишь Вэнь Цин, Вэй Усянь потянулся к Тёмному пути, глаза запылали кровью. Усянь не почувствовал связь со своей Цзе-цзе. Ушла куда... Он долго смотрел на Фэнмяня. Смотрел и смотрел. Совсем не замечая, как к братьям Не уже подошёл самый младший из Вэнь с заваренным Шу пуэр, не заметил как пришли в движение Лани, как с места встали Цзинь, чтобы лучше рассмотреть, как Вэнь Цин встала, чтобы прикрыть его от взора любопытных. А Вэй Усянь всё продолжал смотреть, пока, находясь уже в медитативном состояние, не почувствовал. — Кольцо. Бусина. Нить вдоль воротника средней рубахи, — наконец ответил Вэй Усянь. — Необходимо уничтожить. Пару мелодий очищения. Отвар на укрепление. Стоило ему закончить говорить, как целительница пришла в движение; снимая кольцо, она кинула его Не Минцзюэ с приказом уничтожить, следом полетела бусина, которая была прикреплена к узлу с пожеланием крепкого здоровья. Какую нить необходимо было доставать, она не знала, поэтому не смотря на протесты вокруг, попросту раздела до нательной рубахи и просто сожгла средний слой. Посадив Лань Цижэня, Сичэня и Ванцзи в изголовье импровизированной постели, наказала играть свои мелодии. Позвала А-Нина, дав в руки нужные травы, сама приступила к иглоукалыванию. Вэй Усянь раздражённо посмотрел на, пытающуюся что-то возражать, женщину. Ему следовало быть более внимательнее, не заметить подобный подчиняющий артефакт... да не один... сам себя скоро перестанет уважать. Зациклился, понимаешь ли, повеселиться захотел. Повеселился? Идиот. Стоит быть внимательнее. Усянь продолжал проклинать самого себя, пока пытался усадить на место младших Цзян. Яньли всё продолжала вырываться, желая оказаться поближе не то к отцу, не то к матери. Цзян Чэн же... Цзян Чэн пытался взять себя в руки, даже предпринял попытку поговорить с кем-то из Лань для понимания происходящего, но те его просто проигнорировали. — Верховный заклинатель, — предпринял юноша новую попытку, — может вы отпустите мою матушку? Вэнь Жохань с жалостью посмотрел на неприкаянного ребёнка. — Ты же понимаешь, что это невозможно. Пока доказательств не сильно много, но даже их достаточно для обвинения в ментальном подчинение одного из глав Великих орденов. А уж сколько это длилось... — мужчина раздражённо цокнул. — Если Цзян Фэнмянь не контролировал себя на протяжение долгих оборотов небес, придётся пересматривать многие принятые им законопроекты, сделки и прочее. — Какой скандал, — довольно протянул Цзинь Гуаньшань. — Но они же супруги! — возразила Цзян Яньли. — Матушка не могла навредить отцу. Смешки послышались со всех сторон. — Наивная-наивная дева Цзян. Сколько история знает, когда супруги начинали ненавидеть пару из-за их действий, уничтожали после их смерти всё то, что успели сотворить при жизни, да просто сживали друг друга со свету. Ни это пара первая, ни она будет последней. Я вам с ходу могу назвать несколько пар исторически важных персон начиная с простых поэтов, заканчивая Императорами, — смотря в полные слёз и непонимание глаза, Вэнь Жохань мысленно причитал про себя о потерянном поколении. — Чему ж вас учили только.       Начнём, пожалуй, с Сюань-цзун и Ян Гуйфэй, неплохой пример потери головы у мужчины; Сюань-цзун настолько потерял голову в своей наложнице, что позволил её родственникам сесть у власти и начать расхищать казну, а потом и вовсе привести к восстанию. По итогу идиоту чуть ли не собственноручно пришлось казнить любимую женщину по требованию врага.       Тан Инь и госпожа Сюй: вначале, казавшийся, перспективный юноша, не смог собственными силами сдать экзамен, по итогу супруги так охладели друг к другу, что утешение пришлось искать в шелках ивовых дев. Чжао Минчэн и Ли Цинчжао: так подходящих и любящих друг друга. Итог? Чжао Минчэн предпочёл спасать свою коллекцию, а не жену при падение города, где они жили. Люй Чжи и Лю Бан: яркий пример к чему приводит женская ненависть и месть. Лю Бан так сильно пренебрегал своей первой супругой в пользу наложницы, что, не успев остыть его тело, Люй Чжи превратила наложницу в человеческую свинью. Императрица У Цзэтянь и Император Гаоцзун, потрясающе проделанная работа по смене власти. Как бы не сама Императрица У приложила руку к смерти супруга. Императрица Цзя Наньфэн и Император Хуэй-ди: идиотка у власти — восстания, да война в доме.       Так что можно поверить в то, что ваша дражайшая матушка, могла что угодно сотворить с вашим отцом. — Нет, это не так, — упрямилась Цзян Яньли. — Мама, прошу, скажи, что ты сделала с отцом и зачем! — взмолился Цзян Чэн, заламывая руки и совершенно игнорируя присутствие Вэй Усяня у себя за спиной. Женщина полностью его проигнорировала. Вдохну поглубже, как перед погружением в его любимое глубокое озеро за домом, наследник Цзян произнёс. — Мадам Цзян, буду вынужден тогда сказать, что мне придётся настоять на использование лан-данг. Безопасность главы Ордена важнее. И вы это знаете. А правда известна лишь вам. — Ха! Да у этого щенка, всё же есть семя. — Как ты смеешь говорить мне такое? — Вы сами мне вбивали, что необходимо чтить правила и дух Ордена. Отец рассказывал мне и о том, что делать в столь… грязных ситуациях, — поморщился наследник Цзян и продолжил, словно читая прямиком с трактата. — В момент невозможности исполнения обязанности главы Юньмэн Цзян, права и обязанности главы переходят законному наследнику. Если в момент оному наследнику не исполнилось семнадцати, назначается регент путём голосования Старост Ордена. Глава ордена Юньмэн Цзян, Цзян Фэньмянь, на данный момент исполнять свои обязанности не может, я как Наследник беру обязанности на себя. Регента не назначим, но, как советника, я хотел бы видеть Вэй Усяня. Шиди, надеюсь, ты согласишься на эту роль. — Ты не посм… мхм… ммм!!! — начавшую было возмущаться Юй Цзыюань заткнул Вэнь Жохань, так нагло использовавший технику чужого клана. И откуда узнал только. — Не думаю, что тебе потребуется моя помощь, — успокаивал Усянь. — Главу Цзян приведут в порядок. Здесь лучшая целительница, да и Лань помогут. Главное, что обнаружилось, а остальное поправимо. Не Минцзюэ, в последний раз проверив своего брата, усадил обратно за стол, пошёл помогать главе Вэнь. Вервие Бессмертных, тончайшая нить жёлтого цвета — почему эти нити считали красными Минцзюэ не знал — способная сдержать даже сильнейшего Бессмертного, стоит лишь использовать нужное количество этих самых нитей. Тонкая верёвка оплелась вокруг запястий женщины, это было более чем достаточно, чтобы сдержать её. Получив негласный приказ от главы, братья расступились, убирая свои мечи, но не отходя слишком далеко. Жохань ещё некоторое время держал кинжал у шеи женщины, что-то говоря ей на ухо. Это было достаточно тихо, чтобы другие не услышали. Юй Цзыюань пыталась было ответить, да не вышло. Её усадили за стол, а глава Не остался стоять над ней. “Для перестраховки”. Вэй Усянь тихо переговаривался с Цзян Чэном. Не то пытался успокоить, не то дать совет, проходясь по историческим сводкам с похожими ситуациями. Его сестра вмешивалась в разговор, пока грубо не была отсажена за другой стол под надзор Не Хуайсана. За что демонстративно обиделась. Стройная мелодия от трёх заклинателей лилась непрерывным потоком, усмиряя и восстанавливая душевное равновесие, лежавшего без сознания заклинателя. Тонкие иглы порхали над телом, точно входя в кожу, в нужные точки. Запах трав распространялся по залу, пока Вэнь Нин их заваривал в нужных пропорциях. — Хорошая реакция, ваши тренировки не проходят даром, — довольно улыбнулся на миг Вэнь Жохань, отойдя с сыновьями в сторону. — Не помешали бы пару уроков у Вэнь Лианя. По возвращении отправитесь к нему на месяц — в полное подчинение. Получив в ответ лишь кивки, Жохань похлопал по плечам сыновей в знак поддержки. Они действительно его порадовали в нынешних обстоятельствах. И, может, их ссылка к Лианю казалась наказанием, но, по факту была даром. Вэнь Лиань был одним из лучших генералов его армии. Мало кто выдерживал неделю тренировок у него. Ещё меньше тех, кто оставался в его непосредственном подчинении после прохождения лагеря. Учеников он не брал — только солдат. Так что попасть к нему можно было лишь двумя способами: быть готовым умереть под его началом либо по личной протекции главы клана. Вэнь Жохань ещё ни разу не просил Вэнь Лианя ни за кого. Теперь же его дети доказали, что заслужили это.

Меня не было здесь всего пару шичэней. Что вы успели натворить?

— Госпожа Хэй’ань, вас давно не было слышно, — проворковал Вэнь Жохань, отвлекаясь от своих сыновей. И уже с довольным выражением стал рассказывать о том, что открылось за последнее время.

Вот как…

Спустя пару долей кэ был услышан ответ.

Наверное, я не должна удивляться. В конце концов здесь собрались высшие слои общества. А вы всегда любили интриги и подставы. Главы орденов заклинателей — словно девять драконов в одном пруду: каждый дышит огнём в спину соседа, но все хором твердят о “гармонии Поднебесной”. Стоит кому‑то из них улыбнуться — и уже ясно: либо яд в чае, либо проклятие в подарке. И всё под видом “соблюдения древних традиций”.

Где-то на фоне захихикал Вэй Усянь, наливая чай Цзян Чэну. Тот с подозрением посмотрел на пиалу, прежде чем осторожно взять её в руки. — Ты же не подлил яд, да? — всё же спросил он. — Чэн-Чэн, мне не зачем травить тебя. Это глупо. — Мне казалось, что ты не станешь это делать потому, что я тебе дорог, а не потому, что это глупо! Вэй Усянь громко рассмеялся, отставив чайник в сторону. Его глаза озорно сверкнули, когда он откинулся на подушки, небрежно скрестив ноги. — Чэн-Чэн, ты слишком серьёзен! — протянул он. — Разве не знаешь, что лучшая защита — это хорошее настроение? К тому же, если бы я хотел тебя отравить, выбрал бы что-нибудь более изысканное. Например, настойку из цветка призрачной луны — она действует незаметно, а на вкус как весенний мёд. Цзян Чэн нахмурился ещё сильнее, но пиалу всё же поднёс к губам, осторожно принюхиваясь. — Ты говоришь так, будто уже пробовал, — буркнул он. Вэй Усянь на это лишь пожал плечами, да усмехнулся. К ним подошёл Не Хуайсан, тяжело опускаясь на подушки. На вопросительные взгляды он лишь махнул рукой, наливая себе остатки чая, выпивая двумя глотками. — Слишком много всего для одного дня, — выдохнул он, ставя пустую пиалу на низкий столик. — Не-сюн, пьёшь так, как-будто это вино, а не чай. — Потому что я хочу, чтобы это было вино. Но если я сейчас выпью, то совсем потеряю контроль. — А ты это не любишь. — А я это не люблю, — согласился Хуайсан, кладя голову на плечо друга. — Это всё слишком выматывает. Я знать не хочу, насколько эта… этот… ахр… — Хуайсан закрыл глаза рукой в раздражение, так и не сумевши подобрать нужных слов. Его голова покачивалась, пока заклинатель рядом с ним тихо посмеивался. — Добро пожаловать в мою жизнь. — Звучит не очень весело. — Это редко, когда бывает весело, — Вей Усянь тяжело вздохнул и запустил руку в мягкие волосы Хуайсана, массируя кожу головы, помогая снять напряжение этого дня. — Но не всё так плохо, я всегда нахожу выход. Не Хуайсан чуть расслабился под умелыми руками, его дыхание стало ровнее. По другую сторону от Усяня выдохнул Цзян Чэн, поёрзав на месте. — Как думаете, отец будет помнить хоть что-нибудь? — тихо спросил он, опустив взгляд на свои сцеплённые пальцы. Вей Усянь ненадолго задумался, продолжая поглаживать Хуайсана, краем взгляда замечая, как пристально стал смотреть Жохань в их сторону. — Из того, что я успел увидеть — да, — наконец ответил он. — Там были лишь подавители воли, но гуй знает, чем ещё эта женщина могла его опаивать… И всё ли это артефакты, — Усянь несильно сжал руку с волосами в кулак, слегка потянув. Он усмехнулся, услышав тихий вздох в ответ. — Чэн-Чэн, не переживай раньше времени. На время между ними воцарилась тишина. — Может вы вдвоём прекратите? — не выдержал Цзян, неодобрительно поглядывая на друзей. — Уже не понятно, о чём переживать; о невменяемом отце, о матери предательнице, вашей пошлости или о гневе Верховного из-за вас же двоих! — М-м-м… — Усяню хватило наглости ненадолго задуматься, прежде чем сильнее потянуть за волосы, запрокидывая голову Хуайсана так, чтобы было удобнее заглянуть тому в глаза. В глазах Хуайсана он увидел мгновенное удивление, тут же сменившиеся таким же задорным блеском, какой горел и в его собственных. Видеть понимание в чужих глазах всегда было приятно, приятнее становилось, когда эти глаза принадлежали его близким, особенно приятно становилось, когда ситуация была на грани опасности. Приятно настолько, что тяжесть падала на низ его живота. Вэнь Жохань точно сожжёт что-то сегодня. От продолжения их отвлёк хрип со стороны оперативной группы целителей. Цзян Фэнмянь, тяжело дыша, наконец открыл свои глаза. Зрачок то и дело метался, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Яньли со слезами и криком бросилась на грудь отцу, сметая по пути стол с нужными отварами и иглами. Стеклянные пузырьки с треском разбились о пол, ароматные травы разлетелись по каменному покрытию, смешавшись с лужами целебных настоев. — Отец! Отец, вы слышите меня? — голос Яньли дрожал, она судорожно сжимала края его одеяния. Цзян Чэн первым оказался рядом, осторожно отстранив сестру, чтобы не тревожить состояние отца. Его руки слегка дрожали, когда он коснулся лба Цзян Фэнмяня — тот был холодным, почти ледяным. — Тише, Яньли, — тихо произнёс он, стараясь говорить ровно, хотя сердце билось где‑то в горле. — Не тряси его так. Вэнь Цин раздражённо прищёлкнула языком и решительно отодвинула мешавших ей людей в сторону. — Глава Цзян, — представилась девушка, уверенно взяв его запястье и отсчитывая пульс. — Я — целительница Вэнь. Мне и представителям клана Лань пришлось экстренно вмешаться: мы выявили признаки воздействия на ваше сознание. Прошу ответить на несколько вопросов — вы в состоянии говорить? Цзян Фэнмянь с трудом повернул голову в сторону Вэнь Цин, его взгляд всё ещё был расфокусированным, но в нём промелькнуло узнавание. — Да… — выдохнул он хрипло. — Я могу говорить. Просто дайте мне мгновение. Вэнь Цин кивнула, её пальцы продолжали мягко удерживать запястье пациента, отслеживая ритм пульса. — Как вы сейчас себя чувствуете? Беспокоит ли что-то? — чётко и спокойно спросила она. — Голова кругом, тяжело думать, — мужчина прервался, чтобы сделать глубокий вздох и подумать. — Тело, как под толщей воды — трудно контролировать его, будто оно не совсем мне принадлежит. — Что последнее вы помните? продолжила Вэнь Цин, слегка усилив нажим на точку пульса, чтобы помочь пациенту сосредоточиться. — Как вы… — он немного запнулся в словах, — раздевали меня. — Очень хорошо. Нам пришлось снять верхний халат — в нём была нить, подчиняющая волю. Вы помните свою жизнь? Есть ли пробелы в воспоминаниях? Цзян Фэнмянь на мгновение прикрыл глаза, словно просматривая в уме череду событий. — Помню всё, — наконец ответил он. — Но… не всегда действовал по своей воле. Будто кто‑то управлял мной, как марионеткой. Хотя здесь, в этом зале, у меня часто болела голова — словно что‑то давило изнутри.

Совсем не удивительно, что подобная гадость стала разрушаться в моих владениях.

Вэнь Цин проигнорировала язвительный голос откуда-то сверху и продолжила свой опрос. — Вы знаете кто управлял вами? Цзян Фэнмянь крепко зажмурился, свободной рукой зажал переносицу. Его дыхание стало прерывистым, рваным — он глубоко вдыхал, но воздуха всё равно не хватало, грудь сдавливало. Ладони вспотели, пальцы слегка дрожали, и он почувствовал, как накатывает волна удушающей тревоги: воспоминания о чужом влиянии, о потере контроля над собственным телом и разумом снова оживали в памяти, сдавливая сердце ледяными тисками. Вэнь Цин мгновенно отреагировала. Мягко, но уверенно она положила ладонь на его запястье, чуть усилив нажим. — Смотрите на меня, глава Цзян, — её голос звучал ровно и твёрдо. — Сосредоточьтесь на моём голосе. Дышите со мной: вдох на четыре счёта… раз, два, три, четыре… теперь медленный выдох — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ещё раз. Вдох… выдох… Она выдерживала ритм, считая вслух и слегка сжимая его руку на каждом вдохе — так, чтобы он мог физически ощущать эти моменты и синхронизировать дыхание. — Теперь скажите, что видите прямо перед собой, — продолжила она. — Опишите какой‑нибудь предмет. Что это? Цзян Фэнмянь с трудом сфокусировал взгляд. — Пиала… — хрипло произнёс он. — Голубая пиала с узором в виде волн. Она стоит на низком столике, чуть правее… Рядом с ней — остатки настоя, капли на краю. — Хорошо, — одобрила Вэнь Цин. — А что ещё? Что вы чувствуете под пальцами? — Ткань… халат. Мягкий. И ваша рука на запястье. Тёплая. — Верно. Вы здесь, в безопасности. Всё позади. Сосредоточьтесь на этих ощущениях. Дышите. Вдох… выдох… Постепенно дыхание Цзян Фэнмяня выровнялось, дрожь в пальцах утихла, а лицо немного порозовело. Он сделал глубокий, ровный вдох и медленно открыл глаза. Взгляд стал более ясным, осмысленным. — Спасибо, целительница Вэнь, — тихо произнёс он. — Я… я в порядке. Теперь могу продолжить. — Очень хорошо, — кивнула Вэнь Цин, слегка ослабив хватку на его запястье, но не убирая руки — на случай, если ему снова станет плохо. — М-моя супруга… — голос Цзян Фэнмяня дрогнул, в глазах отразилась боль, смешанная с недоумением. — Это она. Она управляла мной. — Как давно? — Незадолго до рождения нашей дочери, — прошептал Цзян Фэнмянь. Его плечи поникли, словно на них внезапно обрузилась вся тяжесть этого признания. — Сначала я не замечал… думал, что просто устаю, что решения даются тяжелее из‑за дел клана. Но потом… потом я начал понимать, что не всегда действую по своей воле. Будто кто‑то подталкивает меня к определённым поступкам, шепчет на ухо нужные слова. Яньли молча покачала головой, в её глазах стояли слёзы. — Отец, — тихо произнесла она, — вы уверены? Может, это какое‑то недоразумение? Цзян Фэнмянь медленно поднял взгляд на дочь. В его глазах читалась глубокая печаль. — К сожалению, уверен, Яньли. Я помню… в тот день, когда я подписал указ о передаче земель Мэйшань Юй, она была рядом. Стояла у окна, держала в руках нефритовую подвеску — ту самую, что всегда носила на шее. Я тогда почувствовал резкий приступ головной боли, а потом… потом просто подписал документ, хотя знал, что это ошибка. Вэнь Жохань, до этого молча наблюдавший со стороны, резко рассмеялся — коротко и саркастично. — О, теперь всё становится на свои места, — произнёс он, скрестив руки на груди. — Передача земель Мэйшань Юй… А ещё договор о поставках целебных трав с кланом Лань, который обернулся для нас убытками. И соглашение о совместных учениях с орденом Цинхэ Не, после которого наши ученики вернулись с ослабленной духовной энергией. Интересно, сколько ещё сделок за последние семнадцать лет были заключены не по вашей воле, а под влиянием этой… очаровательной женщины? Вэй Усянь тихо присвистнул, откинувшись на друга. — Семнадцать лет, — протянул он с наигранным восхищением. — Вот это выдержка! Я бы за год устал так ловко манипулировать людьми. Хотя… может, она просто очень любила власть? Или ей нравилось смотреть, как вы, глава Цзян, подписываете невыгодные договоры с таким серьёзным лицом? Не Хуайсан прикрыл рот веером, но в глазах его плясали смешинки. — А я‑то думал, почему в последние годы политика ордена Юньмэн Цзян стала такой… противоречивой, — заметил он. — То благородные жесты, то странные уступки. Теперь ясно: кто‑то методично дёргал за ниточки. Признаться, это даже впечатляет — столько лет оставаться незамеченной! — Что мне делать, отец? — стараясь игнорировать всех присутствующих, спросил Цзян Чэн, помогая отцу сесть. Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, крепче сжав руку отца, чтобы поддержать его. — Ничего, оставь это для меня, — мягко произнёс заклинатель, мягко похлопав по плечу сына. — Оставь это мне. Юй Цзыюань, уж не знаю, для чего ты это делала и чем руководствовалась. Но я не могу оставить это без внимания. Думаю ты это понимаешь. Отпустить тебя обратно в Мэйшань Юй я не могу. По возвращении в Поднебесную ты отправишься в Ванчэнь-гун, будешь лишена всех титулов и прилагающихся к ним привилегий, — тяжело вздохнув он продолжил. — Тебе будет позволено общаться только с теми, кто находится в дворце. Детей ты больше не увидишь. Госпожа Юй побледнела, но не опустила взгляда. Её губы сжались в тонкую линию, а пальцы непроизвольно сжали край одеяния — единственная видимая реакция на вынесенный приговор. — Но отец! — бросилась к Цзян Фэнмяню Яньли. Её глаза наполнились слезами, голос задрожал. — Нельзя же так… Она же наша мать! — Молчать, — строго одёрнул тот дочь. — Перед главами других орденов я приношу свои глубочайшие извинения и благодарю за помощь. В будущем нам нужно будет много работать и пересмотреть заключённые сделки, надеюсь на вашу снисходительность. Заклинатель поклонился, как мог, — движения давались с трудом, тело всё ещё плохо слушалось, а слабость накатывала волнами. Ему было стыдно, что позволил женщине, которую он выбрал, взять его под контроль. Стыдно, что это всплыло таким образом, — перед всеми этими людьми, в присутствии детей. И всё же он был признателен, что его наконец освободили от этих оков. Нахождение под их влиянием в этом месте вызывало лютую боль — у него уходили все силы на то, чтобы оставаться в сознании. Фэнмянь сделает всё, чтобы минимизировать ущерб. Он запрёт эту суку в Ванчэнь-гун, туда, куда ссылают всех неугодных клана Цзян. Прожить там более семи лет было достижением. Даже жизнь в клане Лань была куда более вольной, а их скудная пища — пиром, по сравнению с условиями дворца. Смерть отнимает жизнь, а Ванчэнь-гун — всё остальное. Вот уж во истину. Он обвёл взглядом зал. Вэй Усянь о чём‑то тихо переговаривался с наследником Не — их головы были наклонены друг к другу, а выражения лиц говорили о серьёзности беседы. Цзян Фэнмянь сам переговаривался с главами орденов, договариваясь о временных союзах: это точно нужно будет пересмотреть в первую очередь. Мадам Юй отсадили отдельно, ограничив её действия. На её запястье уже мерцал защитный амулет, блокирующий духовные силы, а на губы было наложено заклинание молчания — Фэнмянь готов был молиться и благодарить Богов за то, что эта мера оказалась возможной. — Кхм… — взял слово глава Цзян, слегка покрываясь румянцем. Слабость всё ещё давала о себе знать, но он старался держаться прямо. — Ещё раз благодарю вас всех за помощь. Если не возражаете, я бы хотел продолжить. Мне не терпится закончить, дабы поговорить с детьми. — Да, думаю, пора вернуться, — согласился Лань Цижэнь, склонив голову в знак уважения. — Нам предстоит много работы, чтобы восстановить баланс между орденами. Цзян Фэнмянь кивнул. Он посмотрел на своих детей — Яньли, всё ещё бледную и потрясённую, и Цзян Чэна, стоящего рядом с напряжённой спиной и сжатыми кулаками. В его сердце шевельнулась боль, но он знал: сейчас главное — не дать ситуации выйти из‑под контроля. Он должен был защитить клан, семью и порядок, который едва не рухнул из‑за одного человека. С тех пор как он себя помнил, Цзинь Лин ещё ни разу не видел на лице Цзян Чэна подобного выражения. Его дядя с ранних лет руководил именитым Орденом Юньмэн Цзян и в любой ситуации вёл себя одинаково холодно и жестоко. Он не имел склонности к добрым поступкам, и слова пощады с большой неохотой вылетали из его рта. Однако сейчас, несмотря на то, что он изо всех сил пытался скрыть свои истинные чувства, глаза его сверкали по-настоящему пугающе. Грозовые тучи высокомерия и язвительности всегда заволакивали лицо Цзян Чэна непроницаемой маской. В эту же минуту, казалось, каждый его мускул ожил. Но по-прежнему оставалось непонятным, была ли тому причиной лютая ненависть, смертельная ярость или неистовый восторг. Цзян Чэн добавил: — Одолжи мне свою собаку. Цзинь Лин вышел из ступора и в нерешительности замялся, но всё же свистнул, только когда Цзян Чэн яростно сверкнул на него глазами. Чёрная собака-оборотень тут же, всего в три прыжка, примчалась на зов, и Вэй Усянь в страхе замер, оказавшись неспособным переступать одеревеневшими ногами, так что его опять пришлось тащить. Цзян Чэн отыскал пустую комнату и запихнул свою жертву внутрь, заперев за собой дверь. Собака послушно последовала за ними и села у входа, и Вэй Усянь напряжённо впился в неё глазами, опасаясь, что собака напрыгнет на него в любую секунду. Вэй Усянь вдруг осознал, что над ним одержали победу за столь короткий срок и подумал: «Цзян Чэн действительно как свои пять пальцев знает, какими методами со мной можно справиться на раз-два». — Чэн-Чэн, это грубо с твоей стороны, — надулся Вэй Усянь. — П-прошу прощения, — засмущался юноша. Тем временем Цзян Чэн неспешно присел за стол и налил себе пиалу чая. В воздухе повисла тишина. От напитка в пиале всё ещё исходил пар. Не сделав ни единого глотка, Цзян Чэн швырнул её оземь. Он натянул на лицо подобие улыбки: — Ты... ничего не хочешь мне сказать?.. Цзян Чэн вырос вместе с Вэй Усянем и потому бесчисленное множество раз наблюдал, как тот в панике удирал при виде собаки. Вэй Усянь мог бы прибегнуть к софистическим уловкам и заставить сомневаться кого угодно, но отрицать очевидное перед лицом того, кто знал его как облупленного, не имело смысла. Преодолеть это препятствие оказалось намного сложнее, чем перехитрить Цзыдянь. Вэй Усянь искренне ответил: — Я не знаю, что должен тебе сказать. Цзян Чэн еле слышно прошелестел: — А ты так и не образумился. С самых юных лет всё их общение сводилось к взаимным колкостям и ехидным перепалкам. Вэй Усянь тотчас же, не подумав, выпалил: — Я смотрю, ты тоже не очень-то продвинулся вперёд… Ярость Цзян Чэна достигла такого порога, что обернулась хохотом: — Ну что ж, давай-ка проверим, кто из нас остался прежним! Неподвижно сидя за столом, он дал команду собаке-оборотню. Та немедленно поднялась! Нахождение в одной комнате с собакой уже было более, чем достаточным для того, чтобы Вэй Усяня с головы до ног прошиб холодный пот. Поэтому едва перед его лицом за долю секунды материализовалась огромная — ростом по пояс человеку, и даже выше, пугающая и видом, и звучанием, оскалившаяся собака, а в уши, крадучись, заполз глухой рык, как прямо от подошв до макушки его охватило оцепенение. Он уже почти позабыл о своих детских годах, что провёл, скитаясь по улицам. Лишь одно Вэй Усянь помнил: ужас, обуревавший его, когда бродячие псы гнались за ним по пятам, и пронзительную боль от раздираемой когтями и клыками плоти. Этот страх сидел у него глубоко в душе, и Вэй Усянь никакими силами не мог преодолеть или хотя бы ослабить его. — Наследник Цзян, вы знали о детстве, как вы сами называете, вашего брата? — Да, глава Вэнь, — твёрдо ответил Цзян Чэн, не отводя взгляда. Глава Вэнь слегка приподнял бровь, изучающе глядя на молодого наследника. Его глаза, холодные и проницательные, словно пытались прочесть что‑то за маской спокойствия Цзян Чэна. — И вы всё равно позволяете себе так поступать? Натравливать собаку? — …да… — смиренно ответил наследник Цзян. — Ммм… — единственное, что получил он в ответ и не дождавшись ничего другого, Цзинь Цзысюань продолжил чтение. Внезапно Цзян Чэн настороженно глянул на него: — Кого ты зовёшь? Всё естество Вэй Усяня находилось в таком разладе, что он не смог упомнить даже то, что вообще кого-то звал, и ему удалось совладать с собой, только когда Цзян Чэн приказал собаке отойти. Ещё пару мгновений проведя в оцепенении, Вэй Усянь резко повернул голову, а Цзян Чэн, с рукой, покоящейся на заткнутом за пояс кнуте, неожиданно встал из-за стола. Склонившись и заглянув Вэй Усяню в лицо, мужчина постоял так немного, затем выпрямился и спросил: — Кстати, совсем забыл тебя спросить, с каких это пор ты так сблизился с Лань Ванцзи? Вэй Усянь тут же понял, чьё имя нечаянно сорвалось с его языка только что. Цзян Чэн угрожающе улыбнулся: — Мне даже любопытно, с чего это он ринулся защищать тебя ценой таких усилий, там, на горе Дафань. — Но через секунду поправился: — Нет, не так. Он наверняка спасал не тебя. В конце концов, разве Орден Гусу Лань способен забыть, что ты сотворил вместе со своим преданным псом? И как только человек, столь высоко превозносимый за свою праведность, может потворствовать типу вроде тебя? Или, может быть, ему знакомо тело, что ты украл? Речь его была безжалостной и язвительной. Каждая фраза поначалу походила похвалу, но на самом деле несла в себе исключительно уничижительный смысл, указывающий на кое-что другое. Вэй Усянь не выдержал: — Следи за языком. Цзян Чэн ответил: — Я никогда не заботился подобным. Ты разве забыл? Вэй Усянь усмехнулся: — Ах, да. Точно. Цзян Чэн фыркнул: — А у тебя ещё хватает наглости делать мне замечания подобного рода? В прошлый раз, на горе Дафань, следил ли ты за языком, когда разговаривал с Цзинь Лином? Выражение лица Вэй Усяня помертвело. Вернув себе превосходство в разговоре, Цзян Чэн стал вновь наслаждаться происходящим. Он с издёвкой продолжил: — «У тебя что, нет матери, которая научила бы тебя достойному поведению?» Отлично поставил на место! Знаешь, на какую болевую точку надавить! Ведь за то, что Цзинь Лин стал вечным предметом осуждения за спиной, следует благодарить исключительно тебя самого. Великие умы часто забывчивы. Так и ты наверняка запамятовал и слова, что говорил, и обещания, что давал. Вот только не стоит тебе забывать, как умерли его родители! Вэй Усянь внезапно вскинулся: — Я ничего не забыл! Я только… Однако он был не в силах отыскать слова, что последовали бы за этим «Я только». Цзян Чэн сказал: — Только — что? Не находишь слов? Что ж, пустяки, ты всегда можешь вернуться в Пристань Лотоса и попробовать всё объяснить, стоя на коленях перед душами моих родителей. Вэй Усянь старался привести в порядок сумбур мыслей в голове, одновременно лихорадочно соображая способы побега. Он даже во снах мечтал ещё хоть разок вернуться в Пристань Лотоса, но только не в теперешнюю, которая совершенно не походила на прежнюю! Вдруг раздался торопливый топот, а затем громкий стук в дверь. Цзинь Лин прокричал снаружи: — Дядя! Цзян Чэн повысил голос: — Я же сказал тебе послушно ждать! Зачем ты пришёл? — Дядя, мне нужно сказать тебе что-то важное. — Если это столь важно, то почему ты не сказал, когда я тебя бранил, а вспомнил об этом именно сейчас? Цзинь Лин сердито заворчал: — А я потому и не сказал, что ты бранил меня! Так ты будешь слушать или нет? Если нет, то я ничего и не буду говорить! Цзян Чэн, пылая гневом, отпер дверь: — Рассказывай и выметайся! Как только дверь отворилась, Цзинь Лин сделал шаг внутрь. Он уже успел переодеться в чистые белые ученические одежды и заговорил: — На самом деле, я кое с чем столкнулся сегодня. Думаю, я видел Вэнь Нина! Брови Цзян Чэна поползли вверх, рука метнулась к рукояти меча. Он с ледяной яростью спросил: — Когда? Где? Цзинь Лин ответил: — Сегодня днём. В нескольких десятках ли к югу отсюда есть покосившаяся хижина. Я отправился туда, потому что слышал сплетни о каких-то странностях, творящихся в той местности, но никак не предполагал, что наткнусь на логово лютого мертвеца. Цзинь Лин говорил с нарочито озабоченным видом, но Вэй Усянь понимал, что тот несёт отборнейшую чушь, поскольку достоверно знал, где именно сегодня днём находился юноша. Кроме того, неопытный ученик ни за что бы так просто не отыскал укрытие Вэнь Нина, если, конечно, Вэй Усянь не призвал бы его специально. Цзян Чэн воскликнул: — Почему ты раньше не сказал? Цзинь Лин ответил: — Я не был уверен. Тот мертвец двигался невероятно быстро и сразу же скрылся, стоило мне войти в дом, так что я успел заметить лишь расплывчатые очертания. Но я слышал звон цепей, как на горе Дафань, поэтому заподозрил, что это Вэнь Нин. И не начни ты меня бранить прямо с порога, я бы немедленно всё рассказал! И вот теперь, если он уже ушёл слишком далеко, и ты не сможешь его догнать, то вини свой дурной характер, а не меня! Он вытянул шею, пытаясь заглянуть вглубь комнаты, но Цзян Чэн был в такой ярости, что захлопнул дверь прямо перед его носом, прокричав изнутри: — Я разберусь с тобой позже! А теперь пошёл прочь! Цзинь Лин отозвался недовольным «О», после чего раздались его удаляющиеся шаги. Увидев, что Цзян Чэн вот-вот обернётся к нему, Вэй Усянь незамедлительно натянул на лицо весь калейдоскоп расстроенных чувств, начиная с «О, нет, как же так, моя тайна раскрыта!» и заканчивая «Что же теперь со мной будет, после того как обнаружили Вэнь Нина?!». Надо признать, Цзинь Лин оказался весьма умён: он понимал, что Цзян Чэн пуще всего на свете ненавидит Вэнь Нина, и использовал сие знание, чтобы сочинить такую правдоподобную ложь. Цзян Чэн же, в свою очередь, как никто другой, был осведомлён, что Старейшина Илин и Призрачный Генерал почти всегда появлялись вместе, поэтому уже догадывался, что Вэнь Нин скрывался где-то неподалёку. Слова Цзинь Лина подтвердили его опасения, а смущённое выражение лица Вэй Усяня окончательно убедило его. И в довесок к вышесказанному ярость туманила рассудок Цзян Чэна каждый раз, когда он слышал имя Вэнь Нина. И разве могла хоть толика сомнения возникнуть в ослеплённом ненавистью человеке? Буря, бушевавшая в его груди, казалось, вот-вот с треском расколет её пополам. Он легко взмахнул кнутом, щёлкнув им по полу подле Вэй Усяня, и яростно прошипел: — А ты по-прежнему везде таскаешь за собой своего послушного пса! Вэй Усянь ответил: — Он мёртв уже много лет, я тоже умер однажды. Что тебе ещё от нас надо? Цзян Чэн направил на него кнут: — Что ещё? Умри он хоть тысячу, хоть десять тысяч раз, моя ненависть к нему не угаснет! Тогда он не сгинул во тьму окончательно, прекрасно! Я верну его небытие сегодня, своими собственными руками, сожгу его дотла, размелю его кости и развею прах перед твоим лицом! Резкий стук пиалы о стол прервал чтение. Вэнь Цин резко опустила посуду — так, что чай расплескался по лакированной поверхности, оставив тёмные пятна. Её пальцы, всё ещё сжимавшие край пиалы, побелели от напряжения, а дыхание на мгновение сбилось. Гнев горячей волной поднялся изнутри — она почувствовала, как кровь прилила к лицу, а в груди заклокотала ярость. Она сжала челюсти, усилием воли заставляя себя не сказать чего‑то резкого. Взгляд метнулся к лицам собравшихся — все обернулись на звук, кто‑то удивлённо приподнял бровь, кто‑то нахмурился. Вэнь Цин поймала себя на том, что готова высказать всё, что думает. Но вместо этого она медленно отпустила пиалу, заставила пальцы разжаться. Глубоко вдохнула через нос, считая про себя: Раз… два… три… Выдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Ещё один вдох — уже спокойнее, ровнее. Мысленно она повторила свою мантру, которой пользовалась в самые тяжёлые моменты в лазарете: Спокойствие — залог ясности. Ярость туманит разум. Я должна мыслить чётко. Постепенно дыхание выровнялось. Вэнь Цин опустила руки на колени, сжала их под столом — так, чтобы никто не видел, как они всё ещё слегка дрожат от сдерживаемых эмоций. Она подняла подбородок, взглянула прямо на говорившего и произнесла ровным, почти бесстрастным голосом: — Прошу прощения за беспокойство, — её тон был безупречно вежливым, но в глазах всё ещё сверкали искры гнева. В зале повисла напряжённая тишина. Все присутствующие ощутили силу её эмоций, даже несмотря на то, что Вэнь Цин сумела взять себя в руки. Кто‑то невольно поёрзал на месте, кто‑то отвел взгляд. — Я-я приношу извинения, — кое-как выдавил из себя Цзян Чэн, так, на всякий случай. Он ещё помнил, как пострадал глава Не от её рук. Целительница лишь коротко кивнула. Он с грохотом захлопнул за собой дверь и направился к выходу, на ходу наказывая Цзинь Лину: — Не своди с пленника глаз. Не верь ни одному его слову и даже не слушай, что он говорит! Не давай ему издать ни единого звука. Если он попытается свистнуть или сыграть на флейте, заткни ему рот. Если и это не поможет, то просто отсеки его руку или отрежь язык! Вэй Усянь понимал, что эти слова Цзян Чэн произнёс специально для него, предупреждая любые его попытки побега. Он не брал Вэй Усяня с собой, опасаясь, что тот найдёт способ управлять Вэнь Нином. Цзинь Линь же небрежно бросил в ответ: — Да понял я. Думаешь, приглядеть за пленником мне не под силу? Лучше скажи, дядя, зачем ты заперся в комнате с этим чокнутым обрезанным рукавом? Что он опять натворил? Цзян Чэн ответил: — Не твоего ума дело. Лучше хорошенько следи за ним. Если я вернусь и увижу, что он испарился, то точно переломаю тебе ноги! Задав ещё пару уточняющих вопросов об искомом месте, Цзян Чэн, взяв с собой половину адептов, отправился в погоню за мнимым Вэнь Нином. Через некоторое время раздался заносчивый голос Цзинь Лина: — Ты, встань там. Ты, иди вон туда. Вы, идите и охраняйте главный вход. Я сам буду за ним следить. Никто из адептов не осмелился ослушаться, каждый послушно ответствовал «Есть». Ещё спустя некоторое время дверь отворилась, и юноша просунул голову внутрь, выискивая глазами Вэй Усяня. Тот выпрямился. Цзинь Лин приложил палец к губам, на цыпочках зашёл в комнату, дотронулся до рукояти Цзыдяня и что-то прошептал. Цзыдянь слушался только своего владельца, но, похоже, что Цзян Чэн позволил кнуту распознавать Цзинь Лина как хозяина. Фиолетовые молнии тотчас же погасли, и кнут превратился в серебряное кольцо с фиолетовым самоцветом, оказавшееся в белоснежных ладонях Цзинь Лина. Цзинь Лин тихо сказал: — Идём. После бессмысленных приказов юноши адепты Ордена Юньмэн Цзян оказались беспорядочно рассредоточены по всему периметру, и двое беглецов, крадучись, выбрались из окна, затем перелезли через стену трактира и бесшумно бросились бежать со всех ног. Когда они достигли леса, Вэй Усянь вдруг услышал странные звуки, преследующие их. Он обернулся и едва не умер на месте: — Зачем она идет за нами?! Прогони её прочь! Цзинь Лин дважды свистнул, и собака шумно выдохнула, высунув язык, затем тихонько заскулила, дёрнула острыми ушами и удручённо умчалась прочь. Юноша презрительно фыркнул: — Ты такой жалкий. Фея только выглядит грозно, но на самом деле не кусается. Это же собака-оборотень, специально натасканная рвать на части тварей. Ты что, серьёзно думал, что это обычная псина? Вэй Усянь перебил его: — Погоди секунду. Как ты её назвал? Цзинь Лин ответил: — Фея. Это её имя. Вэй Усянь воскликнул: — Ты назвал собаку Феей?! Цзинь Лин уверенно возразил: — А что не так с этим именем? Когда она была щенком, я называл ее Феечкой. Но сейчас она уже взрослая собака, не могу же я по-прежнему её так звать! Вэй Усянь замотал головой: — Нет, нет, нет! Дело вовсе не в том, маленькая она или большая!.. Кто тебя надоумил так называть собак?! На самом деле, ответа не требовалось. Без сомнения, это был его дядя. В прошлом Цзян Чэн тоже воспитывал нескольких щенков и звал их «Жасмин», «Принцесса», «Милашка» и так далее, словно дорогих женщин в публичных домах. Цзинь Лин ответил: — Настоящие мужчины не переживают из-за такой ерунды. И чего ты к имени прицепился?! Ладно! Стой. Ты оскорбил моего дядю, и можешь считать себя уже наполовину мёртвым. А сейчас я тебя отпускаю, и мы в расчёте. Вэй Усянь спросил: — А ты знаешь, почему твой дядя схватил меня? Цзинь Лин ответил: — Ага. Он подозревает, что ты Вэй Усянь! Вэй Усянь подумал: «В этот раз он не просто «подозревает», он поймал именно того, кого надо». Затем снова спросил: — А ты сам? Ты меня не подозреваешь? Цзинь Лин произнёс: — Ты не первый, с кем дядя поступает подобным образом. И он ещё никого не отпустил, даже если существовала вероятность того, что он схватил совсем не того. Но раз Цзыдянь не изгнал твою душу, то я поверю тебе. К тому же, этот, по фамилии Вэй, он ведь не был обрезанным рукавом, а ты осмелился приставать даже к… — С лицом, полным отвращения, Цзинь Лин оборвал фразу, так и не сказав, к кому же приставал Мо Сюаньюй, и замахал рукой, будто бы отгоняя злых духов: — Как бы то ни было, отныне и впредь ты больше не имеешь отношения к Ордену Ланьлин Цзинь! И если опять примешься за старое, не вздумай путаться ни с кем из моего клана! Иначе от меня пощады не жди! Завершив свою речь, Цзинь Лин развернулся и пошёл прочь. Он сделал несколько шагов и вновь посмотрел на Вэй Усяня: — Почему ты ещё здесь? Не уходишь, решил дождаться, пока придёт мой дядя и вновь схватит тебя? Так послушай же, не воображай себе, что я рассыплюсь в благодарностях за своё спасение. И тем более не надейся, что я начну подобострастно распинаться перед тобой самыми тошнотворными словечками. Вэй Усянь сложил руки за спину и подошёл к нему: — Юноша, в этой жизни есть два тошнотворных слова, которые человек должен научиться говорить, несмотря ни на что. — Это какие же? — «Спасибо» и «Прости». Цзинь Лин ядовито усмехнулся: — И что мне будет, если я не научусь говорить их? — Тогда рано или поздно ты произнесёшь их в слезах. Цзинь Лин глумливо плюнул в сторону, а Вэй Усянь вдруг произнёс: — Прости. Цзинь Лин опешил: — Что? Вэй Усянь продолжил: — За то, что я сказал тебе на горе Дафань. Прости. Цзинь Лину не первый раз говорили, что у него «нет матери, чтобы научить его достойному поведению», однако никто ещё столь серьёзно не просил у него прощения. Это «прости» обрушилось на него так неожиданно, что он, сам не зная, почему, вдруг почувствовал себя слегка неловко. Юноша быстро замахал на Вэй Усяня руками и хмыкнул: — Ничего страшного. Ты всё равно не первый, кто так говорит. У меня ведь и правда нет матери, которая могла бы учить меня. Но это не значит, что я хуже кого бы то ни было! Я раскрою глаза и тебе, и остальным, и докажу, что я гораздо сильнее всех вас, вместе взятых! Вэй Усянь улыбнулся. Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг резко изменился в лице и изумлённо выкрикнул: — Цзян Чэн?! Ты! Цзинь Лина уже мучала совесть за то, что он стащил Цзыдянь и отпустил пленника, потому, услышав имя своего дяди, он поспешно обернулся. Вэй Усянь же воспользовался моментом и ударил юношу ребром ладони по шее. Затем аккуратно уложил Цзинь Лина на землю, закатал штанину и внимательно осмотрел проклятую метку на его ноге. Он испробовал несколько способов, но ни один из них не заставил пятно исчезнуть. Промучившись так некоторое время, Вэй Усянь вздохнул, поняв, что задача действительно не из лёгких. Однако, несмотря на то, что некоторые проклятые метки ему не поддавались, Вэй Усянь всё равно мог переместить их на своё собственное тело. Вскоре Цзинь Лин очнулся и дотронулся до своей шеи, всё ещё ощущая приступ боли. Он так взбесился, что тут же вскочил на ноги и обнажил меч: — Да как ты смеешь бить меня! Даже мой дядя никогда не поднимал на меня руку! Вэй Усянь воскликнул: — Да неужели? А не он ли постоянно обещает сломать тебе ноги? Цзинь Лин пылал гневом: — Это всего лишь слова! А ты, проклятый обрезанный рукав, что тебе от меня надо?! Да я тебя… Вэй Усянь схватился за голову и крикнул куда-то за спину Цзинь Лину: — А! Ханьгуан-цзюнь! Цзинь Лин боялся Лань Ванцзи даже больше, чем Цзян Чэна. В конце концов, дядя был из его собственного клана, а Ханьгуан-цзюнь — из чужого. Перепуганный до смерти, он пустился наутёк, крича на бегу: — Ах ты грязный обрезанный рукав! Гадкий псих! Я это запомню! Это ещё не конец! Вэй Усянь так громко хохотал ему вслед, что чуть не задохнулся. К тому времени как силуэт Цзинь Лина исчез вдали, грудь его уже болела от напряжения, и Вэй Усянь усилием воли справился с приступом смеха, как следует прокашлявшись. Наконец-то у него выдалась свободная минутка, чтобы кое-что обдумать. Цзян Фэнмянь забрал к себе Вэй Усяня, когда тому было девять. Большинство воспоминаний тех лет были подёрнуты туманной дымкой. Но мать Цзинь Лина, Цзян Яньли, всё помнила и даже поделилась некоторыми из них с Вэй Усянем. Она говорила, что с тех пор, как её отец услышал, что оба родителя Вэй Усяня погибли в бою, Цзян Фэнмянь беспрестанно искал дитя своих покойных друзей. И его поиски увенчались успехом: он наконец нашёл ребенка в Илине. Когда он впервые увидел Вэй Усяня, тот стоял на коленях на земле и ел очистки фруктов, выброшенные кем-то на улицу. Зимы и вёсны в Илине довольно суровы, ребёнок же был замотан в тонкие одежды, изодранные в коленях в лоскуты, а на ногах красовались разные башмаки, не подходящие по размеру. Он наклонился, пытаясь отыскать ещё очисток, и Цзян Фэнмянь позвал его. Вэй Усянь всё ещё помнил, что в его имени был иероглиф «Ин», поэтому поднял голову. В тот момент щёки его покраснели и потрескались от холода, но на лице всё равно сияла улыбка. Цзян Яньли рассказывала, что природа одарила мальчика улыбчивым лицом — улыбка просто с него не сходила. Какое бы несчастье ни случилось, Вэй Усянь не принимал его близко к сердцу; в какой бы ужасной ситуации он ни оказался, Вэй Усянь по-прежнему не унывал. Возможно, в каком-то смысле такое отношение к жизни могло показаться чересчур беспечным, но на самом деле всё было не так уж и плохо. Цзян Фэнмянь угостил Вэй Усяня кусочком арбуза, и ребёнок позволил увести себя. В те годы Цзян Чэну тоже было около восьми или девяти лет, и в Пристани Лотоса он держал нескольких щенков, с которыми любил играть. Узнав, что Вэй Усянь панически боится собак, Цзян Фэнмянь счёл нужным, чтобы Цзян Чэн уступил гостю и отослал псов прочь. Цзян Чэн же очень этого не желал и сильно рассердился. Однако, перебив кучу вещей, учинив множество скандалов и проревев дни подряд, он наконец смирился. Из-за этого Цзян Чэн довольно долго испытывал к Вэй Усяню неприязнь, но когда они познакомились поближе, то стали неразлучны и часто проказничали вместе. Если они вдруг встречали собак, то Цзян Чэн прогонял их, а затем безудержно хохотал над Вэй Усянем, который уже успевал забраться на дерево. Вэй Усянь всегда считал, что Цзян Чэн будет на его стороне, а Лань Ванцзи — против. Он и помыслить не мог, что ситуация перевернётся с ног на голову. — У моего А-Ина было тяжёлое детство, — тяжело выдохнул Вэнь Жохань, постукивая пальцем по столу, для него теперь становиться понятны некоторые действия, особенно с едой: как тот порой жадно набрасывался на блюда, а потом, спохватившись, будто стыдясь собственной слабости, старался незаметно отодвинуть тарелку. — Несмотря на это он очень добрый, хотя мог озлобиться. Но А-Ин продолжает быть честным, бескорыстно помогает другим и продолжает улыбаться. — Горечь вина остаётся на языке лишь миг, добрый пир помнят годами, — тихо ответил Вэй Усянь. — Мудрая позиция, — поглаживая бородку, согласился Лань Цижэнь. В его строгом взгляде проскользнуло нечто похожее на уважение, пусть и тщательно скрываемое за привычной суровостью. — В этом и есть суть истинного благородства: не позволить боли и обидам очернить душу. — Никогда не думал, что доживу до момента, когда учитель Лань будет меня хвалить. — Юноша… — Лань Цижэнь слегка нахмурился, подбирая слова, будто сам не привык их произносить. — Готов признать, что я не всегда бываю прав. Но ваше поведение всё ещё вызывающее. Вэй Усянь на это лишь пожал плечами и, не задумываясь, улёгся на колени к Не Хуайсану, вытянув ноги и прикрыв глаза, словно весь этот разговор о благородстве и тяжёлом детстве его совершенно не касался. Лань Цижэнь возмущённо задохнулся, будто у него перехватило дыхание от такой бесцеремонности. А когда Не Хуайсан, не моргнув глазом, запустил руку в растрёпанные волосы Усяня, лицо учителя побагровело так, что казалось, вот‑вот полыхнёт огнём. — О чём я и говорю! — Да ладно тебе, Цижэнь, — устало отмахнулся Вэнь Жохань. — Это не самая худшая черта, которая может существовать в человеке. Хотя, если наследник Не продолжит потакать капризам А-Ина, — уже угрожающе продолжил заклинатель, — то, боюсь, мою благородную черту терпения перекроет моя ужасная черта жестокости и кровожадности. Не Хуайсан побледнел и попытался торопливо убрать руку, но Вэй Усянь ловко перехватил её и прижал к своей голове, не давая отстраниться. — Не угрожай моим друзьям. — И что же ты сделаешь, если я продолжу? — Ммм… — Вэй Усянь ненадолго задумался, склонив голову набок, будто всерьёз взвешивал все возможные варианты возмездия. Потом он резко поднял палец вверх, и в его глазах заплясали озорные искры.. — А то обижусь! И не буду с тобой разговаривать. — Почему это звучит как действенная угроза? — недоумённо спросил Жохань, на мгновение растеряв всю свою грозность. — Потому что для отца важно внимание Вэй Усяня? — предположил Вэй Сюй. — Хм. Не преувеличивай, — буркнул он, но уже без прежней угрозы. — Просто… когда этот сорванец молчит, я начинаю беспокоиться. Вэй Усянь тут же расплылся в широкой улыбке, снова превращаясь в того самого озорного парня, который не даёт никому скучать. — Видишь? — он подмигнул Не Хуайсану. — Он просто боится, что без меня тут станет слишком скучно. Не Хуайсан тихо рассмеялся, осторожно высвобождая руку, но не убирая её далеко — будто боялся, что если отпустит, то эта хрупкая, тёплая атмосфера тут же рассеется. Лань Цижэнь только закатил глаза, но даже он не смог сдержать лёгкую усмешку, тут же спрятанную за строгим выражением лица. Вэй Усянь неторопливо направился к оговоренному с Лань Ванцзи месту встречи. Под редкими огнями, мерцающими в ночи, не бродило никаких случайных прохожих, потому Вэй Усяню не пришлось крутить головой по сторонам: он сразу же заметил высокую фигуру в белом, с опущенной головой неподвижно стоявшую в конце улицы. Прежде чем Вэй Усянь успел издать хоть звук, Лань Ванцзи поднял глаза и увидел его. После короткого противостояния взглядов, он с мрачным выражением лица двинулся навстречу Вэй Усяню. Вэй Усянь, сам не зная почему, невольно сделал шаг назад. Он почти мог разглядеть налитые кровью прожилки в глазах Лань Ванцзи. И вынужден был признать… Лицо Лань Ванцзи внушало нешуточный страх. Однако, стоило Вэй Усяню сделать шаг назад, как внезапно его лодыжка подвернулась, а сам он зашатался, будто вот-вот растянется на земле. Лань Ванцзи, тотчас же изменившись в лице, поспешил к нему и крепко схватил за запястье, как тогда на горе Дафань. Не дав Вэй Усяню упасть, Лан Ванцзи опустился перед ним на одно колено, намереваясь осмотреть пострадавшую конечность. От подобных действий Вэй Усянь пришёл в совершеннейший ужас: — Н-н-нет, Ханьгуан-цзюнь! Ты не обязан этого делать! Лань Ванцзи слегка приподнял голову, насквозь просверлив Вэй Усяня светлыми глазами, затем вновь опустил взгляд и молча продолжил закатывать штанину. Запястье Вэй Усяня по-прежнему находилось в плену, потому единственное, что ему оставалось, — это любоваться небосводом. Вся нога Вэй Усяня оказалась поражена сплошным чёрным кровоподтёком — проклятой меткой. Лань Ванцзи довольно долго, не моргая, смотрел на неё, а потом с горечью в голосе произнёс: — Я оставил тебя всего на несколько часов. Вэй Усянь развёл руками: — Несколько часов — довольно длительный срок, мало ли что может случиться. Ну, хватит. Вставай. — Он потянул Лань Ванцзи вверх: — Это всего лишь обычная проклятая метка. Когда тварь придёт за мной, просто разберусь с ней, и всё. Только ты должен помочь мне, Ханьгуан-цзюнь. Если не поможешь, боюсь, один я не справлюсь. Ты поймал нашего лазутчика? Это он, да? Где он сейчас? Лань Ванцзи взглядом указал на вывеску постоялого двора в конце улицы. Вэй Усянь продолжил: — Тогда давай сначала закончим с каменной крепостью, — и бодро отправился в путь. Поначалу он не заметил никакого неудобства, но теперь ощутил в ноге некую немоту, скорее всего, от Цзыдяня. Что ж, по крайней мере, Цзян Чэн ограничил силу кнута, и Вэй Усянь не превратился в обугленный, как от удара молнии, труп. Лань Ванцзи остался неподвижно стоять позади. Внезапно он окликнул: — Вэй Ин. Вэй Усянь замер. Через секунду он сделал вид, будто не слышал, чьё имя назвал Лань Ванцзи, и отозвался: — Что? Лань Ванцзи произнёс: — Ты перенёс эту метку с тела Цзинь Лина, так ведь. Это был не вопрос, а утверждение. Вэй Усянь ничего не ответил. Тогда Лань Ванцзи продолжил: — И ты встретил Цзян Ваньиня. Отпираться было бесполезно: шрам от Цзыдяня поверх проклятой метки выдавал его с головой. Вэй Усянь развернулся и сказал: — До тех пор, пока мы оба существуем в этом мире, мы обязательно встретились бы, рано или поздно. Лань Ванцзи произнёс: — Не иди… Вэй Усянь возразил: — Если не пойду, ты что, понесёшь меня на спине, а? — … Лань Ванцзи спокойно смотрел на него. Улыбка застыла на губах Вэй Усяня, а в душу закралось дурное предчувствие. Будь это прошлый Лань Чжань, от подобных слов он наверняка бы потерял дар речи и либо удалился с безучастным выражением лица, либо просто сделал вид, что Вэй Усяня для него не существует. Однако намерения нынешнего Лань Чжаня было не так-то просто предугадать. И действительно, услышав слова Вэй Усяня, Лань Ванцзи подошёл и встал перед ним, будто и вправду собирался склонить голову, встать на колени и нести того на спине, невзирая на своё высокое положение в обществе. Вэй Усянь вновь пришёл в ужас и затараторил: — Постой, постой. Я же просто так сказал, не всерьёз. Нога просто слегка онемела после пары ударов Цзыдяня, но ведь не сломана же. К тому же, зрелище выйдет весьма неприглядным, только представь: взрослый мужчина несёт кого-то на спине. Лань Ванцзи переспросил: — Неприглядным? Вэй Усянь ответил: — А разве нет? Помолчав немного, Лань Ванцзи заметил: — Но ведь и ты когда-то нёс меня на спине. — Разве такое было? Почему же я не помню? Лань Ванцзи бесцветным голосом произнёс: — Ты никогда не помнишь о подобном. — Сегодня почему-то все пеняют на мою плохую память. Ну да ладно, не стану отпираться, пусть будет так. Но я в любом случае не позволю тебе нести себя на спине. Лань Ванцзи уточнил: — Уверен, что не хочешь? Вэй Усянь ответил тоном, не терпящим возражений: — Не хочу. Двое мужчин упрямо смотрели друг на друга некоторое время. Ни один не желал отступать. Внезапно Лань Ванцзи завёл одну руку за спину Вэй Усяня, слегка склонился и запустил вторую ему под колени. Вэй Усянь был ниже и легче Лань Ванцзи, поэтому тот оторвал его от земли без особых усилий и крепко обхватил сильными руками. Вэй Усянь и помыслить не мог, к чему приведёт его ответ. Ни в прошлой жизни, ни в нынешней, никто и никогда не обходился с Вэй Усянем подобным образом, и он в страхе завопил: — Лань Чжань!!! Тот же самый крик вторил и в жизни. И от Вей Усяня, и от Не Хуайсана. Они тут же обернулись друг к другу: — Лань-сюн так сильно изменился, — Не Хуайсан. — Да-а, как думаешь, что так сильно его изменило? — Вэй Усянь. — Не знаю, но такой Лань-сюн кажется намного дружелюбнее. Может просто повзрослел? — Не думаю. — Ты прав. Знаешь, то, как он оберегает тебя. То возможно сказалась твоя смерть? — Моя? — Именно! — Ла-а-ань Чжа-ань, ты такой милашка, когда не ледышка. — Да-да, Лань-сюн. Особенно ты милашка, когда краснеешь. Вэй-сюн, ты только посмотри на его ушки! — Господа, прошу. прекратите дразнить моего брата, — добродушно взмолился Лань Сичэнь, поглаживая по руке младшего. В его глазах плясали смешинки, но голос звучал так, будто он и правда пытался сохранить остатки приличий. — Он и так старается привыкнуть к вашему… своеобразному стилю общения. — А что, разве плохо, что он учится улыбаться? — возразил Вэй Усянь, не сводя взгляда с Лань Ванцзи. — Пусть краснеет. Пусть злится. Пусть хоть раз в жизни скажет: “Да, я тоже волнуюсь!” Это делает его… настоящим. Лань Сичэнь на это лишь тихо рассмеялся, покачав головой. — Ты, Вэй Усянь, умеешь находить правильные слова, даже когда говоришь глупости, — заметил он. — Это талант, — гордо заявил Вэй Усянь, расправив плечи. — А ещё я умею замечать, когда человек меняется не потому, что хочет казаться другим, а потому, что его сердце наконец‑то нашло, кого защищать. Лань Ванцзи на мгновение встретился с ним взглядом — и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Он чуть наклонил голову, признавая правоту этих слов, и едва заметно, почти неуловимо, улыбнулся. Не Хуайсан замер, приоткрыв рот, будто увидел нечто невероятное. — Он… он улыбнулся! — прошептал он. — Клянусь, я это видел! — Видел, видел, — хмыкнул Вэй Усянь, хлопнув друга по плечу. — Значит, не зря мы тут стараемся. Даже ледышка может растаять, если рядом достаточно тепла. Лань Сичэнь снова вздохнул, но на этот раз в его вздохе не было раздражения — только тихое, светлое принятие. Лань Ванцзи уже преспокойно зашагал вперёд, держа Вэй Усяня на руках, и ровным голосом произнёс: — Ты сам отказался, чтобы я нёс тебя на спине. Вэй Усянь ответил: — Но я и не просил тебя нести меня на руках! К счастью, стояла уже глубокая ночь, и на улицах не встречались случайные прохожие, так что им не перед кем было срамиться. К тому же, Вэй Усянь не относился к числу людей, которых так просто смутить, и, всего несколько шагов пробыв в объятиях Лань Ванцзи, он расслабился, устроился поудобнее, принялся теребить лацканы одеяний Ордена Гусу Лань, притворяясь, что сейчас распахнёт её, и ухмыльнулся: — Значит, ты хочешь проверить, кто из нас более бесстыжий? Освежающий аромат сандалового дерева окутал его. Лань Ванцзи, неподвластный его уловкам, не обращал на Вэй Усяня никакого внимания и смотрел прямо перед собой, сохраняя своё невозмутимое, несравнимо благопристойное и серьёзное выражение лица. Поняв, что никакие его ухищрения не срабатывают, Вэй Усянь, продолжая играть с одеждой Лань Ванцзи, подумал: «Похоже, Лань Чжаня обуревает жажда мести, и теперь он собирается поквитаться со мной за все те разы, что я дразнил его в прошлом, и свести на нет всё моё удовольствие. Вот уж кто действительно продвинулся вперёд! Он поднаторел не только в заклинательском искусстве, но и в умении достойно показать себя в смущающих ситуациях.» Вэй Усянь спросил: — Лань Чжань, а ты ведь понял, что я — это я, ещё с тех пор, как мы встретились на горе Дафань, верно? Лань Ванцзи ответил: — Да. Вэй Усянь любопытствовал: — И как же ты догадался? Лань Ванцзи опустил на него взгляд: — Хочешь знать? Вэй Усянь подтвердил: — Ага. Лань Ванцзи произнёс: — Ты сам мне сказал. Вэй Усянь удивился: — Я? Это из-за Цзинь Лина? Или потому что я призвал Вэнь Нина?.. Не то и не другое, так? Вдруг по чистому, светлому озеру глаз Лань Ванцзи словно прошла лёгкая рябь, которая тут же улеглась, и всё вновь стало тихо и спокойно. Он со значением произнёс: — Подумай сам. Вэй Усянь возразил: — Я и спросил тебя как раз потому, что ничего не могу придумать. На этот раз, как бы Вэй Усянь ни пытался выпытать у него ответ, Лань Ванцзи безмолвствовал. По-прежнему держа свою ношу в объятиях, он вошёл на постоялый двор. Служитель трактира, скучающий у своей стойки, при виде них поперхнулся водой, впрочем, остальные посетители не проявили никаких признаков удивления. Таким образом мужчины добрались до двери комнаты, и Вэй Усянь сказал: — Ну всё. Мы пришли, опускай меня. У тебя нет лишней руки, чтобы открыть дверь… Но, не дав ему закончить фразу, Лань Ванцзи вдруг сделал нечто, абсолютно выходящее за рамки этикета. Возможно, впервые в жизни он совершил столь дерзкий поступок. Не выпуская Вэй Усяня из рук, он пинком раскрыл дверь. Двустворчатые двери шумно распахнулись, заставив человека, находящегося в комнате и нервно елозившего по табурету, тут же запричитать: — Ханьгуан-цзюнь, я не знаю, я не знаю, я… — Осознав, в какой позе он застал двух мужчин, переступивших порог, человек немигающим взглядом уставился на них и насилу смог завершить предложение: — Я правда ничего не знаю… Это поистине был «Незнайка». Ведя себя так, словно он ничего не слышал, Лань Ванцзи внёс Вэй Усяня в комнату и опустил на бамбуковую циновку. Не Хуайсан, казалось, был не в силах выносить подобного зрелища и тут же раскрыл веер, прикрыв им своё лицо, поэтому Вэй Усяню пришлось обойти его со стороны, чтобы разглядеть поближе. Несмотря на то, что прошло столько лет, бывший соученик мало в чём поменялся, даже его внешность оставалась такой же, как в годы юности. Вид Не Хуайсана сочетал в себе черты утонченности, изящества и благородства, однако выражение его лица говорило о том, что любой может подчинить этого человека своей воле. Его одежды являли собой наряд превосходного качества, роскошный, но не вульгарный, и продуманный до мелочей — Не Хуайсан явно потратил немало времени на его выбор. В целом он напоминал богатого и знатного бездельника, но никак не главу ордена. Будь Не Хуайсан даже в парадном платье с изображением дракона, он всё равно не походил бы на императора; и будь в его руках сабля, он всё равно не походил бы на предводителя заклинателей. — О, наконец упомянули меня! — довольно провозгласил Не Хуайсан. Похлопывая по Усяню в нетерпение. Не Хуайсан отпирался до последнего, и Лань Ванцзи пришлось положить перед ним на стол обрывок одежды, что принёсла собака-оборотень. Не Хуайсан поспешно спрятал рукав, в котором как раз не доставало куска ткани, и печально вздохнул: — Я просто проходил мимо. Я правда ничего не знаю. — Врёшь ведь, мой дорогой друг, — прошептал Усянь, тыкнув в бок друга, на что получил скромную улыбку. Вэй Усянь сказал: — Раз вы не знаете, то я сам всё расскажу. А вы послушаете, и, может быть, выяснится, что кое-что вам всё-таки известно. Не Хуайсан безмолвно то открывал, то закрывал рот, но так и не нашёлся с ответом. Вэй Усянь продолжил: — В Цинхэ в районе хребта Синлу ходят слухи о «Хребте-Людоеде» или «Крепости-Людоеде», но на деле ни одного смертельного случая до сих пор не происходило, потому всё это не более чем россказни. Однако эти самые россказни действительно отпугивают людей от тех мест. Следовательно, на самом деле, это способ оградить хребет от любопытных глаз, если хотите, первая линия обороны. После первой всегда идёт вторая. Вторая линия обороны — это ходячие мертвецы, разгуливающие по хребту Синлу. Если какой-нибудь смельчак не побоится жутких слухов о Крепости-Людоеде и намеренно, либо же случайно, поднимется на сам хребет, то тут же наткнётся на ходячих мертвецов и немедленно обратится в бегство. Но, попрошу заметить, тварей совсем мало и они смехотворно слабы, потому никакого серьёзного вреда причинить неспособны. Третья линия обороны — лабиринт у каменной крепости. Первые препятствия служат для отпугивания обычных людей, последнее же — для защиты от заклинателей. Но, тем не менее, лабиринт способен сдержать только заклинателей средней руки. Если до него доберётся заклинатель с магическим оружием высшего уровня или псом-оборотнем, или тот, кто специализируется на лабиринтах, или же заклинатель, столь же могущественный, как Ханьгуан-цзюнь, то третья линия обороны падёт. Все эти защитные меры служат лишь одной цели — скрыть существование каменной крепости на хребте Синлу. Не представляет особой загадки и личность её строителей. Эти земли находятся под управлением Ордена Цинхэ Не. Никто, кроме вас, не смог бы беспрепятственно возвести подобные оборонительные линии. Кроме того, вы бродили в окрестностях каменной крепости, и тому есть подтверждение. Но какова же цель сооружения Крепости-Людоеда на хребте Синлу? Откуда вы взяли трупы, захороненные в стенах? Их сожрали? Глава Ордена Не, боюсь, если сейчас мы не услышим внятного объяснения, то будем вынуждены раскрыть вашу тайну, и тогда сюда слетятся заклинатели со всех орденов и кланов, чтобы допросить вас с особым пристрастием, будьте уверены. И когда этот момент настанет, то будет уже слишком поздно говорить правду — никто её не услышит, и никто вам не поверит. Не Хуайсан, казалось, сдался и отдался во власть судьбе: — Это не Крепость-Людоед… Это просто… Это родовой некрополь моего клана! Вэй Усянь спросил: — Некрополь? Но кто хоронит сабли вместо покойников? Не Хуайсан с кислой миной заговорил: — Ханьгуан-цзюнь, прежде чем я всё расскажу, можете пообещать мне кое-что? Наши ордены уже давно дружат друг с другом, и наши родные братья стали побратимами, и поэтому я прошу вас и… того, кто рядом с вами, не раскрывать мою тайну ни единой живой душе. И если вдруг когда-нибудь правда выплывет наружу, я буду безмерно вам благодарен, если вы оба встанете на мою защиту. Вы всегда были верны своему слову. Если вы пообещаете, я вам поверю. Лань Ванцзи ответил: — Как вам будет угодно. Вэй Усянь спросил: — Вы сказали, что это не Крепость-Людоед, значит, никого не сожрали? Не Хуайсан, стиснув зубы, честно ответил: — Сожрали… Вэй Усянь воскликнул: — Ого!.. Не Хуайсан торопливо добавил: — Но всего один раз! И вины моего ордена в том нет, да и произошло всё десятки лет назад! Тогда же и пошли слухи о Крепости-Людоеде на хребте Синлу. А я… Я просто нагнал ветру и поддержал огонь, преувеличив их. Лань Ванцзи продолжил: — Хотелось бы услышать подробности. Его учтивые и уважительные слова, произнесённые в столь тесной компании, возымели почти такую же силу, как и прямые угрозы, и Не Хуайсан нехотя начал свой рассказ: — Ханьгуан-цзюнь, вам прекрасно известно, что мы, клан Не, немного иные, нежели чем остальные кланы заклинателей. Основатель нашего ордена был мясником, посему, в отличие от остальных орденов, предпочитающих мечи, мы заклинаем при помощи сабель. Это знание было доступно всем и каждому и никоим образом не являлось тайной. Даже клановый узор Ордена Цинхэ Не изображал голову свирепого зверя, напоминающего пса или кабана. Не Хуайсан продолжил: — Итак, выбранный нами способ заклинания тварей в корне отличался от методов прочих орденов, а наш родоначальник происходил из мясников: кровопролитие всегда было неизбежным спутником ордена. Испокон веков сабли глав Ордена Цинхэ Не сочились яростью и жаждой убийства, и почти каждый их хозяин скончался от искажения Ци, буквально разорванный ею изнутри. Конечно, значительный вклад в это внесли и их вспыльчивые нравы. К примеру, старший брат Не Хуайсана, Не Минцзюэ. Этот молодой глава ордена заклинателей приходился названым братом Лань Сичэню и Цзинь Гуанъяо. Чифэн-цзунь, суровый, властный и напористый; Цзэу-цзюнь, благонравный, добрый и справедливый; и Ляньфан-цзунь, проницательный, сообразительный и красноречивый — они побратались во времена Аннигиляции Солнца, и каждый стал героем множества сказаний и хвалебных речей, а впоследствии заклинатели прозвали их Тремя Братьями. Однако, находясь в самом зените своей славы, на одном из важных торжественных собраний Не Минцзюэ пришёл в неистовство, вызванное искажением Ци, и с саблей наголо набросился на толпу, покалечив немало людей, а затем погиб сам. Так тот, чьё славное имя некогда гремело на весь мир, закончил свой жизненный путь. Судя по сникшему виду младшего брата Не Минцзюэ, тот только что перебирал в памяти эти события. Немного помолчав, Не Хуайсан продолжил своё повествование: Не Хуайсан с тревогой посмотрел на своего старшего брата, он сидел сгорбившись над столом сжимая голову в руках. — Не переживай, я помогу, — тихо проговорил Усянь, сжимая руку друга. — До тех пор, пока живы их хозяева, сабли не представляют опасности, поскольку главы ордена подавляют их. Но вот со смертью владельцев сабли становится некому сдерживать, и они превращаются в страшное оружие, жаждущее крови. Вэй Усянь поднял бровь: — Что-то подозрительно напоминает Путь Тьмы. Не Хуайсан поспешно забормотал: — Отнюдь нет! Путь Тьмы потому так и называется, что требует человеческих жизней, а сабли нашего ордена жаждут рубить вовсе не людей, а злобных призраков и свирепых духов, оборотней, демонов и монстров. Они привыкли казнить подобных тварей, и, лишившись этой возможности, сами начинают безобразничать и лишают нас покоя. Но дело в том, что дух сабли признаёт своим хозяином только одного человека, и поэтому никто другой не способен воспользоваться ей и утолить её жажду убийства. Как потомки, мы также не можем переплавить сабли: во-первых, это будет слишком непочтительно по отношению к предкам, а во-вторых, есть вероятность, что и этим проблему не решить. Вэй Усянь вставил: — Мнят себя весьма важными птицами? Не Хуайсан ответил: — А как же иначе. Саблям, прошедшим сквозь огонь и воду с нашими предками, признанным в мире заклинателей, есть чем гордиться. — Затем продолжил: — Время шло, и главы нашего ордена становились всё более искусными заклинателями, а вместе с тем рос и масштаб наших неприятностей. Так происходило до тех пор, пока шестой глава нашего клана не нашёл выхода из положения. Вэй Усянь спросил: — Возвести Крепость-Людоед? Не Хуайсан ответил: — Нет, нет. Его способ решения проблемы тоже связан с крепостью на хребте Синлу, но все же идея её возведения появилась не сразу. А шестой глава сделал вот что: он сколотил два гроба для сабель своего отца и своего деда, а затем вырыл гробницу. Но внутрь усыпальницы, вместо положенных в таких случаях погребальных предметов и сокровищ, он поместил сотни трупов, готовых к преображению. Лань Ванцзи слегка нахмурился, и Не Хуайсан тотчас же затараторил: — Ханьгуан-цзюнь, я всё могу объяснить! Этих людей убили не адепты нашего ордена! Нам пришлось с огромным трудом добывать их по всем орденам и кланам и доставлять сюда, а некоторых из них мы даже купили по весьма высокой цене! Сама же идея шестого главы состояла вот в чём: если сабли настолько одержимы жаждой истребления тварей, то нужно устроить так, чтобы они могли вечно сражаться друг с другом. Проще говоря, трупы, готовые к преображению, словно посмертные дары, погребли вместе с гробами, в которых находились сабли. Сабли не позволяли мертвецам восстать, а мертвецы, в свою очередь, удовлетворяли страсть и ярость сабель. До тех пор, пока поддерживался баланс, ситуация оставалась неизменной, и грядущие поколения нашего клана наконец смогли вздохнуть с облегчением. — Ваш предок нашёл потрясающий выход из ситуации, — поддержал Вэнь Жохань решение. — Это так, — выдохнул Не Минцюэ, наконец выпуская свою голову из тисков своих же рук. — Мне не нравится, что тщательно охраняемая тайна нашей семьи всплыла таким образом, не самая страшная тайна, но всё же. — Не стоит так переживать, глава Не. Мы уже итак поняли, что многое будет здесь вскрыто. По сравнению с тем, что натворила мадам Юй, вы и вовсе ничего не сделали. Лишь стараетесь обезопасить простое население — а это, по моему мнению, и есть долг настоящего главы ордена. — Вы, действительно, так просто это оставите? — спросил глава Лань. — Не вижу причин, почему мы не можем это сделать, — пожал плечами Верховный заклинатель, показывая, что именно от него у клана Не не будет никаких проблем. — Клан Не не пытался скрыть преступление, не лгал и не подставлял других. Да, они хранили тайну — но ради защиты людей, а не ради выгоды. Если мы сейчас начнём карать за каждую семейную тайну, то половина глав орденов окажется под следствием. Не Минцюэ на мгновение прикрыл глаза, словно впитывая эти слова. Когда он снова посмотрел на Верховного заклинателя, в его взгляде читались и благодарность, и облегчение, и твёрдая решимость оправдать оказанное доверие. — Благодарю, — коротко, но весомо произнёс он. — Я позабочусь о том, чтобы клан Не впредь действовал более открыто там, где это возможно. Вэнь Жохань хмыкнул, чуть наклонив голову: — Вот и славно. Меньше секретов — меньше поводов для подозрений. Хотя, признаюсь, совсем без тайн жить скучно. Лань Цижэнь бросил на него строгий взгляд, но даже он не смог сдержать лёгкого намёка на усмешку. — В разумных пределах, глава Вэнь, — сухо заметил он. — В разумных пределах. Вэй Усянь вновь поинтересовался: — Тогда зачем же потом вы построили каменную крепость? И почему в её стенах захоронены трупы людей? И что насчёт того, что кого-то всё-таки сожрали? Не Хуайсан ответил: — На все эти вопросы можно дать один общий ответ. Пожалуй… можно сказать, что кое-кого всё же сожрали. Но это была случайность!!! Шестой глава возвёл гробницу для трупов таким образом, что снаружи она ничем не отличалась от обычной усыпальницы, и все последующие поколения следовали его примеру. Но, к сожалению, примерно пятьдесят лет назад она подверглась нападению расхитителей могил. Вэй Усянь охнул и воскликнул про себя: «Разбудили лихо, что спало тихо». Не Хуайсан продолжил: — Поддержание порядка в огромной гробнице — не то, что так просто можно сокрыть, и как бы мы ни старались держать всё в строжайшей тайне, кое-какие слухи всё же доходили до ушей простых людей. Расхитители могил всеми правдами и неправдами выяснили точное местоположение усыпальницы и решили, что это захоронение прошлых династий, полное несметных сокровищ. Они долго разрабатывали подробнейший план и потому пришли тщательно подготовленными, а среди кучки невежественных разбойников даже нашлись один-два человека, чьё мастерство оказалось достаточным для того, чтобы благополучно миновать лабиринт и отыскать гробницу. К тому же, грабители повидали на своём веку огромное множество покойников, и, войдя в усыпальницу и обнаружив повсюду трупы людей, они совсем не испугались. Затем расхитители могил, вероятно, разбрелись в поисках золота и драгоценностей, дыша рядом с покойниками. К тому же, воры, все как один, являлись молодыми мужчинами в самом расцвете сил, пышущими энергией Ян. А как вы помните, трупы, лежащие в гробнице, находились на грани преображения! Дальнейшее не нуждается в особых разъяснениях. Более десятка мертвецов тотчас же восстали. Однако эти расхитители могил тоже оказались не лыком шиты и были вооружены до зубов, поэтому каким-то чудом смогли уничтожить всех ходячих мертвецов. После схватки весь пол гробницы превратился в сплошное кровавое месиво. Тут-то незадачливые воры, наконец, сообразили, что усыпальница представляла собой далеко не обычный могильник, и решили спасаться бегством. Но вот на пути к свободе их как раз и сожрали! Число погребённых трупов строго контролировалось: их было ни много, ни мало, а как раз достаточно для того, чтобы уравновешивать собой число сабель. Не случилось бы ничего непоправимого, если бы расхитители могил поднятым шумом только спровоцировали преображение: стоило им покинуть гробницу — и сабли вновь утихомирили бы мертвецов. Но грабители покромсали покойников на куски, и в результате их действий трупов оказалось на десяток меньше, чем полагалось. Гробница же строго следила за тем, чтобы и мертвецов, и сабель хватало точно для поддержания баланса, и потому… потому… она захлопнулась и погребла тех людей заживо, чтобы их трупы могли восполнить недостаток… Итак, гробница оказалась уничтожена, и тот, кто был тогда главой ордена, принялся разрабатывать новые варианты. Он нашёл новое место на хребте Синлу и вместо подземной усыпальницы построил крепость-некрополь, а на случай нападения расхитителей могил замуровал трупы в стены. Среди местных некрополь прозвали «Крепость-Людоед» по одной причине. Дело в том, что, когда расхитители могил появились в Цинхэ, они всем представлялись охотниками, которые собирались отправиться за дичью на хребет Синлу. Конечно же, они не вернулись, и даже их останков обнаружить не удалось, поэтому пошла молва, что их сожрали монстры, бродящие в окрестностях. А позже, когда каменные форты уже были возведены, а новый лабиринт — ещё нет, случайный зевака наткнулся на крепость. К счастью, в фортах не предусматривались двери, поэтому попасть внутрь ему не удалось. Но зато, спустившись с хребта, он всем разболтал, что видел на хребте странную белокаменную крепость и что наверняка именно в ней живут жуткие чудовища, заживо сжирающие путников. Наш орден решил обернуть ситуацию в свою пользу, ведь слухи действительно эффективно отпугивали местных. Кое-какие детали мы, конечно, приукрасили, и в итоге родилась легенда о «Крепости-Людоеде». Но, как видите, людей она и вправду может сожрать! Не Хуайсан выудил из своих рукавов носовой платок и белый камень размером с чесночную головку. Платком он вытер со лба испарину, а камень передал мужчинам: — Прошу, взгляните на это. Вэй Усянь взял камень в руки. Затем внимательно осмотрел вещицу со всех сторон и вдруг заметил, как что-то белое слегка выступает на поверхность. И это что-то очень напоминало… кость человеческого пальца. В голове Вэй Усяня тут же сложились воедино все детали головоломки. Не Хуайсан закончил приводить себя в порядок и продолжил: — Этот… юный господин Цзинь… каким-то образом устроил взрыв и разрушил кусок стены. Проломить такую толстую стену весьма непросто, должно быть, при себе он имел много различных магических артефактов, нет, сейчас это уже неважно… Я хочу сказать вот что: по стечению обстоятельств он взорвал точно ту часть стены, которая являлась одной из самых ранних построек. Тогда мы ещё не делали стены двухуровневыми, слой земли не был надёжно скрыт камнями с обеих сторон, и лишь позже мы догадались, что дополнительная защита не позволит энергии ян так быстро дойти до трупов, и соответственно, убережёт их от преображения. В общем, мы просто помещали мертвецов в стены, и когда молодой господин Цзинь проделал дыру, он не обратил внимания, что также уничтожил и скелет, что был там погребён. В конце концов, в скором времени после того, как он вошёл в крепость, его засосало на место того самого трупа, который он взорвал… Время от времени я посещаю хребет Синлу, чтобы убедиться, что всё в порядке. И сегодня я нашёл вот это камень, но едва я его поднял, как на меня набросилась собака! Ох… Эта крепость ведь практически родовое кладбище нашего клана … А я… Чем больше он говорил, тем тяжелее становилось у него на душе: — Большинство заклинателей знают, что это наша территория, поэтому они никогда не отправляются на ночную охоту в Цинхэ. Кто бы мог подумать… Кто бы мог подумать, что Не Хуайсану так не повезёт. Сначала Цзинь Лин, который никогда не проявлял тяги к соблюдению правил, вздумал заглянуть на хребет Синлу, а потом Лань Ванцзи и Вэй Усянь отправились туда же по указанию призрачной руки. Не Хуайсан повторил: — Ханьгуан-цзюнь и тот, кто рядом с вами… Я уже просил вас никому не раскрывать моей тайны. А иначе… А иначе, исходя из нынешнего полуживого состояния Ордена Цинхэ Не, если наружу просочится ещё и это недоразумение, Не Хуайсана объявят страшным преступником и позором своего клана, и даже его смерть не смоет этого клейма. Становилась также ясна и причина, по которой он предпочитал быть посмешищем для всех кланов и орденов вместо того, чтобы практиковаться в совершенствовании тела и духа или же тренировать искусство владения саблей. Чем более искусным заклинателем он бы становился, тем более распалялся бы его нрав, и, в конце концов, он закончил бы свой жизненный путь так же, как его брат и предки. Но даже после страшной смерти Не Хуайсана, его сабля продолжила бы требовать новых жертв и доставлять потомкам сплошные головные боли. Лучше уж оставаться неумехой во всех начинаниях. Решения их проблемы не существовало. Так повелось испокон веков, с самого родоначальника клана Не, и так будет продолжаться и впредь. Разве могут потомки отречься от завета предков, попрать основы и устои своей семьи? Все кланы заклинателей таят свои секреты мастерства. И так же, как Орден Гусу Лань особенно искусен в музыке, жаждущие сражений и крови свирепые сабли Ордена Цинхэ Не стали его собственным способом сражения за место под солнцем с другими кланами. Если же они и решатся отступить от идеалов своего основателя, кто знает, сколько лет им придётся искать свой путь с самых низов и удастся ли им вообще это осуществить. К тому же, Не Хуайсан никогда бы не предал свой клан и не избрал бы иную стезю. В итоге ему оставалось только одно — быть болваном и размазнёй. Если бы он не возглавлял некогда великий орден и по-прежнему вёл праздную жизнь, как в юности в Облачных Глубинах — целыми днями катался на лодках, расписывал веера, ловил рыбу да птиц, то, несомненно, чувствовал бы себя куда более уютно. Но его старший брат столь рано оставил этот мир, поэтому, невзирая на все трудности, Не Хуайсану пришлось взвалить на свои плечи огромную ответственность и, спотыкаясь, брести вперёд. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить это, что пришлось тащить всё самому. — Просто пообещай мне, что теперь ты сделаешь всё, чтобы не оставит меня одного, пока я не состарюсь. — Всё, что в моих силах, А-Сан, всё, что в моих силах, — горячо пообещал Не Минцюэ. — Этого мне достаточно, — ярко улыбнулся Хуайсан. Не Хуайсан ушёл, снова и снова умоляя их никому не рассказывать об услышанном, и Вэй Усянь на какое-то время призадумался. Внезапно он осознал, что к нему приблизился Лань Ванцзи, опустился на одно колено и принялся с серьёзным видом закатывать его штанину. Вэй Усянь поспешно воскликнул: — Постой, ты что, опять?! Лань Ванцзи сказал: — Сначала избавимся от проклятой метки. За сегодня Ханьгуан-цзюнь уже во второй раз встал перед Вэй Усянем на колени. Вид у него был степенный и строгий, но Вэй Усянь всё равно не мог вынести подобного зрелища, и предложил: — Лучше я сам. Быстро закатав штанину, Вэй Усянь понял, что проклятая метка уже поразила всю голень, колено и продолжала ползти вверх. Взглянув, он заметил: — Она уже у основания бедра. Лань Ванцзи отвернулся и никак не реагировал. Вэй Усянь нашёл это весьма странным: — Лань Чжань? Лишь после этих слов Лань Ванцзи вновь повернулся к Вэй Усяню, но всё же слегка отвёл взгляд в сторону. От такого зрелища Вэй Усянь заморгал, и знакомое желание озорства зародилось в его душе. Но стоило ему открыть рот с намерением подразнить Лань Ванцзи, как внезапно со стороны стола раздался дребезжащий звук. Оба мужчины тут же встали. Чайные чашки и заварной чайник оказались на полу разбитыми вдребезги, а посреди осколков белого фарфора и чайных лужиц лежал предназначенный для запечатывания злобных тварей мешочек цянькунь, поверхность которого то вздымалась, то опускалась, словно то, что было заключено внутри, отчаянно рвалось на волю. Несмотря на то, что мешочек цянькунь едва ли превосходил размером ладонь, он обладал удивительным свойством вмещать в себя множество предметов, и к тому же изнутри и снаружи был прострочен сложными заклинаниями, служащими дополнительными печатями. Днём Лань Ванцзи запечатал руку в этом мешочке и положил на стол, придавив для верности чайной чашкой. Сейчас же, увидев, как она бесновалась, Вэй Усянь и Лань Ванцзи, наконец, вспомнили, что пора исполнять «Покой». Как ни мощна была подавляющая способность мешочка цянькунь, всё же одной лишь её недоставало для сдерживания призрачной руки, поэтому вечерами они играли умиротворяющий «Покой». Вэй Усянь потянулся за бамбуковой флейтой, которая по обыкновению находилась у него за поясом, но на этот раз ничего не обнаружил. Обернувшись, он увидел свой инструмент в руках Лань Ванцзи. Тот стоял со слегка опущенной головой и аккуратно обтачивал флейту, полностью поглощённый этим занятием. Спустя некоторое время Лань Ванцзи вернул инструмент владельцу, и Вэй Усянь заметил, что после обработки даже самые мелкие детали, такие, как прорези для пальцев, приняли куда более изящную форму. Лань Ванцзи произнёс: — Играй как положено. Вспомнив, как ужасно они исполняли мелодии дуэтом в минши, настолько отвратительно, что Лань Цижэнь вышел из состояния глубокого обморока, чтобы от злости поплеваться кровью, а затем вновь впасть в беспамятство, Вэй Усянь захохотал так громко, что едва не распластался по полу. В голове у него пронеслось: «Бедный Лань Чжань столько дней был вынужден терпеть мою игру». Он прекратил дурачиться и с надлежащей серьёзностью поднёс флейту к губам. Однако, услышав всего несколько нот, мешочек цянькунь внезапно значительно увеличился в размерах и одним махом встал вертикально на пол! Одна из нот сорвалась на оглушительную свистящую трель. Вэй Усянь заметил: — Неужели наш дражайший друг уже привык к какофонии? Сейчас я играю как положено, но он всё равно недоволен? Будто в ответ на его слова мешочек цянькунь резко полетел к Вэй Усяню. Тон мелодии Лань Ванцзи тут же резко изменился, и неуловимым движением руки все семь струн одновременно затрепетали, издав яростный звук, сравнимый с внезапным горным обвалом. Мешочек цянькунь мгновенно рухнул обратно. Вэй Усянь как ни в чём не бывало продолжил играть, а Лань Ванцзи расслабил запястье. Вернувшись к кроткому мотиву «Покоя», мелодия гуциня мало-помалу успокоилась и мягко слилась с мелодией флейты. Вскоре песнь подошла к концу, и мешочек цянькунь, наконец, съёжился до своего привычного размера и затих. Вэй Усянь заткнул флейту обратно за пояс и сказал: — За все эти дни он впервые так разволновался. Похоже, что-то вызвало у него особое раздражение. Лань Ванцзи кивнул и обернулся к нему: — Верно, и это «что-то» находится на тебе. Вэй Усянь немедленно глянул на свои ноги. Со вчерашнего дня изменилось лишь одно — на его теле появилась проклятая метка, перенесённая с голени Цзинь Лина. Цзинь Лин получил свою метку, когда был замурован в стену в каменной крепости на хребте Синлу. И, судя по реакции призрачной руки, возможно, что… Вэй Усянь поинтересовался: — Ты намекаешь на то, что ещё одна часть тела нашего дражайшего друга захоронена в стенах крепости-некрополя клана Не? На следующее утро мужчины вновь направились на хребет Синлу. Вчера Не Хуайсана прижали к стенке и вынудили во всём сознаться. За ночь он успел созвать наиболее надежных адептов своего ордена, чтобы разобраться с хаосом, учинённым незваными гостями. Когда Вэй Усянь и Лань Ванцзи добрались до места, кусок стены, из которого Вэй Усянь извлёк Цзинь Лина, уже был заложен камнями, а внутри покоился свежий труп. Наблюдая, как белые кирпичи ровными рядами укладываются друг на друга, Не Хуайсан смахнул пот со лба. Но тут, стоило ему обернуться, и ноги его подкосились, а на лице заиграла угодливая улыбка: — Ханьгуан-цзюнь… и вы… Вэй Усянь с улыбкой помахал ему в знак приветствия: — Глава Ордена Не, латаете стену? Не Хуайсан платком промокнул испарину, так усердно, что почти содрал слой кожи: — Да, да… Вэй Усянь с искренним сочувствием и лёгкой ноткой сконфуженности произнёс: — Вы уж извините за хлопоты… Но, боюсь, немного погодя вам опять придётся заделывать в стене дыру. Не Хуайсан согласно закивал: — Да, да… А? Погодите! Не успел он закончить фразу, как Бичэнь покинул ножны. Не Хуайсан стоял столбом и ошалело взирал, как кирпичная стена, что он отстроил заново всего несколько минут назад, пошла трещиной. Воистину ломать — не строить. Вэй Усянь вынимал камни с изумительной быстротой, никак не сравнимой со скоростью, с которой адепты Ордена Цинхэ Не ещё совсем недавно скрупулёзно укладывали их. От такой несправедливости Не Хуайсан, подрагивая всем телом, отчаянно вцепился в веер и едва удерживался от того, чтобы разразиться слезами. Но Ханьгуан-цзюнь молчаливо стоял в стороне, поэтому Не Хуайсан тоже не осмелился ничего сказать. Когда же Лань Ванцзи, наконец, лаконично объяснил, в чём дело, он тут же поклялся перед Землей и Небесами: — Не может быть! Этого просто не может быть! Все трупы, захороненные в крепости, целые, и все их конечности на месте. Там нет ни одного безрукого мужчины. Если же вы сомневаетесь в моих словах, то я готов самолично снести эту стену и доказать свою порядочность. Но после вы должны будете вернуть всё на место, без малейшего промедления. В конце концов, это всё-таки родовой некрополь моего клана… Присутствующие адепты Ордена Цинхэ Не присоединились к ним. Теперь разрушением стены занимались ещё несколько человек, и потому Вэй Усянь отошёл в сторону, ожидая окончания работы. Спустя час кирпичная кладка той части форта, в которой погребли Цзинь Лина, была почти полностью разобрана. Некоторые из адептов надели на лицо тканевые повязки, другие же приняли по особой красной пилюле, чтобы их дыхание и энергия живых не вызвали преображение трупов. Постепенно из чёрного илистого грунта на поверхность начали проступать то мертвенно-серая рука, то опухшая нога с просвечивающей сеткой вен, то спутанные и запачканные землёй волосы. Трупы мужчин, всех до единого, наспех очистили и стройными рядами уложили на землю. Мертвецы оказались на любой вкус и цвет: нашлись среди них и совершенные скелеты, и полусгнившие останки, и почти нетронутые тлением тела. Однако все их конечности были на месте, ни одного трупа без левой руки обнаружить не удалось. Не Хуайсан осторожно заметил: — Снести одну стену ведь достаточно, правда? Нам же не придётся рушить всю крепость? Право же, не стоит! Одной стены действительно хватило. Проклятая метка на теле Цзинь Лина была насыщенного тёмного цвета, а значит, тварь, её оставившая, находилась очень близко к нему, не далее, чем на расстоянии, равном протяженности стены. Вэй Усянь присел на корточки рядом с трупами, немного подумал и обернулся к Лань Ванцзи: — Думаешь, стоит достать мешочек цянькунь? Вынуть левую руку из мешочка цянькунь и позволить ей самой обнаружить своё тело казалось не такой уж и плохой идеей. Но существовала опасность, что чрезмерное сближение руки с остальными частями тела может вызвать ещё большее её возмущение и привести к плачевным последствиям. К тому же, это место насквозь пропиталось энергией Инь, оттого вероятность печального исхода многократно возрастала. Именно по этой причине мужчины предусмотрительно пришли сюда днём. Вэй Усянь досадливо покачивал головой и размышлял про себя: «Неужели рука на самом деле принадлежит женщине, а не мужчине? Нет, невозможно… Уж отличить женскую кисть от мужской я способен с первого взгляда… Но не мог же наш дражайший друг был трёхруким?!» Едва он собрался расхохотаться над своими мыслями, как Лань Ванцзи вдруг сказал: — Ноги. Подобное напоминание заставило его вспомнить, почему они здесь: Вэй Усянь совсем упустил тот факт, что проклятая метка поразила только ноги Цзинь Лина, и ничего более. Он тут же выкрикнул: — Снимайте штаны! Снимайте штаны! Не Хуайсан пришёл в совершеннейший ужас: — Как вы смеете произносить столь постыдные вещи в присутствии Ханьгуан-цзюня! Вэй Усянь ответил: — Что здесь постыдного? Мы же все здесь мужчины. Помогите мне стащить с трупов штаны. Только с мужчин! Женщины нам не нужны. С этими словами он потянул лапы к поясу ближайшего мертвеца. Несчастный Не Хуайсан даже в своих самых страшных кошмарах представить не мог, что сначала ему придётся раскрыть вековую тайну своего клана, а на следующий день — раздевать трупы прямо перед родовой крепостью-некрополем. Более того, надругательству подвергались трупы мужчин. Заливаясь горючими слезами, он подумал, что наверняка после его смерти каждый предок Ордена Цинхэ Не влепит ему такую затрещину, что и в своей следующей жизни он переродится калекой. Но, к счастью, действия Вэй Усяня прервал Лань Ванцзи. Не Хуайсан только открыл рот, намереваясь вознести ему хвалы за то, что он воистину достоин титула Ханьгуан-цзюня, как услышал его слова: — Я сам. Вэй Усянь удивился: — Ты? Ты и вправду способен на подобное? Казалось, брови Лань Ванцзи слегка дрогнули, словно он что-то недоговаривал. Тем не менее, он повторил: — Стой на месте. Я сам. Из всего того, что Не Хуайсану пришлось пережить за сегодня, это показалось ему самым ужасным. — Вы оба сведёте меня в могилу раньше времени! — возмущалась юная версия Не Хуайсана, с силой обмахивая себя веером. — Вам обоим должно быть стыдно! Боги, за что мне всё это? — Ты такой драматичный, — бурчал Вей Усянь, уже сидя ровно рядом и тыкая пальцем в щёку заклинателя. — Ничего с тобой не станется. А мы таким образом станем ближе к разгадке тайн нашего дражайшего друга. — Н-но не за счёт же моего спокойствия! Семейный некрополь! Ещё и трупы оскверняете! — Да где это? — Вэй Усянь закатил глаза. — Всего лишь проверим их ноги, а потом ты можешь спокойно всё восстановить. — Вот и где справедливость? — возмутился тот, ударив по голове Усяня веером. Звук вышел звонким, но совсем не болезненным — скорее выразительным. — Вы крушите, а мне восстанавливать? Не Хуайсан продолжил приговаривать, периодически прикладывая веером то по макушке, то по плечу Вэй Усяня, а то и просто тыча им в воздух для пущей убедительности. При этом он бросал раздражённые взгляды в сторону Лань Ванцзи, который склонил голову в извинении. Другие же тихонько посмеивались, поглядывая на них. — Ну хватит уже, А‑Сан, — наконец вздохнул Вэй Усянь, уворачиваясь от очередного удара веером и хватая Не Хуайсана за запястье. — Смотри, ты уже весь красный. Если так будешь махать, сам себя перегреешь. — Д-да ты!... Конечно же, Лань Ванцзи не стал руками стаскивать с трупов штаны. Вместо этого он воспользовался Бичэнем и аккуратно рассекал одежду на мертвецах, обнажая их кожу, при этом оставляя без внимания некоторые тела, поскольку их одеяния уже совсем обветшали. Через некоторое время он объявил: — Нашёл. Все немедленно посмотрели в его сторону. Подле белоснежных сапог Лань Ванцзи лежал труп мужчины, чьи бёдра опоясывали расплывчатые линии, по одной на каждой ноге. При ближайшем рассмотрении это оказались стежки, туго наложенные нитками телесного цвета. Между оттенками кожи ниже и выше швов наблюдалась небольшая разница: очевидно, ноги и верхняя часть туловища принадлежали разным людям. Эту пару ног пришили к другому человеку! Не Хуайсан выпучил глаза от изумления и окончательно лишился дара речи. Вэй Усянь спросил: — Кто выбирает трупы, которые хоронят в вашей крепости-некрополе? Не Хуайсан с остекленевшим взглядом ответил: — Обычно прошлые главы заранее готовились к своей кончине и подыскивали себе мертвецов ещё при жизни. Однако мой брат скончался скоропостижно и не успел скопить для себя достаточно трупов, поэтому основную их часть доставлял я… Я абсолютно уверен, что среди моих находок не было ни одного с недостающими частями тела. А больше я ничего не знаю… Попытаться вытащить из него ещё хоть какую-то информацию, например, личность того, кто же всё-таки мог бы прокрасться внутрь и спрятать там тело, дабы воспользоваться этим в своих целях, наверняка не представлялось возможным. Начиная от тех, кто обеспечивал Орден Цинхэ Не трупами, заканчивая адептами, посвящёнными в тайны ордена, нашлись бы бесчисленные подозреваемые. Похоже, что разгадать эту тайну удастся только после того, как они найдут все части тела покойника и соберут его душу и тело воедино. Вэй Усянь, с большим трудом, но всё же справился с отделением ног от туловища и поместил их в новый мешочек цянькунь, сказав Лань Ванцзи: — Выходит, нашего досточтимого господина четвертовали, более того, части его тела разбросали по всем городам и весям, кусок там, кусок сям. Насколько же сильно убийца ненавидел его? Что ж, нам остаётся только молиться, чтобы не оказалось, что он покромсал его на слишком мелкие кусочки! На прощание Не Хуайсан сказал им: — До встречи! Однако, судя по искажённому ужасом и тревогой лицу, он бы предпочёл не видеться с ними до самой гробовой доски. Мужчины же покинули хребет Синлу и вернулись на постоялый двор. Прибыв в безопасное место, они вынули из мешочков все три конечности и тщательно осмотрели. И в самом деле, обнаруженная сегодня пара ног имела такой же цвет кожи, что и отсечённая рука. К тому же, стоило положить части тела рядом, как они тут же яро реагировали и начинали беспрерывно дрожать, словно жаждая воссоединиться. Но все их попытки не могли увенчаться успехом, поскольку между ними отсутствовал ещё один кусок. Тем не менее, все три конечности определённо принадлежали одному человеку. Пока о загадочном трупе они знали лишь то, что при жизни он был высоким, мускулистым мужчиной крепкого телосложения, с длинными конечностями и высоким уровнем духовных сил. К счастью, вскоре призрачная рука указала новое направление, в котором им следует двигаться, — юго-запад. Следуя её руководству, Вэй Усянь и Лань Ванцзи отправились в Юэян. — На этом всё, — выдохнул Цзинь Цзыюань. Кто бы мог подумать, что читать будет так тяжело. — Что ж, — взял слово Вэнь Жохань. — Сегодняшний день был познавательный. Думаю никто не будет возражать, если мы все попрощаемся сейчас и пойдём по своим покоям, чтобы с семьёй обсудить случившиеся. — Поддерживаю, — хлопнул по столу Не Минцзюэ, вставая с места и подавая руку брату, тут же его уводя. — Доброй ночи, — поклонились Лань, степенно уходя. — Усянь, я бы хотел, чтобы ты пошёл сейчас с нами, — проговорил Цзян Фенмянь, подхватывая супругу под локоток, направляясь к своим покоям. — Да, дядя Цзян, — устало выдохнул тот и присоединился к младшему поколению Цзян.

***

— Мне стоит беспокоиться о ваших отношениях с Вэй Усянем? — строго спросил Не Минзюэ, грузно опускаясь на стул. Дубовая резная ножка скрипнула под его весом, а сам он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя усталость долгого дня. — Отношения с Вэй-сюном? — недоумённо переспросил Хуайсан, прежде чем рассмеяться — легко, искренне, без капли напряжения. Он чуть склонил голову, и свет лампы мягко лёг на его черты, делая их неожиданно чёткими, лишёнными привычной маски беззаботности. — Мы с ним лишь друзья, дагэ. А всё, что мы демонстрируем, лишь братская привязанность, да игра на публику. — Уверен? — Минцзюэ прищурился, изучающе глядя на брата. — Мне бы не хотелось вступать в схватку с Вэнь Жоханем, когда тот постарается тебя убить из ревности. Ты же знаешь, как он… собственнически относится к тем, кого считает своими. — Абсолютно, — уверенно сказал Хуайсан, кладя веер на стол и принимаясь за еду. Движения его были спокойными, неторопливыми — совсем не такими, какими привыкли видеть его посторонние. — Немного вкуса уксуса не повредит Верховному. Пусть побесится. Вэй-сюн контролирует ситуацию. К тому же, он не позволит что-либо сделать со мной. Ты сам видел, если он уж не сильнее, то равен по силе Вэнь Жоханю. А с учётом того, что тот жаждет получить Вэй-сюна в качестве своего супруга, то даже угроза игнорирования, звучит как реальная угроза. Вэй‑сюн ведь умеет быть невыносимо тихим, когда захочет. Минцзюэ хмыкнул, и в этом звуке было больше понимания, чем осуждения. Он наколол на палочки кусочек мяса, задумчиво повертел его, прежде чем отправить в рот. — И зачем ты притворяешься дураком? — пожалуй, Минцзюэ впервые увидел своего младшего брата таким, каким тот являлся на самом деле. — В таком случае тебя недооценивают и не видят в тебе угрозы, а ты в это время спокойно делаешь всё, что тебе вздумается. Разве это плохой способ выжить в мире, где сила — это не только умение держать меч, но и умение оставаться в тени, пока другие ослеплены собственной значимостью? — Вот как… — задумчиво протянул старший, надолго замолчав, наслаждаясь едой. В комнате царила редкая тишина — не напряжённая, а уютная, та, что бывает между братьями, которые наконец‑то перестали ходить вокруг да около. — Когда вернёмся, ты будешь мне помогать с делами клана, — наконец произнёс он, не поднимая взгляда от тарелки. — Будешь разбирать отчёты, следить за поставками, проверять донесения. А я… я от тебя отстану с тренировками. Хватит гонять тебя по полигону, будто ты всё ещё мальчишка, который не может удержать меч. Хуайсан замер, а потом медленно поднял глаза на брата. В них мелькнуло что‑то похожее на удивление, смешанное с благодарностью — чувство, которое он редко позволял себе показывать. — Договорились! — выпалил он чуть громче, чем следовало, и тут же смущённо прикрыл рот рукой, словно пытаясь спрятать свою радость. Но глаза его сияли, и от этой искренности у Минцзюэ почему‑то потеплело на душе. Старший брат усмехнулся, впервые за долгое время позволяя себе расслабиться. — Только не вздумай думать, что я стану мягче, — буркнул он, но в голосе не было строгости. — Отчёты должны быть точными, а донесения — проверенными. Если узнаю, что ты вместо работы опять рисовал цветы или читал стихи… — Я буду рисовать цветы на полях отчётов, — тут же парировал Хуайсан с лукавой улыбкой. — Так они будут выглядеть приятнее. Минцзюэ только покачал головой, но в уголках его губ пряталась едва заметная улыбка.

***

— Брат, мне нужно с тобой поговорить, — тихо проговорил Лань Ванцзи, неуверенно добавив, — наедине. — Да, конечно. Пойдём в мои покои, — и пожелав доброй ночи старшим, повел младшего к себе. — Что-то случилось? — спросил он позже, приглашая Ванцзи сесть рядом с ним в тихом уголке комнаты, которая была отведена для медитации и игре на инструменте. На низком столике стоял чайник, накрытый льняной салфеткой, а рядом — две маленькие чашки. Сичэнь не стал сразу наливать чай: он просто сел рядом, чуть ближе, чем обычно, и ждал. — Боюсь, что да, — Лань Ванцзи не знал, как начать разговор. Он нервно теребил рукава халата, чуть не разрывая ткань, пока пытался подобрать слова. Пальцы дрожали, а взгляд метался по комнате, цепляясь за привычные вещи, будто ища в них опору. Сичэнь тихо сидел рядом ожидая. — Не только у клана Цзян всплыли тайны прошлого, — всё же начал он и сбивчиво стал рассказывать о том, что всплыло в его памяти. Как он маленьким шёл к матушке, как услышал крики и как увидел, как его собственный отец обращался с ней, как насиловал и каким жестоким он был. Лань Ванцзи рассказывал всё это, сбиваясь в словах, прерываясь на короткие вздохи, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно просачивались сквозь ресницы, стекали по щекам, падали на светлую ткань рукавов. А потом слова кончились, и вместо них пришли всхлипы, короткие, сдавленные, будто он стыдился даже этой слабости. И в конце концов он скатился в тихую истерику. Юноша обессиленно уронил голову на руки, дрожа всем телом, как от холода. Лань Сичэнь молча притянул его к себе, прижал к груди, позволяя брату прятать лицо в складках своего одеяния. Когда дрожь немного улеглась, Сичэнь осторожно налил чай — не горячий, а чуть тёплый, чтобы не обжечь. Протянул чашку, дождался, пока Ванцзи сделает несколько глотков, и только потом тихо спросил: — Хочешь, я расскажу тебе то, что знаю? То, о чём никогда не говорил раньше? — тихо спросил Сичэнь, и в его голосе было столько усталости человека, который слишком долго носил эту тяжесть в одиночку. Ванцзи медленно кивнул, не поднимая глаз. — Наш отец очень порочный человек. Он обвиняет в этом Вэй Усяня, Вэнь Жоханя, критикует многих других… но сам он ничем не лучше, пожалуй, где-то даже хуже. Хотя бы тем, что те не скрывают черты своего характера тогда, как наш отец домашний тиран и деспот. И если Вэй Усянь и Вэнь Жохань с жаром защищают самое дорогое — семью, то он нападает на самых близких. Я давно подозревал, что история с матушкой и тем убийством подложна, но, как ты сам понимаешь, доказательств у меня никаких нет, — устало выдохнул Сичэнь, снова притягивая брата в свои объятия. — Мне жаль, что тебе пришлось это видеть, — прошептал он. — Прости, что не смог уберечь тебя от этого. — К-как мне теперь находиться рядом с ним?! Как смотреть в глаза и слушать о добродетели, когда он творит такое? Сичэнь мягко накрыл его голову своей рукой. — Ты не обязан уважать его за то, кем он является, — тихо произнёс он. — Ты можешь уважать орден, традиции, правила, которые держат наш мир на месте. Но человека… человека ты не обязан любить или даже принимать. Ты можешь просто держаться на расстоянии. Можешь не смотреть ему в глаза, если не можешь. Можешь говорить только по делу. И если однажды ты решишь, что больше не можешь быть рядом с ним — я буду рядом, чтобы поддержать это решение. — Не можем же мы отречься от него, — глухо возразил Ванцзи, уткнувшись лбом в плечо брата. — Это такой позор. Для клана, для нас… — Он уже наказан. Он уже находиться в уединении. Он мало чем может повлиять на клан и на нас. Кланом давно занимается дядя и я. Тебе не о чем переживать. — И всё же… — И всё же, если он попытается, так просто воспользуемся запретной библиотекой. Лань Ванцзи отпрянул от брата и смотрел на него в недоверии, широко раскрыв глаза, в которых отразился и страх, и облегчение, и какая‑то отчаянная надежда. — Ты же не говоришь о… — Об отцеубийстве? — Сичэнь обхватив лицо брата, мягко стирая следы слёз большими пальцами. — Запомни, А-Чжань, для меня нет никого дороже на этом свете кроме тебя. Если я увижу, что тебе что-то угрожает, я пойду на всё, чтобы предотвратить это. На всё. Даже если придётся нарушить каждую заповедь, которую нам внушали с детства. Даже если весь мир осудит меня. Пожалуй впервые за долгое время Ванцзи позволил себе расслабиться и тихонько кивнул. А когда Сичэнь наклонился и легко коснулся губами его лба, Ванцзи не отстранился. Наоборот — он чуть прикрыл глаза, впитывая это прикосновение, такое простое и такое редкое. Неужели он так долго сторонился людей и их прикосновений из‑за тех скрытых воспоминаний? Неужели этот страх быть задетым, схваченным, прижатым к чему‑то, что причиняет боль, так глубоко въелся в подсознание, что даже доброе объятие казалось угрозой? Теперь же, чувствуя тепло брата, он вдруг понял: не каждое прикосновение несёт в себе насилие. Не каждый, кто подходит близко, хочет причинить боль. — Спасибо, — прошептал Ванцзи, не поднимая глаз, но уже не от стыда, а от переполнявших его чувств, которые было слишком сложно облечь в слова. — Спасибо, что ты… что ты не требуешь от меня быть сильнее, чем я есть. Сичэнь улыбнулся — едва заметно, но в этой улыбке было столько нежности, что она, казалось, могла растопить любой лёд. — Тебе и не нужно быть сильнее, — тихо ответил он. — Тебе достаточно просто быть. А остальное мы пройдём вместе.