Помощь

— До сих пор не могу поверить, что он действительно учится с нами. — Ага, Се Лянь умеет удивлять. Всегда появляется там, где не ждешь. — Я везде его жду. — Знаю. Я… образно. Хэ Сюань слишком занят домашкой — Хуа не может вспомнить тот момент, когда его похуистичный друг стал ответственно подходить к учебе, возможно, после появления того милого и слегка ветреного владельца пекарни в его ужасно скучно-черной жизни — чтобы дальше отвечать ему хоть что-то внятное, но слушать Хэ вряд ли перестанет. Поэтому он старается придумать, на какую тему еще можно поговорить. Хуа Чэн расслабленно валяется на кровати, подложив руки под голову и одним здоровым глазом наблюдая за Хэ Сюанем. Его собственные волосы рассыпались черным недоразумением на спальном месте Сюаня, так что он знает, что как только он достигнет дома, получит жалобу на телефон, якобы опять вся кровать в его волосне. Уголок губ ползет вверх, а Хуа подумал про себя, что уходить он не собирается как минимум до того момента, пока домашка друга не будет закончена. Ведь на самом деле он знает, сколько ему еще нужно донести долгов на завтра. А вот волосы Хэ свисают со спинки стула, идеально выпрямленные с самого утра, и на первый взгляд выглядят еще чернее, чем волосы Хуа Чэна, хотя, казалось бы, куда еще? Но каждый раз, смотря на Хэ Сюаня, кажется, что у него не волосы на голове, а какая-то темная дыра, сплошь черной рекой льется с его головы, а протянешь руку, чтобы дотянуться — точно провалишься куда-то туда, в неизвестность, ни на что не наткнешься, а если и наткнешься, то точно не на рассыпчатые, мягкие и еще теплые от выпрямителя волосы. Понятно, что «Хэ Сюань» и «мягкие волосы» не вяжутся вообще никак, но они действительно такие. А то, при каких обстоятельствах Хуа Чэн это узнал — вообще смех. В тот момент они стояли на входе в парк, где езда на машинах, вообще-то, запрещена, но пьяным водителям законы не писаны, а потому и влетел один. И в силу своей отличной реакции, Хуа успел отпрыгнуть от опасности, и заодно Хэ Сюаня с собой прихватить. Но вот проблема — он схватился не за какую-то часть тела, за которую можно было оттащить, а нехило так дернул его за волосы, что были собраны в хвост. Хэ чуть не выронил телефон и упал на колени, сталкиваясь лбом с коленкой Хуа Чэна, а второй еще немного времени держал его за волосы, причитая, что от телефона и новых фоток Цинсюаня в инстаграме нужно отвлекаться, когда они выбрались погулять. У Хэ Сюаня тушь — подаренная, естественно, все тем же Цинсюанем, и ставшая любимой — на полуприкрытых глазах красиво их выделяет. Краситься за моду Хэ взял снова после знакомства с владельцем пекарни, но не сильно — только тоном еще сильнее выбелить и без того светлую кожу и накрасить глаза либо тушью, либо подводкой, либо и тем и тем, по настроению. Первое время ресницы всегда нелепо оставляли черный след на нижнем веке, и всегда рука тянулась вытереть, но рот предупреждал первее, и Хэ справлялся сам. Потом, видимо, приловчился, либо же выслушал несколько советов от Цинсюаня о том, как этого избежать. До Хуа Чэна, отдыхающего на кровати, еле как доходил свет от лампы, ведь Хэ Сюань, разозлившись, достал ее с полки и поставил на стол, потому что почти не видел, что вообще пишет. И этот сексуально-давящий полумрак сдавливал грудь и мешал дышать, словно вдавливая Хуа Чэна в эту кровать, и не позволял отвести взгляд от фигуры Хэ. В этой тягучей тишине, нарушаемой долгими вздохами Хэ Сюаня, видимо, пыхтевшим над задачей, Хуа Чэн все же нашел себя в мыслях о своей самой первой и продолжающейся уже несколько лет настоящей любви — Се Ляне. В нем прекрасно все: его шелковистые волосы, до которых дотронуться это единственное, о чем может мечтать Хуа Чэн, его стройное тело, аккуратные черты лица, изящные и наверняка мягкие ладони, добрые глаза и милая улыбка, а о его губах нежно-розового цвета и нанесенным на них бальзамом Хуа Чэн никогда не позволял себе даже думать. «Не достоин» — всегда повторял он в мыслях. — Знаешь, ты мог бы поговорить о чем-нибудь другом. — Что? — Встрепенулся Хуа Чэн. — Что «что»? Я говорю, распевай о идеальности Се Ляня тогда, когда я не пытаюсь решить задачу, а перейди на более простую тему для монолога. То есть он серьезно это все щас вслух сказал? — Я не хотел этого говорить, случайно мысли вслух воспроизвел. Ответа не последовало. Хуа Чэн быстро забыл об этой ситуации: перед глазами все еще стояло лицо Се Ляня с робкой улыбкой, когда Хуа платит за него в абсолютно любой сфере жизни. Платить, конечно, частенько приходится за двоих, ведь Се Лянь нечасто (читать: никогда) оказывается на прогулке в торговом центре без своего лучшего друга в лице Цинсюаня (думается Хуа Чэну: слишком много этого Ши в его жизни), но его бездонному кошельку в принципе все равно, а вот душа даже радуется, видя искреннее счастье и благодарность в глазах его Гэгэ. Скука одолевала. Хуа Чэн вздыхал и ворочался, но все равно оказывался в одной и той же позе, положив ногу щиколоткой на согнутое колено и подложив руки под голову. Хэ Сюань с мрачным видом перелистывал страницы учебника в поисках нужной теоремы, необходимой для решения, которую Хэ, вообще-то, уже раз двести прочитал, но все равно не нашел способ применения, все еще продолжая нарушать тишину и не позволяя Хуа Чэну полностью уйти в свои мысли: он то и дело возвращал взгляд к другу, вспоминал, что нужно о чем-то поговорить, прокручивал в голове первые приходящие на ум мысли и снова забывал об этом, возвращаясь к рассматриванию потолка. А потом случилось что-то непоправимое. И не то чтобы Хуа как-то к этому готовился и выдал осознанно. Нет. Его мысли шли то своим чередом, вытекая одна из другой и создавая логическую цепочку, то совсем путались и разбегались, заставляя Хуа Чэна то и дело хмурить брови и мотать головой, словно стараясь все выбросить из головы и начать по новой. И рот его, как он уже понял, работает как-то отдельно от мозга, поэтому когда Хэ Сюань положил ручку на стол и прокрутился на стуле, смотря на него таким взглядом, что Хуа во-первых отметил его как самый эмоциональный за последний месяц, а во-вторых почувствовал себя ужасным идиотом, которому лучше разбить голову об стену, чем лежать сейчас здесь и смотреть в ответ с совершенно не наигранным спокойствием, делая вид, что так и должно быть, все в норме и вообще «Научи меня целоваться» это самое обыкновенное предложение и друзья таким каждый день занимаются. Пока Хэ его не выставил за дверь, Хуа Чэн, не меняя своего выражения лица (или по крайней мере стараясь не менять), продолжил: — Просто, это молчание навело меня на мысль, что я собираюсь пригласить Се Ляня на свидание на следующей неделе, а если я упаду в грязь с тем, что совершенно не умею целоваться, это будет ужасно нелепо. — Хуа Чэн иногда сам удивлялся тому, как мастерски он сочиняет на ходу. Придется приложить много усилий, чтобы обмануть Хэ Сюаня, и видимо пригласить Се Ляня на свидание тоже придется осмелиться… — Се Лянь явно не тот, кто будет целоваться на первом свидании. — Тихим голосом возразил Хэ Сюань. — Ну а вдруг? Да и к тому же, какая разница? Будет у нас хоть двухсотое свидание, его присутствие рядом точно не научит меня искусству поцелуев. Хэ Сюань опасливо прищурил глаза, сжал и разжал губы, приоткрыл, будто пытаясь еще что-то сказать, но не смог, и свел брови к переносице. Видно, что он хотел спросить что-то вроде «А кого-то другого ты попросить не мог?», но вовремя вспомнил, что у Хуа Чэна больше, в общем-то, никого и нет. Тогда Хэ вздохнул, словно обреченно, и его лицо стало выглядеть будто бы болезненным. Вернее, лицо-то не изменилось: он все еще выглядел так, будто подозревает Хуа Чэна во всех грехах человечества, но вот глаза никогда не смогут соврать. Хуа вскинул брови. — Да ладно, выглядишь так, будто я тебя с ножом у горла принуждаю. Расслабься, нет ничего плохого в том, что ты можешь от- — Хорошо. Давай научу. Его нагло перебили. Но не важно, ведь Хэ Сюань только что согласился на это пиздец-какое-сомнительное предложение! Хуа Чэн замер на мгновение, понимая, что отказ бы непременно ударил по его самолюбию, ведь, очевидно, даже не геи были бы не против с ним поцеловаться. Его губы расплылись в улыбке, конечно же выдавая его с головой, но плевать: Хуа уже заметил, как Хэ Сюань расплывчатой тенью метнулся к собственной кровати, но сел на нее так, словно тут чужой. Далеко от Хуа Чэна и на самый краешек. Хуа подскочил, оказываясь в сидячем положении и на одном уровне с Хэ, и сложил ноги в позу лотоса, подзывая Сюаня к себе рукой. Второй недоверчиво перевел взгляд на руку, а потом и на лицо друга, будто бы начиная сомневаться в правильности этой затеи, но все же отразил его позу. Ни на миллиметр он, конечно, не сдвинулся, заставляя Хуа Чэна скорчить рожицу и подползти самому. Естественно, ни один, ни другой понятия не имели, что им делать дальше. Хуа Чэн только приблизился еще чуть-чуть и, играя улыбкой на губах, заглянул в чужие глаза. В этом тусклом свете они казались черными, еще более глубинными, но не выражали совершенно ничего. И либо Хэ Сюаню действительно плевать, либо он уже успел натянуть свою маску годами отточенного напускного равнодушия. Хуа фыркнул и решил уж тогда не медлить, раз от этой каменной статуи ничего не дождешься. Он аккуратно положил холодную руку на шею, мгновенно ощущая ее тепло, и медленно переместил пальцы на затылок, чувствуя бегущие под его ладонью мурашки, и, оставляя большой палец на горячей щеке, притянул к себе, прижимаясь к губам напротив. Честно, он надеялся, что это будет хотя бы похоже на поцелуй. Что Хэ Сюань оживет и вспомнит, что учитель тут он, и возьмет на себя хоть какую-то инициативу, но единственный, кто хотя бы попытался пошевелить губами, это был Хуа Чэн. Чуть отстранившись от губ и заглянув в чужие глаза, Хуа все-таки решил поинтересоваться: — Я буду с каменной статуей целоваться или все-таки с человеком? Ты таким темпом меня чему научить хочешь? Храбрости? — Хэ Сюань стыдливо отвел глаза, поджимая губы. Выглядел он как обиженный щенок. Зачем, спрашивается, соглашался, если так не нравится? — У тебя есть все нужное, я надеялся, что ты и сам справишься. — Навряд ли Се Лянь будет сидеть так же неподвижно, что я с ним сделаю, если буду учиться на недвигающемся человеке? Я просто растеряюсь от его движений. — Тц. Ладно, заткнись, попробуй еще раз. Хуа Чэна два раза просить не нужно: он притянул Хэ Сюаня к себе второй раз, чуть сильнее надавливая на затылок, будто побоявшись, что он сейчас убежит. Губы нашли чужие за мгновение, и Хэ очень заметно осмелел. Он вдохнул полной грудью и наконец-то поцеловал Хуа Чэна в ответ, стараясь действовать медленно, чтобы второй примерно понял принцип движений. Хуа же, в свою очередь, действительно старался вторить Хэ Сюаню и то и дело порывался кончиком языка облизнуть ему губу, будто бы желая скорее перейти к… более глубокому изучению. Это, очевидно, не одобрили, а потому Хэ Сюань рукой схватил его за плечо и сжал. Хуа Чэн уж было подумал, что они общаются на языке тела, и готов был умерить свой пыл, но его от него как по команде отстранились. — Нет, не так. Таким пылом ты только напугаешь Се Ляня и он сбежит, — Хуа Чэн выгнул бровь. — Поцелуй это прежде всего выражение чувств, а не желания потрахаться. Поэтому, если Се Лянь позволит себя поцеловать, ты должен будешь вложить туда свою возвышенную любовь, а не то, что ты тут щас разыгрываешь. — Ого, впервые слышу от тебя такие философские речи. — Так я тебя научить должен или как? — Все, молчи. — Хуа Чэн решил не думать о причинах и последствиях того, что в третий раз втянул Хэ Сюаня в поцелуй, применяя на практике все полученные знания: он чуть склонил голову, чтобы было удобнее и принялся с усердием зацеловывать чужие губы, думая о том, что научиться этому было в двести раз легче, чем он себе представлял, и с каждой секундой понимание того, как будет правильнее, приходило само. Хэ Сюань еле успевал за его движениями, положив уже обе руки на его плечи, и прерывая все попытки Хуа Чэна залезть языком к нему в рот так быстро (уже ясно, что он пропустил все его слова мимо ушей: как минимум, Хэ Сюань надеется, что перед Се Лянем он так не опозорится). Но Хуа — упёртый баран — попыток не оставил, и вот уже через пару мгновений Хэ Сюань вообще забыл, почему они тут сидят и целуются. Хоть они и соприкоснулись кончиками языков на секунду, тело Хэ словно молнией прошибло, и тот забыл все свои наставления за секунду, позволяя Хуа Чэну творить то, что вздумается, полностью сосредоточившись на том ощущении, которое возникает, когда собственный язык сталкивается с чужим. Хэ часто задышал и, в порыве странных чувств, обнял Хуа Чэна за шею. Хуа Чэн, когда затягивал Хэ Сюаня на свои колени, тоже уже забыл о том, что он ему там говорил про вложенные чувства в поцелуй, как и о том, что он вообще-то должен был представлять Се Ляня. Зато он почувствовал свой собственный и чужой стояк тоже, но он промолчит, как и Хэ Сюань, ведь это в урок о поцелуях вряд ли входит. И очень вряд ли Хуа когда-то забудет этот вечер. Но больше никогда они о нем не заговорят, а Хэ Сюань с очень маленьким шансом еще хоть раз забежит в ту пекарню после учебы.