Bad fathers – good boys

– Пойдёшь с нами, мальчик? А что ещё Чуя мог ответить? Каждый его друг рано или поздно, счастливый, исчезал за дверьми этого детского дома, больше никогда не возвращаясь. А Чуя почти 10 лет сидел здесь, не нужный никому. Его, рыжеволосого, низкорослого мальчишку, похожего на маленького драчливого воробья, брать никто не хотел. И сразу понятно почему: взгляд синих глаз злой, смотрящий исподлобья, кулачки сжаты, и всё существо этого подростка прямо-таки кричит об ощущении опасности от каждого человека, об озлобленности на весь мир. Но ещё больше пугали потенциальных приёмных родителей неутешительные записи в медицинской карточке от психиатров. Очевидные проблемы с агрессией и доверием, да прочие нелестные комментарии о его состоянии... казалось, Накахара Чуя был из тех детей, кто вынужден остаться здесь навсегда. Но внезапный шанс? Грех не согласиться! Не этого ли он так ждал с того дня, как попал сюда? Так для 14-ти летнего Накахары Чуи семьёй стали Артюр Рембо, Поль Верлен и сводный брат-одногодка Дазай Осаму, с которым они сразу же не поладили. И именно день усыновления, Чуя считал своим настоящим началом жизни. С тех пор, всё раннее детство и приют стали забываться, а воспоминания становились всё более короткими и словно постепенно растворялись в его рыжей мальчишеской голове. Словно мозг стремился их навсегда выжечь из памяти. * * * – Нам же нормально жилось в Штатах! Наху... на кой чёрт мы переезжаем в эту Сранцию?! Чуя ничуть не чувствовал вины за то, что искаверкал название страны высокой моды, парфюмерии и круассанов. И вещи, как нетрудно догадаться, он собирал в последний момент и лишь после крайне мучительных уговоров Верлена. Хотя, вернее сказать, не собирал, а швырял в чемодан со всей силы. Он слишком привык к этой квартире. Он, в конце концов, смог завести друзей здесь, не боясь потерять их, как это было когда-то. И что в итоге? Теперь, похоже, с Пианистом, который был старше Чуи на год и мог себе позволить покупать для него сигареты, придётся общаться исключительно по интернету. От отчаяния и гнева Чуя был готов лопнуть! И слишком уж не вовремя Дазай проходил мимо его комнаты и прикрикнул братцу в ответ, прислонившись спиной к закрытой двери: – Папе предложили хорошую работу! Ты же помнишь, малыш Чу? Об этом Осаму тут же пожалел, потому что дверь резко распахнулась, чуть не впечатав беднягу в стену. Но головой об дверь, всё же, он слегка стукнулся. – Ебальник завали. – буркнул Чуя, закрывая дверь. Три года назад, когда они оба были 14-ти летними личинками, было намного сложнее... подслушав о том, что у Чуи не всё в порядке с головой, Осаму порой почти что беспричинно кричал нечто в духе «А Чуя ударил меня!». Отцы, разобравшись в парочке ситуаций, конечно, перестали верить ему, но как же такое поведение злило Чую. Настолько, что часто до рукоприкладства всё-таки дело доходило. О, с этим долговязым сводным братом Чуя никак не мог найти общий язык, хотя и желанием не особо горел. Однако Верлену, наоборот казалось, мол, раз и усыновлённый Чуя и его Осаму – сын от бывшей жены, одногодки, то непременно подружатся. Но его скверный характер Чую страшно раздражал: подшучивает с издёвками с первого дня знакомства, по всей квартире разбрасывает бинты, в которые заматывается каждый день, забывает мыться по несколько дней и курит тайком от родителей, которые в нём души не чают, а сам сдавал им Чую, по меньшей мере, раза три подряд! Но вот, несколько мучительных часов на самолёте ,с постоянным закладыванием ушей и ненавистным братом под боком, минули. Теперь семья осваивалась на новом месте, в уютном коттеджном посёлке неподалёку от города. Первое, что здесь не давало покоя Чуе – тишина. Непривычно давящая тишина для человека, всегда жившего среди шума проезжающих по улицам машин, тихого писка светофоров и множества других звуков. Сейчас же, посёлок с непривычно узкими улочками, почти что полным отсутствием людей на улице и этой тишиной ощущался каким-то пустым, кукольным, игрушечным. Разобрав вещи и разложив их в своей новой комнате, Чуя хотел лишь одного – сесть на кровати, уткнуться в телефон, да врубить в наушниках музыку потяжелее, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Только вот в чемодане, который теперь ну точно оставался пустым, их почему-то не было. Совсем. И Чуя, словно какой-то полуумный, сидел на коленях возле этого чемодана с кучей значков и, стиснув от злости зубы, крутил его в разные стороны и заглядывал во всевозможные карманы с мыслью, что каким-то чудесным образом они всё-таки там окажутся. Не мог же он их потерять? Однако, сквозь приоткрытое окно, словно услышав мольбы Чуи о том, чтобы устранить эту противную, звенящую тишину, послышалась музыка. Какие-то местами неровные, бренчащие звуки струнного инструмента. Позабыв о наушниках, Чуя с интересом выглянул в окно. Второй этаж, странно что слышно чужую игру совсем рядом. Оказалось, что всего в паре метрах от Чуи на ветке дерева сидел какой-то паренёк спиной к нему. В руках, кажется, он держал маленькую гитару – укулеле. К слову, стрижка у него было странноватая. Ёжиком, но с правого виска до плеча спадает тоненькая косичка. Словно бард, он склонил рыжеволосую, почти как у Чуи, голову к инструменту и что-то негромко напевал звонким и высоким голосом: – Your past times consisted of the strange, The twisted and deranged And I loved that little game You had called «Crying Lightning»¹ Оперевшись локтями о подоконник и приоткрыв окно пошире, Чуя, не слишком этого скрывая, заслушался. Голос у этого незнакомца был потрясающий. А под конец, он и вовсе начал подпевать этому, своего рода, уличному артисту. И, похоже, музыкант это услышал, и закончив играть, обернулся. На лице его красовались чёрные очки, а на лице сияла задорная улыбка. И Чуя, наконец, смог задать вопрос, так волновавший его последние три минуты: – Как ты, чёрт возьми, смог залезть на дерево в нашем дворе? Пускай это напоминало скорее грубоватую хозяйскую просьбу убраться с частной территории, но, похоже, незнакомца это совершенно не задело и он ответил прямо: – Во-о-от на тот забор моего двора встаю обычно, рукой за ту ветку пониже и сюда подтягиваюсь. А последний год здесь никто не жил, ничего не знаю. А затем, последовало крайне неожиданное предложение: – Хочешь ко мне? Эта ветка и слона выдержит, отвечаю. Давай, прям через окно. – Сдурел? – взгляд Чуи мгновенно сделался таким, будто бы этот парниша предложил ему только что взорвать атомную бомбу. – Высоко же... и каким образом вообще я перелезу по-твоему? – Да давай, не ссы. – вешая укулеле за ремешок на ближайшую ветку, парень приподнялся и, цепляясь за ещё один сучок, протянул Чуе руку. – Давай, вставай на подоконник и за меня хватайся. А потом вставай сюда. И хотя Чуя всё ещё настороженно относился к этой затее, но почему-то действительно послушался и, крепко хватаясь за чужую руку, быстро влез на дерево. Оказалось это довольно просто. И, когда парни устроились поудобнее, словно голуби на проводах, можно было, наконец, по-человечески познакомиться. – Можешь звать меня Альбатрос. Как ты понял, я теперь твой сосед. Сверкнув в ярком солнечном свете чёрными очками, он протянул Чуе руку. Пальцы его были в мелких царапинах, мозолях от струн укулеле. Сама ладонь широкая, а на запястье красуются звенящие браслеты и фенечки. Ещё и эти очки, причёска, пирсинг на ушах... Какой там «альбатрос»? Чистой воды попугай, самый настоящий! – Чуя. – улыбаясь чуть более неловко, он пожимает руку. – И давно ты на укулеле играешь? – Ну-ну... – Альбатрос почесал затылок. – честно, покупал два года назад, пытался что-то бренчать – хер там плавал! Ну и забросил, а месяц назад примерно нашёл, захотелось попытаться ещё раз. Раз уж ты заслушался, думаю, успешно. – Недурно, уши не вянут. – усмехнулся Чуя в ответ. – Так значит, ты местный? Покажешь, что тут да как? Мы с семьёй только сегодня прилетели. На это Альбатрос лукаво улыбнулся. – Слезай, на байке прокачу. Чуя и опомниться не успел, как Альбатрос то по одной, то по другой ветку дерева, словно белка, спрыгнул вниз и уже подзывал его вниз взмахами руки. – Ой, и укулеле ещё возьми! Я её тут оставил! – попросил он уже прокричав с земли.