Amantes sunt amentes

      До обеда солнечный, а как только минутная стрелка перемахнула через часовую, указывающую на римскую двенадцать, на один штрих ближе к часу, к некогда редким клочкам облаков прикорнуло ещё большее количество туч, только на этот раз предвещающих скорое проявление дождя. Именно такие типичные черты имел день, с которого прошло ровно четырнадцать лет.       В отличие от остальных дней моей жизни, выстроившихся в тусклую вереницу однообразных будней, после увядавших на той же ветке древа моей жизни, словно листья, события того незабываемого дня отныне и на века врезались в мою память. Я могу с не меньшей уверенностью в своей точности описать каждый лист в саду при академии, в котором находился, хотя взгляд мой был сосредоточен на совсем другом.       Такой дивной пестроты окружающих меня предметов я давно не замечал. Не иначе сейчас я чувствую себя как... Нет, это не те слова. Я вовсе себя не чувствую. А люди, которым хватает одного случайно поднятого на меня взгляда, квалифицируют меня как этакого честолюбивого, но тщательно скрывающего сей мономании джентельмена, более склонного к бесцельному щегольству по живым улицам. Однако даже с таким мнением в их глазах можно различить толик неувереннности, а порой и завистливый гонор, принуждающий их скользнуть по мне испытующим взором, а затем глядеть мимо, стремясь доказать мне, что я ничем не отличаюсь от остальных, независимо от моей должности и точеным сложением тела.       Но всё же я редко замечаю этих впившихся в меня, словно отпущенных с туго натянутой тетивы стрел, острых взглядов, как и все остальное, впринципе. Я часто думаю о своём, ну, или, если без вранья, ни о чем не думаю. Абсолютно везде я несу с собой книгу, вытянутую из ряда ей подобных в стеллаже у себя дома, в которую можно смотреть и при этом тебя никто не будет беспокоить. Видя человека, читающего книгу, люди обычно стараются не мешать ему. Однако есть и пренебрегющие моралью индивиды, которым всё равно, занят собеседник или нет. Они тараном разламывают ту незримую стену, обычно устанавливаемую между обществом и читающим. С такими я расправляюсь просто ㅡ делаю вид, что я их вовсе не вижу. Проще говоря, элементарно игнорирую. И только редкому числу личностей удается заполучить моё внимание, а именно пройдя через огонь, воду и медные трубы. И это только ради мего короткого, сухого, безразличного ответа, в крайнем случае я недовольно хмурю лоб и сорвавший голос человек, предпринимавший всё, лишь бы доораться до меня, мгновенно отступает.       И всё же существует личность, которой завязать со мной разговор не требует особых усилий. При которой я становлюсь трепетнее лани. На которую я буду смотреть даже если окажусь окруженным всеми шедеврами творчества, которые только успело воссоздать человечество с самого начала своего бытия на этой земле, ибо же для меня она ㅡ само воплощение всей концепции исскуства.       Этой личности я старался подражать с ранних лет своего отрочества, хотя и тогда понимал, что этот человек уникален, неподражаем. И я, окончив учебу с отличием, уверен что не смогу стать таким специалистом в свём деле, нежели он. Я не постесняюсь сказать, что он непревзойденный корифей.       Я полюбил его детской любовью, будучи наивным и доверчивым ребенком, на которого он когда-то обратил внимание и окутал своей улыбкой, ласковой и задушевной. Я глупо надеялся на то, что улыбается он так только мне, потому что я тоже ему нравлюсь. Однако он мог улыбаться ещё теплей, и смотреть с большей благосклонностью. А я просто был для него одним из сотни, мальчиком из младших классов, приклеившийся к нему будто липучка, смахнуть которую у него не хватает жесткости.       А детская любовь стала для меня первой и последней. Ведь только дети могут любить с такой самоотверженностью, преданностью, готовностью пойти на всё, лишь бы им подарили такую же пламенную любовь в ответ. Так не может любить ни один взрослый человек, я увуверен. И я делал всё, лишь бы он снова потрепал мои волосы или вновь посмотрел на меня с той нежностью, которую я с таким жаром полюбил. Я помню, как однажды сделал нечто по-идиотски нелепое и, увидев его заливистый смех, вызванный моим поступком, я захотел сделать это ещё раз, ещё раз поднять на него глаза и узреть перед собой его раскрасневшееся от непрестанного хохота лицо. Никогда ни перед кем я так не унижался. Я вёл себя сумасбродно, абсурдно глупо. Благо, для него это было только забавой, и подобные мои выходки уже на следующий день растворялись в его памяти, словно в едкой кислоте. Также стёрся в его не терпящих всяких недоразумений нейронах моё горячее ребяческое признание, с которого, как я упоминал выше, прошло ровно четырнадцать лет.       В тот день, на моё же удивление, к нему не подходили его вездесущие однокурсники, витающие около него, словно рой мерзко жужжащих мошек. Они часто не давали мне нормально говорить с ним. Не будь я младше их и намного слабее, я бы их задушил, воистину. Какую бессильную ненависть я питал к его назойливым знакомым, с каким остервенением я на них смотрел...вот только они этого не замечали. Да и мой дружок с наибольшим удовольствием разговаривал с ними, а мне оставалось покорно сидеть рядом, как преданная своему хозяину собака, не имевшая воли и гавкнуть в знак своего недовольства.       А когда их не было рядом, я наслаждался его голосом, возбужденным и всклень наполненным чуждым мне самозабвением. Я не хотел прерывать его неустанный поток мыслей, льющихся из его уст будто ретивая река мириадов слов, но наиболее подходящего момента чем этот могло уже и не быть. «Кавех!» ㅡ окликнул я его по имени, словно из мрачной пещеры, призывая его найти и осветить меня своим внутренним свечением, взглянуть на меня. И тут же его речь оборвалась, он молчаливой заинтересованностью на меня посмотрел. Я помялся. Он смотрел мягко, но в упор. И я захотел отмахнуться, сказать, что его имя вырвалось нечаянно, однако я понимал, что могу с легкостью его профинтить, поэтому я, без всяких предисловий, выдавил из себя тихое: «Я люблю тебя».       Я зажмурился и больше ничего не услышал в ответ. Мне стало страшно от мысли, что он ушёл, от чего быстро открыл глаза и глянул в его сторону. Он был на месте, сидел рядом. Я поднял глаза ещё выше, на его лицо, с навязанной опаской увидеть его нахмурившиеся брови, из под которых на меня смотрят рассерженные, пылающие кармином глаза. И в какой восторженный шок меня повергло увидеть его новую, искрящуюся улыбку. Настолько широкую, что его большие глаза стали походить на две узенькие щелочки. Он молчал, ожидая пока я не посмотрю на него в ответ. Он переспросил:«Ты серьезно?».       Я в недоумении кивнул.       Внезапно Кавех распростёр руки в стороны и умиленно склонил голову в бок. «Иди ко мне» ㅡ пригласил он меня в свои объятия. Я, не думая ни о чем более, кинулся к нему на грудь. Я ощутил как сложились его руки на моей спине и мне стало так хорошо. От него веяло каким-то свежим запахом, я точно не знал и не соизволил у него поинтересоваться. Как ни странно для мальчугана, он пахнул цветами, или же это мог быть столь приятный мне запах обыкновенного порошка, которым стиралась его одежда.       Иди ко мне... Эти три слова были так мне приятны. В его объятиях я снова и снова прокручивал у себя в мозгу эту теплую фразу.       «Как мило, и я тебя тоже люблю!» ㅡ донеслось до моих ушей. Эти слова принесли мне ещё больше радости.             Кавех любит меня. Он говорит это мне.       Я нехотя отодвинулся от него, с намерением вновь полюбоваться на его лицо. Со сверкающими от счастья глазками я задал вопрос, чем всё угробил :«можно тебя поцеловать?»       Его губа дрогнула, улыбка куда то исчезла. Он слегка сощурил глаза, брови поползли вниз. Я ощутил как руки Кавеха, некогда держащие меня, начинают ослабевать. Как же это было больно. Я всё испортил. Каким-то там жалким вопросом на разрешение об одном несчастном поцелуйчике, в котором в ту ребяческую пору так нуждался.       Он настороженно осведомился:«Зачем?»       Я поник и, как будто в последний раз, на прощание перед долгим расставанием, снова уткнулся ему в грудь. Вдохнул его запах, а потом наконец отстранился. Моя грусть была неописуема. Как ужасно она сдавливала гортань и смачивала глаза. Всё тепло, которое минутой назад подарили мне объятия, было безжалостно выпихнуто из моего тела тупой, внезапно низринутой на меня унылой хандрой.       Я знал, что из-за того что я младше его, он практически никогда не воспринимал меня всерьез. И сейчас он подтвердил это слишком жестко для меня.       Я, боясь сболтнуть чего-нибудь лишнего, хотя всё и без того было испорчено, неверным голосом объяснил ему, в чем дело, всё время смотря на каменные плиты под моими ногами, будто с них я читал все слова, которые с неуверенностью произносил.       Его улыбка смягчилась, брови слегка подогнулись вниз, вот губы оказались поджаты, а глаза смотрели на меня с неким смятением, как мне показалось, даже с нотками разочарования.       Он смотрел на меня так пару секунд, но для меня уже успел пройти весь день, затем встал и выпалил примитивный предлог для скорого ухода из сада академии, после чего так и сделал. Я глядел затуманенными щенячьими глазами ему вслед пока он не дошел до самых громоздких дверей академии как вдруг меня словно обухом по голове ударило, я оторопел и опрометью кинулся к нему. Едва не плача я схватился за рукав его формы и принялся прямо таки молить его не прекращать со мной общаться.       Каким я был никчемным ребёнком, несчастным, горячо любящим, просящим нежной ласки. Я оценил Кавеха как такового,но всё не так.       Он остановился, не в силах отдернуть меня от своего рукава, державшегоя на одних жалких ниточках, которых я так безжалостно тянул на себя. Он положил свою ладонь поверх моих цепко сомкнутых детских пальчиков и со всей присущей ему кротостью сказал: «Всё забудется, аль-Хайтам, вот увидишь. ». Потом он начал уверять меня в том, что и у него такое было. Дескать, лживая влюбленность. Мол, он также переживал, а дальше всё прошло. Мне было обидно это слышать, страшно обидно, однако я молча слушал его, стараясь не моргать, не то слёзы ручьем потекут у меня из глаз.       Так он и ушел у меня из жизни. Красивый, столь желанный и до критической степени недоступный. Оставил меня одного. Конечно, я видел его, но только издалека. Я был одиноким среди этой людской сутолоки, совсем один. Я, липучка, сам обмяк и отцепился от него. Я сделал ещё хуже, хотел не потерять, а в итоге жалко профинтил, как огромную сумму денег в азартной игре, на которую в порыве горячего азарта целился.       Мы редко пересекались, исключительно по надобности. Ему было всё равно, а я просто сгорал со стыда перед ним. Возможно, он ещё помнит мою просьбу поцеловать его, мои нелепые выходки и тому прочее.       Такими мыслями я мучил себя ежедневно, украдкой глазея на него, пока тот не видит. А то, что не давало мне покоя, было его обещание.       Всё забудется.       Вот только я не верил, как и по сей день. Прошло два года а я всё ещё чувствую внутри себя это жаркое влечение, которое, с каждым моим взглядом на него, становилось всё более невыносимо по магнетически притягательным. Потом прошло ещё пару годиков и вот Кавех окончил обучение и его здесь больше ничего не держит. А мне до этого осталось ещё немного, однако я всё ещё был здесь. И я мог выдохнуть не то с облегчением, не то с грустью. Я больше его не увижу, отныне не загляну в его чудные глаза, пылающие кармином при всяком разговоре. Но я старался сторонить себя от подобных мыслей, я как можно усерднее пытался забыть его, потушить то пламя, доселе бушующее внутри меня.       Я тоже окончил учебу в академии. И решил продолжить свою деятельность тут же, поработать на это место. О, как сильно я боялся вновь увидеть Кавеха, из этого стойкого мужчины обратно переродиться в того мелкого человечка, до сих пор чутко дремлевшего где-то в тёмных закоулках бездонного океана моей души, в любой момент готового проснуться, всплыть и напомнить мне о его существовании, о том, что он ещё не потонул в этих коварных пучинах моих тёмных вод.       Я начал размеренную жизнь, стал тем, каким меня привыкли видеть: человеком, на которого смотрят как на античную скульптуру мужского эталона и мужчиной, котрого за спиной называют твердым сухарем, как на работе,так и абсолютно везде.       Тот костер любви вскоре превратился в хилый огарок, мужественно державшийся и порой на мгновение мревшего от изрядной усталости. И всё же мне казалось, что я сам того не замечая продолжаю свято беречь этот почти иссякший огонёк своей детской любви, беречь его так, словно это единственная оставшаяся во мне человеческая черта. Этот изнуренный огонёк был сильным чувством из моего короткого детства, а сильные чувства в субтильном организме не постигшего прозрения ребёнка оставляют глубокий след, как на мягком воске, который не всегда легко восстановить,а после делать вид, что всего этого не было. А те чувства были мощнейшими. И я готов был биться об заклад, что минимально это тусклое пятнышко света и тепла продержится около года.       Вот только не успело оно угаснуть, без единого шанса воспламениться снова, как я опять встретил человека, зажёгшего во мне этот постепенно зябнувший пожар. И встретил там, где уж точно не ожидал застать.       От странной тяги скрыться от всех людей, от этой шумной сутолоки, бьющей в лицо банным паром, я свернул в тёмный переулок. Туда не добирался яркий свет шаблонных кафе и фонарей. Там веяло необычайной прохладой, приятной влажностью и намного легче там двшалось, нежели в душном сонме людей, то и дело толкавших меня своими телами взад-вперед, влево-вправо. Я недолго брел по этому мрачному, напрочь отрешенному от беспорядочного сброда мирку, как снова увидел оранжевые огоньки впереди своего пути. Я принял их за вызывающее освещение базаров другой улицы и собрался развернуться и разок второй прогуляться вдоль этих сырых стен, обступавших меня с обоих сторон. Но подойдя чуть ближе я не услышал хаотичного гомона,характерного для толпы. Я вышел на эту безмолвную улицу и понял, что попал в самую клоаку жизни, в изнанку своего города.       Я, превозмогая своё омерзение, шёл в самое чрево этой голытьбы, проходя мимо задворок и пустых лавок. Ближе к центру я стал улавливать пьяные возгласы из неказистых кабаков, и так с каждым моим нетвердым шагом навстречу к сасому сердцу бедности. Здесь меня даже не удостоили и косым взором, я тёмной тенью скользил меж этих зыбких домов, им всем было плевать на меня, мне это нравилось. Я плелся до тех пор, пока некая из всех существующих здесь забегаловок не преградила мне путь, разверзив ухабистую дорогу на две ещё более узкие. Я поколебался, стоя на её пороге, но вскоре толкнул дверь и прошёл внутрь. Лучше бы я этого не делал. Там было так жарко и мало воздуха, что кровь ударила мне в голову и моё давление резко поднялось от нескольких минут пребывания там.             Меня тянуло назад, однако я, упертый как баран, наоборот, двинулся к барной стойке. Я огляделся и увидел множество наклюкавшихся гостей, в основном мужчин, около единиц которых шаткой походкой сновали женщины, с впопыхах размалеванной в дешевой косметике лицах и в так некрасиво облегавших их пышные формы сверкающих в полумраке платьях.       Мне было тяжело дышать, но я сел на неудобный стул и смахнул выступившие на моём лбу первые капельки пота. Что-то меня здесь держало. Сквозь этих неясных голосов во тьме я расслышал чью-то раскаяную речь, льющуюся прямо и без запинок, лишь изредка прерываемую паузой, предназначенную для поглощения ещё парочки глотков крепкого напитка, от которого речь становилась намного развязаннее.       Я лениво посмотрел туда, откуда доносилось то неумолимое словоизвержение. Я увидел бармена, участливо кому-то качавшего головой. Я повернул голову чуть дальше и внезапно мне стало не то чтобы жарко, а горячо, в висках гулхо застучало. Тут я не вытерпел и стремглав бросился к выходу, едва не сбив с ног щеголящую рядом женщину, и учитывая всё это никто не соизволил бросить на меня мимолетного удивленного взгляда, с каким бы на меня обернулись правильные головы «интелегентного» общества, в котором я обычно находился всю свою жизнь, не задумываясь о существовании этой нищеты. Возможно, поэтому они и не обратили на меня внимания, бездумно приняв меня за мигающую тень той дородной проститутки, не находящей себе места в этом тесном для её объемистых боков баре.       Некогда прохладный воздух ночи показался меня до удушья спертым, к счастью, не таким как в помещении. В голове у меня был сумбур, а в груди своей я ясно чувствовал частые удары молоточка, какие ощущал когда был безответно влюбленным ребёнком.       Справа от меня сидел он. Всё такой-же красивый, однако такой несчастный.       Не успев отдышаться, меня опять повлекло внутрь, я жаждал посмотреть на него вновь.       К колеблющемуся в непроницательном мраке огоньку какая-то незримая рука подкинула пару дровишек, которые он с алчной жадностью поглотил и переродился в небольшой костер. От этого в мгновение разжегшегося во мне костерка меня и бросило в неожиданный жар.       Теперь, спокойно дыша в этой духоте, я прошёл к стойке и снова уселся на тоже место. Я слушал его уже невнятные жалобы и, смотря на бармена, качавшего головой как китайский болванчик на бардачке, я был уверен, что он сам утерял всякий смысл в его наборе отчаянных слов.       Вдруг я спросил себя:«Что он со своей светлой головой здесь делает?». Я повернул к нему голову и, пересилив волнение, которое стремительно росло, стоило мне краем глаза увидеть его белокурые волосы, положил руку ему на плечо так, будто боясь обжечься. Он, судя по отсутствию реакции, ничего не почувствовал. Тут я потрепал его по плечу и он осёкся. Медленно перевёл на меня взгляд и, узрев меня рядом, в его влажных глазах что-то блеснуло. Или, это так отразился оранжевый свет абажура в его так долго сдерживаемых слезах. Он всё таки узнал меня.       Повернувшись ко мне всем телом, он, без слов приветствия, принялся рассказывать всю свою печальную иеремиаду заново. А бармен, которому было не в новинку слушать сию историю, будто его сняли с цепи, предпринял поспешно ретироваться куда подальше.       Если честно, то из того всего, что он в нетрезвом виде рассказал мне, у меня не получалось уловить в этом никакой системы. Я старался внимать ему, но всё тщетно.       Я спросил у него как он тут оказался, на что он снова начал неразборчиво косноязычать. Затем он опять опрокинул стакан алкоголя и продолжил лепетать так, словно скоро он, казалось, уснет прямо за этим столом.       Я и глазом не моргнул, как взирал на него уже сладко посапывающим на кровати у себя дома.       Быть может, он меня вовсе меня и не узнал, ведь ни разу не назвал моего имени. А я, с каким бы акцентом меня не позвали, всегда бы распознал своё имя.       Я уложил его на свою собственную кровать так как точно знал ㅡ в эту ночь я спать не смогу. Слишком много я пережил эмоций за одно мгновение и черезчур сильно был взбудоражен мой разум. Вместо сна я сидел и смотрел на Кавеха: золотистые волосы мягко ниспадали на его измученное от изнеможения лицо, нос и скулы покрывал едва зримый румянец, а просторная блуза, надетая на его тело, благородно сползла с его плеч, оголяя бронзовую кожу и ключицу; луна заливала его фигуру своим неверным бледным светом.       Я протянул руку к его голове, намереваясь поправить его волосы и разглядывать безумно любимое мною лицо во всей красе. Заправив шелковистые волосы за уши, я слегка их пригладил. Затем, моя ладонь невольно соскользнула на щеку Кавеха, мои пальцы её приласкали и внезапно я заметил как беспокойно задрожали его ресницы. Я встрепенулся, чем сделал ещё хуже. Тут же я вспорхнул с постели, как испуганная птица с ветки, и заметался по комнате. Я лихорадочно соображал, чем же можно себя занять посреди ночи, дабы не выдать себя, ежели он всё таки проснётся. Я кинулся к своему столу и начал рыться в пустых листах.       Минутой спустя я с опаской обернулся в ссторону кровати: Кавех по-прежнему лежал на ней. Я на носках подкрался к постели и с досадой отметил, что волосы полностью покрыли лицо от его суматошных движений в состоянии дремоты. Я, тихо чертыхаясь, двинулся к выходу из спальни, подумав, что самым лучшим решением будет просто оставить его отоспаться.       С той поры Кавех жил вместе со мной. Моя извращенная мысль спать с ним на одной кровати не покидала меня до следующей ночи, перед которой мы с ним долго спорили за место на тахте в гостиной. Безусловно, он горячо настаивал на том, чтобы я спал у себя в комнате, и он в итоге выиграл.       Каждый день после его переезда ко мне он не переставал выражать свою жаркую благодарность во всех удобно подвернувшихся случаях. Всегда он спрашивал меня, хочу ли я чего-нибудь. Например: отдохнуть где-то, сходить куда-нибудь и тому подобные ненужные для меня вещи. И когда он задавал мне подобные вопросы, я долго смотрел в его глаза, чьи зрачки шустро бегали заинтересованным взглядом по моему лицу, а потом медленно качал головой. Ведь одного такого зрительного контакта с ним мне было достаточно, чтобы весь день провести на славу. Мне всклень хватало его внимательного взора, дабы удостовериться в том, что он здесь, рядом со мной. Однако в то же время моё сердце сжималось в ледяной руке, от горького осознания того, что я не могу взять его за плечи, привлечь к себе и, только после ощущения его нетерпеливо прижатого ко мне тела, поцеловать. Поэтому я только заглядывал в глубину этого карминого цвета и больше ничего с него не просил.       Прошло время, с этим временем я чем то стал надоедать Кавеху. Та трепетная чуткость в его взоре сменилась на раздражение. Он говорил, что я его недооцениваю. Я усмехался. Как же так? Неужели он не видит в моих глазах все моё потаенное пламя, горящее исключительно для него? Он видел, я знал. Просто из-за работы он был всё время на взводе, а на клиентов свой гнев не выместить, иначе они убегут, как убегают невинные животные от голодного хищника. Поэтому он и обвинял меня в моих недостатках, которые представали перед ним всей своей наготой, без единой скрытой черты. Он видел меня насквозь, а я нисколько его не стеснялся, успел ведь когда-то, по своей глупости, высатвить себя в не лучшем свете. Частенько он видит как я веду себя с окружающими, за это ему, будто он моя мать, становится стыдно. Нередко он называет меня «окаменевший сухарь». И именно говорит мне это в лицо, не за спиной, как это делают другие, а тычет пальцем в мои недостатки, молит меня изменится в лучшую сторону. Я, как правило, тут же проникаюсь к таким людям симпатией. Что же говорить о нём? Одни эти его слова «Прекрати быть таким! » разжигают во мне большую бурю чувств к нему. Однако мне жаль, что такое поведение будет со мной до самого конца моей жизни. Мой характер не поддается изменениям.       По крайней мере, я пытаюсь быть как можно менее холодным рядом с Кавехом. Я пылко стараюсь доказать ему своё небезразличие. Не зря же я с ним так страстно ругаюсь чуть ли не каждый день. Но и это ему не нравится.       Порой, я его отнюдь не понимаю. Когда он просит меня быть эмоциональней, я так и делаю, вот только сразу после этого он просит быть меня спокойным, я посупаю также. В конце концов он, удрученно вздохнув, махнёт на меня рукой, мол, у него ничего не добьешься. Однако и это я делаю специально. Мне в сласть быть рядом с ним глупым, словно мне те же невинные десять лет, беспечным и непоколебимым ребёнком.       От своей любви я теряю голову. Все мои мысли путаются между собой. Я теряю нить связи со своим разумом и сам начинаю спрашивать, что я точно чувствую, находясь рядом с ним? Стыд или комфорт? Любовь или желание постебаться над ним? Всё сразу. И это безумно ㅡ так бы сказал я, если бы однажды не встретил Кавеха вновь, в том душном кабаке среди сточных вод и скрытой от приезжих глаз нищете. Вот только я влюблен, и для меня это абсолютно нормально.             «Amantes sunt amentes»...                         ***       Я предавался этим воспоминаниям сидя на своём рабочем месте; ерзал у себя за столом, открывал блокнот, корявыми штрихами пытался изобразить на его листах Кавеха, однако при всех моих провальных попытках изобразить хоть что-нибудь похожее на человеческое лицо, на меня из под моей руки смотрело перекошенное мурло мерзко осклабившегося гоблина. Я качал головой и с досадой вырывал листок. И с каждым разом становилось всё хуже. А потом я вспомнил, для чего мне нужен этот блокнот и гневно откинул его на край стола. Я раздраженно стучал по деревянной поверхности пальцами, пока мне в голову не стукнула мысль выйти в сад при академии.       Сев на скамейку, я с горечью разглядывал пожухлую траву и редкие кучки окрашенных в темную охру листьев, покойно лежащих у подножия стволов их обветренных деревьев.       Я бы долго так просидел, если бы только меня не окликнули и не призвали вновь вернуться к работе, вместо этого пустопорожнего просиживания на скамье. Ах, если бы они только знали!       Меня позвала женщина, работающая вместе со мной в Академии. Она выжидательно стояла в дверном проеме и уж собиралась меня отчитать, стоило мне поравняться с порогом, но я оказался быстрее.       ㅡ Простите меня за моё несерьёзное празднолюбие, однако, миссис... ㅡ прервал её разгоряченную тираду я, ㅡ в последнее время я начал плохо себя чувствовать. Я просто не могу не посидеть на улице и не подышать свежим воздухом.       ㅡ О как, ㅡ покривила губы она. ㅡ и как вы думаете, что может являтья причиной вашего плохого самочувствия?       Я повременил с ответом.       ㅡ Вот так, просто, ни стого ни сего. Особенно сильно в сердце колит...       ㅡ Надо же себя так исколечить! А как вы молоды!       ㅡ Ещё душа слегка побаливает... ㅡ мягко улыбнулся я.       Женщина удивленно выпучила глаза. Не то от моего заявления, то ли от моей улыбки.       ㅡ Что же у вас такого случилось? ㅡ хватилась за сердце она.       Я пременился в лице и меланхолически опустил глаза. Эта чудесная и проницательная мадам поняла всё без слов.       ㅡ Ну да, понимаю, это личное. Однако, у вас ведь осталось совсем немного работы. Да, да, вам плохо, но ведь работу никто не отменял. Люди очень неэмпатичны, это всё очень жалко...       ㅡ Я уже всё сделал. ㅡ опровергнул её думы я. ㅡ Просто меня заставляют сидеть тут до конца смены. Как ужасна работа секретаря, верно?       Она нарочито ахнула.       ㅡ Ну пойдемте, пойдемте же и проучим этих негодяев! ㅡ всплеснула руками мадам, но при этом даже не сдвинулась с места.       Я с ходу раскусил её злую иронию.       ㅡ Ну, ну, извольте же не смеяться над чужим горем, миссис.       ㅡ С чего вы взяли? Я не смеюсь. ㅡ вперила она руки в свои бока. ㅡ А вы, извольте же не шутить о таком. Все ваши мысли материализуются!       Я ухмыльнулся.       ㅡ Да к тому же , еслиб у вас вправду что-нибудь болело, вы бы, уж поверьте, не давили такую хитрую лыбу! Что там говорить о сердце! Халтурщик! Мигом к себе на место! И чтобы не видела я вас здесь больше...       Я пожелал ей хорошего вечера, на что она ответила едва видным кивком, а затем весело, подавляя свой пыл понестись вприпрыжку, двинулся по направлению к своему кабинету.       Какая женщина! А какой сатирический юмор! Жаль, что раньше я с ней не пересекался. Да и то я бы тогда её не признал всерьез и, что уж точно, не проникся бы к ней симпатией.       Я явственно ощущал, как плавит огонь моей страстной любви многолетнюю мерзлоту, осевшую ледяной коркой на моем сердце.       Ближе к ночи, я собрался возвращаться домой. С головой погрузившись в работу, я и не заметил, как яростно забились о внешний карниз окна моего кабинета дождевые капли. Я чертыхнулся. Придется прибыть домой до ниточки мокрым и с очень недовольной гримасой, словно я кот, которого без его согласия швырнули в ванну, до краёв наполненную водой.       Стоя под сводчатым навесом, я апатично наблюдал за бодрой игрой на тёмных камнях лестницы серебряных фонтанчиков. Внезапно ко мне сзади подошла некая фигура, я обернулся и миловидно улыбнулся. Та мадам, которую я сегодня встретил, стояла позади меня с раскрытым зонтиком.       ㅡ Забыли взять с собой зонт?       ㅡ Как видите. ㅡ склонил голову в бок я.       ㅡ И что собираетесь делать?       ㅡ Может быть, пережду дождь здесь.       Она ухмыльнулась и неторопливо покачала головой.       ㅡ Я слышала, что дождь будет долгим.       ㅡ Значит, смою с себя сегодняшний день прямо на улице.       Она по доброму рассмеялась.       ㅡ Я заказала себе экипаж. Скоро он будет здесь. Не подвезти ли вас?       ㅡ Я не против.       Когда фиакр подъехал, я согнувшись в три погибели под зонтом мадам, пробежал к нему вместе с ней.       ㅡ Где же вы живете? ㅡ осведомилась она, стряхивая дождевую воду со своего зонта.       Я назвал свой адрес.       ㅡ Услышал? ㅡ обратилась к кучеру женщина, тот кивнул.       В пути я смотрел по сторонам и созерцал пасмурную погоду: На улицах было пусто, все люди попрятались под крышами своих родных домов. Окна многочисленных людских пристанищ бегло мелькали перед моими глазами светлыми огоньками. Надежное стекло не давало проникнуть внутрь этого тёплого островка ту промозглость и свирепый ветер, подогнувший под своими мощными незримыми лапами величественные кроны даже самых исполинских деревьев. Захотев поскорее пройти за порог своего жилища и хорошенько отогреться за кружкой грога и почувствовать рядом присутствие Кавеха, я поплотнее запахнул своё пальто.       ㅡ О чём задумались? ㅡ прервал мои грёзы низкий голос милой мне мадам.       Я взглянул на неё и лучезарно улыбнулся.       ㅡ Миссис, возможно, вы не сможете ответить на мой вопрос, но, мне очень интересно, вам знаком такой человек как Кавех? ㅡ я повторил его имя второй раз, только уже с фамилией.       Она задумалась.       ㅡ О, да. Кого-то припоминаю. Архитектор, да?        Увидев мой кивок, она продолжила:       ㅡ Он довольно неплох. Мне он понравился. А почему вам стало это интересно?       ㅡ Да так, просто вдруг захотелось узнать, знакомы ли вы.       ㅡ Это о нём вы всё время думали?       Я смутился. Благо, в полумраке моего смятения не было заметно.       ㅡ Под конец своих мыслей вспомнил про него. ㅡ не стал отнекиваться я.       ㅡ А вам он как? ㅡ не отставала женщина.       «Какая допытливая.»ㅡ промелькнуло у меня в уме.       ㅡ Я того же мнения, что и вы. ㅡ уклончиво ответил я.       ㅡ Быть такого не может, ㅡ сказала она. ㅡ у каждого человека своё мнение. Вы врете или пытаетесь косить под меня.       ㅡ Вы правы.       ㅡ Кажется, я уже вывожу вас из терпения своими расспросами? Правильно, я бы тоже рассердилась, ежели меня бы так допрашивали, будто я у следователя.       ㅡ Мне нравится ваша проницательность.       Женщина добродушно рассмеялась.       Кучер остановил экипаж у моего дома. Перед тем как расплатиться с ним и выйти, я попытался по вежливому поцеловать руку мадам, но та решительно её отдёрнула.       ㅡ Ну, ну. Если я чуть-чуть поговорила с вами о незначительных темах, то это не значит, что вы можете так просто брать и слюнявить мне руку.       Эти слова прозвучали несколько обидно, однако я тут же об этом забыл. Вместо этого я протянул деньги кучеру и раскланялся перед ними обоими прямо под моросью дождя.       ㅡ Когда нибудь вы сами протяните мне руку для поцелуя, ㅡ улыбнулся я. ㅡ Доброй ночи, миссис!       Она ухмыльнулась краем губ, после чего фиакр быстро отъехал. Я явно запал ей в душу. Тут я осознал, что всю поездку с моих губ не спадала улыбка. А самое странное, что я даже от этого не утомился, как обычно бывает с остальными людьми. Приятная особа, таких я редко встречаю.       В доме горели огни ㅡ Кавех уже пришёл.       Я вошёл и ,сняв слегка промокшее пальто, прошёл в спальню. Как я и догадывался, он находился именно там.       Он стоял, оперевшись о тумбочку, у открытого окна,в руках держа карандаш с листком, под который подложил подходящую к нему по форме досочку. Молча подняв на меня глаза, он снова опустил их на свой лист бумаги. Он не видел ничего хорошего дабы здороваться со мной два раза в день, так как мы говорим друг другу «привет» ранним утром, когда оба в суматохе собираемся на работу. Он твердит, что этого вполне хватает.И я тоже молчал, боясь ему помешать. Но раньше это не сегодня. Поэтому я не претерпел его молчания.       ㅡ Добрый вечер. ㅡ сказал я.       Он снова на меня взглянул.       ㅡ Тебе тоже,       Тишина вновь воцарилась между нами.       Я стал беспорядочно перебирать у себя в голове вопросы, которые можно будет ему задать. «Что делаешь?» ㅡ довольно глупо с моей стороны; на «как дела? » ㅡ Кавех легко отмажется словом «нормально».       Пересмотрев с каждой стороны все приходящие на ум вопросы, я счел за лучшее начать всё без лишних слов:       ㅡ Двадцать восьмое сентября, Кавех, помнишь?       Он усмехнулся.       ㅡ Думаешь, я не знаю сегодняшнюю дату?       ㅡ Шестнадцать лет назад.       ㅡ Ого, вот это вопросик. Считаешь, что я помню?       ㅡ Всякое бывает.       Я ощутил бешеное биение сердца в груди, точно это был язык раскачиваемого колокола.       Я не хотел напирать на него, будто таран, однако я в параллель с этим хотел побыстрее услышать его ответ на свой изнуряющий меня эти года вопрос.       ㅡ А помнишь, когда я признался тебе в любви? ㅡ сдавленно вырвалось у меня.       Тихий шорох скользящего по бумаге грифеля карандаша резко оборвался. На меня смотрели удивленные, словно только что прозревшие карминовые глаза. Одним этим взором он попросил меня продолжать, точно знал, что это не конец вопроса.       ㅡ Ты говорил, что всё забудется, но... что делать, если ничего не забылось?       Он испытующе глядел на меня, мол, зачем напомнил?       ㅡ Ты до сих пор влюблен в меня?       ㅡ Сначала скажи мне, что делать. ㅡ стоял на своём я.       Он замешкался и отложил свои листок с карандашом на стол.       ㅡ А ты знаешь, почему именно я?       ㅡ Тогда ты подходил ко всем пунктаи моего идеального человека...       На самом деле, всё было совсем иначе. Я просто не хотел говорить ему о том, что я наивно влюбился в его ласковые глаза и радушную улыбку. И люблю его за это по сей час.       Будто прочитав мои мысли, он полюбопытствовал:       ㅡ А к тому времени ты имел определенный типаж?       Я промолчал.       ㅡ Чтож, а сейчас я всё ещё подхожу под твои приоритеты?       ㅡ Нет. ㅡ солгал я, ощущая, как заливаюсь краской.       Он чувствовал это, как хищник чувствует страх своей жертвы.       ㅡ А что тебе во мне нравилось?       ㅡ Влюбленность перекрывает собой всё минусы человека. Мне нравилось в тебе всё.       Кавех отвернулся к окну.       ㅡ Единственное, что мне в тебе не нравилось, это твои вездесущие друзья, не оставляющие тебя одного ни на минуту. ㅡ выпалил я и в одночасье пожалел.       Кавех повернулся ко мне с миловидной ухмылкой, перед которой моя уверенность тотчас спадала на нет.       ㅡ Да, да. Я помню твою кислую мину, когда я с ними разговаривал при тебе. Так значит, ты меня ревновал... О, ты часто смотришь так на меня и до сегодняшнего времени. Обычно когда я болтаю с девушками в баре. ㅡ из его уст вырвался приятных моим ушам смешок. ㅡ Ты и в нынешнее время меня ревнуешь.       Я, решив, что это его очередной вопрос, быстро завертел головой:       ㅡ Ни в коем случае.       Он рассмеялся надо мной так, словно я стоял перед ним десятилетним мальчишкой. Честно, я и сам так себя чувствовал.       ㅡ Ты толком и не изменился! Всё отрицаешь,а на лице и так написано!       Я зарделся и отвел взгляд.       ㅡ Я ещё никогда таких людей не видел.       ㅡ Каких людей?       ㅡ Таких преданных и милых взрослых мужиков, которые ведут себя как чистые детишки.       ㅡ С чего бы мне вести себя как какое-то там дитя? ㅡ спрашивал ребёнок из пучин моей души.       ㅡ Только дети умеют так открыто ревновать.       Тут внутренний ребёнок всецело завладел моим разумом и языком.       ㅡ С чего ты взял, что это ревность?! Это ничто более, чем презрение. С возрастом ты изменился в худшую сторону. Как и всё твоё окружение! Не будь ты таким жалким, тебя бы не было здесь. Ты бы не напился в той забегаловке! Ты настолько жалок, что я...       Внезапно меня отрезвила картина, представшая передо мной: блестящие глаза Кавеха сверкали с большим лоском, будто в них отливали слёзы. Плечи его подрагивали а губы были странно поджаты.       Я подумал, что он едва сдерживается, дабы не заплакать.       ㅡ Ты чего? ㅡ забеспокоился я.       Неожиданно он от всей души расхохотался. Я опять глупо себя повёл, раз так сильно насмешил его. Однако его яркая улыбка заставила улыбнуться и меня.       ㅡ Серьезно, ребёнок! Хайтам ㅡ маленькое дитя! Прости, прости! Я больше не буду заставлять тебя нервничать из-за моего «ужасного» поведения!       Я опешил, видя, как он подходит ко мне всё ближе и ближе, не желая останавливаться.       Он обнял меня за плечи и прижался ко мне всем телом. Прямо так, как я любил себе представлять в своем воображении. Я тоже обхватил его руками и обнял. Но это было не так смущающе для меня, нежели его последующие действия.       В этот момент он поднял голову и взял моё лицо в ладони. Тут я дрогнул всем туловищем. Его руки были прохладными.       ㅡ А теперь честно, ты любишь меня? ㅡ прошептал он так тихо, от чего я подумал что это ветер пробежался по субтильным листочкам, вызвав у них молящий шелест больше так не делать.       Я хотел ответить, но ощутил как мой язык предательски связался в три узла, поэтому не успел я открыть рта как сразу его закрыл. Однако он и без моего ответа сократил расстояние между нашими лицами и мгновение спустя я чувствовал кожей лица его шелковистые волосы, его теплое дыхание. Его губы дотронулись до моих. Мои ноги стали ватными, а земля перестала ощущаться под ними. Перед глазами всё поплыло и перемешалось меж собой. Я, точно парализованный, не мог сдвинуться с места, а что самое страшное ㅡ ответить на его поцелуй.       Заметив, что я бездействую, Кавех мягко отпустил меня, как однажды он сделал четырнадцать лет назад, причинив мне немало душевной боли, как и сейчас. Он отошёл от меня и застенчиво поправил свои волосы.       ㅡ Прости, ㅡ смутился он. ㅡ накинулся на тебя... как-то резко, да?       Я молча смотрел на него, чем ввёл его в большее заблуждение.       Он нервно сцепил пальцы и бегал зрачками по спальне, как вдруг я попятился, намереваясь сесть на кровать, ибо ноги меня уже не держали. Я едва не упал на пол, соскользнув с края кровати, но потом я сел подальше и к тому времени сумел развязать те три узелка во рту.       ㅡ Нет,ㅡ я осёкся, подняв на него глаза. ㅡ Я не умею целоваться, поэтому я ничего не делал.       Он с облегчением улыбнулся и с тем же окутывающим взглядом, похожим на ласку, воззрел на меня. Затем присел подле меня на постели и по-дружески, вполголоса спросил:       ㅡ Тебя научить?       Я уставился на него. Глаза его горели значительно большей участливой чуткостью. Как долго я мечтал столь ясно чувствовать кожей своего лица его дыхание? Почему он раньше так не сделал?       Однако я отбросил эти вопросы в глубину недр своего мозга одним кивком и, только начало его фразы «Хорошо, а теперь закрой глаза и делай так, как я скажу... » заставило меня полностью отдаться ему в эти моменты. Хотя я готов был всю свою жизнь посвятить ему, одному ему.       «Расслабь рот,» ㅡ доносилась его тихая просьба до меня, в то же время проникая внутрь и пуще разжигая пламя волнения, бурно колыщущегося в закромах мрачной души.       Затем последовали дальнейшие указания и я всё безропотно выполнял, стараясь сделать всё как возможно лучше. Моя обжигающая страсть смешила его, вот только это было неважно. Его губы своевольно принадлежали мне. И также маловажно было для меня то, сколько неизвестных людей успели раньше меня завладеть им, так как сейчас он целиком и полностью увлечен мною. Ныне они не имели для него значения.       Его беззвучное дыхание в эту долгую ночь сливалось с моим, неровным и прерывистым.       Я различал во тьме его гибкую фигуру как фосфоресцирующую тень в неясном свете полного месяца.       Впервые я вправду ощутил его присутствие. Что он наяву рядом со мной.       Дождь закончился, однако я не помню точно ㅡ когда именно? Давно, а может, минуту назад. Окно было открыто, шумное стучание капель о стекло хорошо слышалось, также как и многочисленное множество непрестанно играющих на земле маленьких фонтанов. Обычно, я всегда замечаю резкое обрывание их резвой игры, но только не сегодня. Не в эти пропитанные страстным чадом часы.       Мой взгляд сузился на Кавехе, в уши были воткнуты наушники с его голосом и время,казалось остановилось, хотя гулкое и, на общее несчастье, неумолимое тиканье часов на стене не прекращалось. Жар большой волной истомы накатил на меня и поглотил с головой.                         ***       Я снова не спал. Моя страшная любовь безжалостно лишает меня так нужных мне нескольких часов отдыха. Но я был не против, если, конечно, я всё это время буду рассматривать в бледном свете природного ночника спящего Кавеха. Наблюдать за этой мерно вздымающейся под пышным одеялом грудью. Всё пролетело так быстро, что я не успел опомниться.       Моя рука находилась под его светлой головой, я уже почти её не чувствовал, настолько сильно она успела занеметь, однако не вытаскивал её. Боялся потревожить его чуткий сон.       Я услышал на улице пение птиц. Неужели я пролежал так до рассвета?       Меня потянуло на улицу и именно тогда я, скрепя сердце, как можно осторожнее извлек саою руку. Кровь снова смогла туда поступать, отчего мою руку от локтя до самых кончиков пальцев неприятно защекотало.       В одной ночной рубашке я подошёл к двери и попытался тихо её отпереть, но нет, она с оглущающим скрипом в этом поргруженном в дрёму доме открылась и я предпочел оставить её открытой, дабы не воспроизвести этого мерзкого звука вновь. На мгновение я прислушался к тишине, стараясь уловить мирные посапывания в глубине этого омута и, успокоившись, что сон его вовсе не чуткий, босыми ногами вышел на крыльцо и присел на первую ступень каменной лестницы, на ту, чтт была под навесом и сухой.       Ни о чем не думая, я вглядывался в постепенно разливающийся розовыми и оранжевыми оттенками горизонт, свет которого не торопясь перебрался на кучевые облака, уже не говоривших ни о каком плохом настроении погоды.       Внезапно сзади до моей шеи коснулись холодные пальцы, они приятно пощекотали её а потом взмыли по шее вверх и зарылись в мои волосы. Я обрадовался и расстроился одновременно. Я всё таки его разбудил.       Он примостился ко мне и подпер голову рукой. Мы молча сидели и встречали новое утро.       Я опомнился и спросил некогда отложивший на потом вопрос:       ㅡ Кавех, зачем ты не сделал этого раньше?       Он без добавочных моих объяснений всё понял.       ㅡ Я серьезно хотел, чтобы ты нашел себе красивую девушку. Я думал, что всё прошло, когда увидел как ты вырос и радовался мысли, что теперь у тебя есть достойная спутница. О, как я расстроился когда всё оказалось иначе!       Я не смотрел на него и в ответ не ошущал его взгляда. Я лишь склонился к нему и положил голову ему на плечо.       Он с отцовской нежностью погладил меня по волосам и чмокнул в макушку.       Вот солнце начало просовывать свои гибкие лучики и впоследствии оно уже тянулось всё ближе к зениту.       Меня клонило в сон. Заметив это, Кавех предложил:       ㅡ Может, не пойдешь сегодня на работу? Я тоже останусь.       Я сонно замотал головой.       ㅡ М-м. Сегодня я необыкновенно хорошо себя чувствую. Да ещё и мадам меня ждет...       ㅡ Мадам?       ㅡ Да, я покажу им, что я ещё не такой засохший сухарь.       Кавех усмехнулся.       Я прикрыл глаза, полностью уверенный в том, что Кави не даст мне проспать. Я так рад, что теперь могу позволить себе с такой чуждой мне некогда легкостью кидаться кому-то в объятия.