Колыбельная

      Сатору Годжо с раннего детства привык засыпать сам. Он — самый идеальный, умный не по годам, ответственный и гениальный ребёнок, которому вся типично-детская ерунда чужда, словно святым земные заботы. Даже будучи совсем мальчишкой, Годжо никогда не цеплялся за рукав нянечки, упрашивая прочитать ещё одну сказку, никогда не будил родителей посреди ночи своими слезами из-за очередного страшного сна, никогда не брал в кровать разом все игрушки, чтобы ни одна не обиделась. Это всё неподобающе для гения, надежды всего шаманского мира.       Однако ничто в мире не вечно: даже самые высокие горы рано или поздно поддадутся потокам воды, позволяя им вытачивать себя, как те пожелают. Ничто в мире не вечно, и Сатору Годжо сам не замечает, как меняется под действием шумного течения жизни магического колледжа. Упускает, как вливается в сумбурные учебные будни, ведомый гармонично-идеальным, совсем не похожим на возвышенно-неприкосновенную идеальность самого Годжо, Сугуру Гето.       Сугуру Гето, у которого глаза мягкие, как тёплое одеяло, и полные чертят. Сугуру Гето, чья небрежная чёлка так правильно сглаживает идеальность тугого пучка на макушке. Сугуру Гето, рядом с которым Сатору Годжо становится кем угодно — от идиота до чудика, от придурка до неизлечимого балбеса, — но никак не идолом, несущим на своих плечах бремя обязательной представительности и нарочитой исключительности. Сугуру Гето, который плюёт с высоты йокогамской «Landmark Tower» на неприкосновенность юного гения, переступая границы бесконечности с лёгкими тычками локтем под рёбра, похлопываниями по плечу и шутливыми подзатыльниками.       И Сатору Годжо позволяет ему это. Отключает бесконечность, сам потихоньку втягивается в то, что раньше наблюдал только со стороны: закидывает руку на чужие плечи, когда они идут с тренировочной площадки в общежитие, тычет кончиком пальца ровно по середине широкого разлета чужих лопаток, инициирует полусерьëзную возню посреди спортивного зала и улыбается-хохочет-улыбается.       И это всё так странно-непривычно, что знакомый, выработанный за пятнадцать лет жизни образ, идёт крупными трещинами, уступая место другому, новому Сатору Годжо. Он лепит его медленно, поглядывая по сторонам, перенимая так много от Сугуру, что становится не по себе, а потом переделывает, ловко вытягивая-растягивая-перелепливая на свой манер. Но материал остаётся всё тем же, как старательно не перекраивай чужой характер, как не зеркаль чужую расслабленную шутливость, превращая её в кипуче-шипучие, как любимая сладкая газировка, взрывы энергии, как не убеждай себя, что ничего такого в этой привязанности нет — обычная, свойственная всем подросткам, потребность в сверстниках.       И Годжо пытается уравновесить себя нового и старого: спит всё так же один, выпрямившись по струнке, встаёт ровно в шесть тридцать, не заводя будильников, чистит зубы тщательно и использует все тот же дорогущий шампунь, чей холодно-мятный запах знакомо щиплет нос.       Но катится это всё в тартарары, весело так поскрипывая разбитыми колёсами, потому, что засыпать на полу, переплетя длинные ноги с пледом, под размеренный голос Сугуру, читающего вслух что-то из учебника по физике, оказывается куда приятнее, чем на самых дорогих матрасах под самыми дорогими одеялами.       И Сатору Годжо сам понимает, что влипнет в это по уши, но позволяет себе широкий шаг в болото имени Сугуру Гето: сам касается все чаще, сам врывается в чужую комнату со своей подушкой, чтобы уснуть посреди ночи, увлёкшись болтовнёй, сам зазывает к себе на ночные марафоны фильмов и слишком поздно осознаёт, что готов цепляться за края рубашек Гето, чтобы упростить того почитать ещë немного или спеть ту самую песню, которую он напевал, считая что Годжо спит.       Эти спокойные, размеренные вечера втянулись в кровь удивительно быстро, а мелодия, которую Сатору раз за разом слышит сквозь полудрëму, заставляла всё внутри кипеть, как воду в чëртовом адском котле.       Колыбельная, которую хрипловатый голос Сугуру выводил непростительно мягко, отпечаталась в памяти дико бьющимся сердцем и голубовато-размытыми силуэтами медуз перед крепко зажмуренными веками.       И пока всё остаётся так, Сатору с готовностью пододвинется, уступая немного места на собственном Олимпе, а медуза с самыми тёплыми на свете глазами будет стеречь его сон. В конце концов, они же сильнейшие.

°°°

      Небо над домами словно в пожаре — тележка тормозит у таблички «Личный ад Сатору Годжо» с противным скрипом разбитых колёс об асфальт. Или это лишь звук его собственного задушенного в горле всхлипа?       Вокруг всё такое красное-красное, начиная светлыми стенами домов, окрашенными отблесками заката, и заканчивая кровью на бледном лице Сугуру.       Всё это такое неправильное, что сводит зубы, хочется взвыть и вырвать последние десять лет, как случайно испорченные тетрадные листы.       Потому что это неправильно.       Потому что кровь на Сугуру выглядит почти кощунственно, пачкая острые углы челюсти и склеивая тёмные волосы в неаккуратные сосульки.       Потому что у самого Сатору ком в горле и неконтролируемая дрожь в похолодевших пальцах.       Потому что хочется зажмуриться, спрятаться под одеяло и снова увидеть голубоватые пятна медуз, готовых чутко беречь беспокойный сон.       Но из голубого вокруг только глаза, и медузам в узкой подворотне совсем неоткуда взяться.       — Хотя бы прокляни меня напоследок, — Гето смотрит на него внимательно, слегка склонив голову и зажимая пальцами рану на месте, где раньше была рука.       Сатору Годжо, сильнейший шаман современности, готов позорно разрыдаться, вцепившись в ткань чужой одежды пальцами, но вместе со всхлипом с губ срываются тихие строчки. Ветер подхватывает едва-едва слышные слова, но по тому, как от удивления расширяются зрачки Сугуру становится понятно, что он всё слышит. Сатору прижимает его лбом к своей груди, не заботясь о крови, пачкающей одежду, и напевает-напевает-напевает. Выводит с дрожью в голосе выученные наизусть стихи, шепчет их куда-то в пахнущую металлом и — совсем слегка — сандалом макушку.       И Сугуру Гето смеётся. Тихо, болезненно, не зная чему именно — тому, что Сатору в такой момент решил спеть ему, или тому, что тот правда пронёс сквозь года в памяти наивную детскую колыбельную, но смеётся и закрывает глаза, позволяя звону в ушах смешаться с чужим надломанным голосом и превратиться в морской шум.       «Усни, усни, глазки закрой. Не бойся, сон не уйдёт, медуза его сбережëт»       Сатору жмёт к себе чужое тело, шепчет нескончаемое «сбережёт», словно заевшая пластинка, но правда надеется на это.       Потому что Сугуру, его первый и единственный, действительно заслужил спать спокойно.       «Медуза его сбережёт.»