Огни новогодней полуночи

      Обстановка комнаты производила угнетающее впечатление, прежде всего — из-за мнимой тесноты. В очередной раз поджимая ноги, чтобы о них не споткнулся кто-то из фланировавших от окна к двери гостей, Инга с тоской вспоминала балетный класс, куда ходила в детстве, с его хореографическими станками и настенными зеркалами, которые, отражаясь друг в друге, делали пространство бесконечным, что пробуждало в сердцах юных учениц чувство окрыленности. На самом же деле помещение, отведенное для занятий, было полуподвальным, и обойти его по периметру у взрослого человека не заняло бы и минуты, однако при всех недостатках оно в глазах Инги превосходило ее собственную гостиную, заставленную мебелью и в обычные дни, а теперь вмещавшую в себя вдобавок живую ель, накануне принесенную отцом с рынка, раскладной кухонный стол и нескольких человек, которые оживленно беседовали друг с другом, раскованно двигались в такт хриплому пению радиоприемника и с короткими интервалами выбегали в коридор, чтобы тотчас забыть, какую вещь они хотели взять, и вернуться, едва не задевая головами лозы вившейся по верхам монументальных платяных шкафов мишуры.       Неподалеку в глубоких мягких креслах, по случаю праздника застеленных узорчатыми покрывалами, сидели двое мужчин, и, когда один из них закурил, выпустив сизое облако дыма, Инга не выдержала и поднялась со скрипнувшего стула. Обилие звуков и запахов оглушало, и уже через полчаса пребывания здесь голова шла кругом, к тому же температура на улице практически поднялась до нуля, и отопление стало не спасением, а сущим проклятием. Отчасти Инга завидовала собравшимся вокруг взрослым, потому что они знали друг друга много лет и, обмениваясь шутками и передавая с кухни салатницы и вымытые фужеры, по всей видимости, не ощущали духоты и гама, а еще завидовала младшей сестре, которую уже уложили спать. Та была слишком мала, чтобы встречать Новый год наравне со старшими, но прелесть заключалась в том, что ее статус был определен на долгое время вперед, пока ей не стукнуло бы девять или десять, а достигшая восемнадцатилетия Инга гостями не причислялась ни к детям, ни ко взрослым и после нескольких попыток завязать разговор с суетившимися на кухне женщинами, что обернулось красноречиво снисходительными взглядами в ее адрес, окончательно почувствовала себя неприкаянной.       Осторожно пробираясь к выходу, она краем глаза заметила, как пожилой мужчина в очках с роговой оправой, с которым закуривший любезно поделился сигаретой, отряхнул ее над парадной фарфоровой пепельницей, расписанной под гжель и еще утром занимавшей почетное место на верхней полке серванта. Ее белоснежные стенки на фоне ярко-красных всполохов ковра, висевшего за спинками кресел, отдавали мертвенной бледностью, и, мельком глянув в прихожей на свое отражение в зеркале, Инга заметила, что кровь отхлынула и от ее щек, хотя, казалось бы, в застоявшемся тепле они должны были раскраснеться. Поспешно натягивая сапоги, она на всякий случай оперлась на угол обувной тумбочки, но в следующий миг дверь квартиры распахнулась, и в облаке свежего — не кусачего, как в морозный день, а бодрящего — воздуха внутрь ввалилась отлучавшаяся за огурцами соседка. Этот глоток разбавленного зимнего холодка сделал свое дело.       Схватив куртку и не дожидаясь, пока ей преградят путь, Инга выскочила на лестничную клетку и, буркнув что-то неразборчивое в ответ на оклик матери, спустилась на один пролет. Источник сквозняка находился именно здесь. Окно распахнул, вероятнее всего, кто-то из курильщиков, потому что на подтаявшей и оттого рыхлой снежной шапке, которая лежала на отливе, виднелись сизые крупицы пепла. Впрочем, Инге было все равно, потому что, приподнявшись на носки и облокотившись на обшарпанную стену, она глубоко дышала, словно утопающий, вынырнувший навстречу солнцу. Когда же боль, плохо заточенным сверлом вонзавшаяся в виски, притупилась, а кончик носа стал холодным, она достала из кармана шапку и неуверенно посмотрела на нее, прикидывая, не пора ли вернуться, — тем более до боя курантов оставалось меньше получаса и было бы хорошо занять место за столом поближе к родителям, — но согласия с собой так и не достигла и потому вновь подняла глаза к окну, за которым простирался двор, залитый золотистым сиянием. Сейчас, в беззвучном оцепенении, он казался сиротливо пустым: на карусели не кружились дети, облюбованные пенсионерами лавочки запорошило снегом, не было видно даже собачьих следов. И, как в детстве, Инга опять почувствовала себя в родной стихии, только если раньше двор служил для нее местом силы и полнился весело прыгающими тенями листвы и шепотом гонявшегося с ней наперегонки ветра, то теперь участливо разделял горечь ее одиночества.       Едва Инга успела подумать об этом, как над качелями, притаившимися в тени раскидистого каштана и служившими настоящим оазисом на июльском солнцепеке, сверкнула и повисла в воздухе маленькая оранжевая искра. Только вглядевшись в полумрак, удавалось различить очертания фигуры, прежде сидевшей так неподвижно, что она и не заметила бы ее, если бы не огонек сигареты.       Инга прищурилась, не то стараясь узнать в неизвестном кого-то из обитателей дома, не то непроизвольно проникаясь сочувствием к человеку, который в канун одного из главных семейных праздников, как и она, возложил на себя бремя добровольного остракизма. Сгущавшаяся мгла ухудшала видимость, и все же ей показалось, что на качелях сидит мужчина или парень, по крайней мере, не старик, потому что на пути к цели ему пришлось бы преодолевать нерасчищенные сугробы и широкую полосу льда, начинавшуюся под сиденьем, — детский тормозной путь. К тому же он то ли был пьян, раз не побоялся засыпать снег в ботинки, то ли по молодости неосмотрителен. И, наверное, Инга гадала бы так до полуночи, если бы в какой-то момент человек не развернулся и, слегка спустившись по спинке качелей, не закинул ноги на перекладину одной из опорных стоек, находившуюся как раз на уровне его коленей. Именно это характерное движение из всего арсенала Вити Пчелкина Космос на правах обладателя новенького «Линкольна», чья приборная панель нередко подвергалась точно таким же нападкам, не любил больше всего.       Голова к тому времени уже прояснилась, и Инга без труда сбежала по лестнице. Оказавшись внизу, она толкнула дверь подъезда и, когда та закрылась за ней, на миг замерла, потому что таившаяся в полумраке пустота двора, погребенного под слоем снега, невольно вызвала ощущение тревоги. Если бы не золотистые прямоугольники окон, за которыми начиналось царство уюта и тепла, сложилось бы впечатление, будто жизнь навечно покинула это место.       — Какие люди! — протянул Витя, заметив ее приближение.       — И тебе не хворать, — приподняв уголки губ в подобии приветственной улыбки, ответила Инга. — Почему не дома? Или хотя бы не у кого-то из ваших?       — Да там у отца сослуживцы собрались, — отмахнулся Витя и, растоптав тлеющий окурок, достал новую сигарету, после чего с удовольствием затянулся. — Будут допоздна поминать былое и петь под гитару. А мне куда? Космос с родителями наверняка празднует, к ним не сунешься, до Фила не достучаться второй день, наверняка на дачу к кому-нибудь умотал и не позвал… Разве только к Беловым, — он ненадолго задумался, а потом невесело усмехнулся. — Но не раньше, чем через год, пока Саня из армии не вернется. Одно утешение — ему там хуже всех.       — Это точно, — вздохнула Инга, прислонившись спиной к металлическому каркасу качелей и глубже запустив руки в карманы.       Образ четырех неразлучных друзей, которые, собираясь вместе и словно бы смещая магнитное поле Земли, притягивали к себе в равных долях веселье и неприятности, закрепился в ее памяти еще со школьной скамьи, и даже теперь, по прошествии практически полутора лет после выпуска, было странно понимать, что жизнь разбросала их по разным местам — пускай и ненадолго.       — Сама что тут делаешь? — поинтересовался Витя, скорее из вежливости, чем из искреннего любопытства, и стал слегка раскачиваться, осторожно отталкиваясь ногами от ледяной корки.       — Та же проблема, — неопределенно пожала плечами Инга и вздохнула. — К родителям, кажется, половина знакомых в гости напросилась, а мы и так ютимся…       Тема изжила себя, и они замолчали, стараясь не встречаться взглядами, чтобы не ставить друг друга в неловкое положение. Витя курил, вольготно раскинувшись на сиденье, а Инга вычерчивала носком сапога полукруг на снегу и искоса все же посматривала на него, чувствуя, как постепенно гаснет огонек радости, вызванный встречей старого знакомого. Она будто примерила образ Максима Максимыча, воспринимавшего мир вовсе не так, как Печорин, и потому после долгой разлуки столкнувшегося с недоуменной холодностью, а не с сердечным радушием, как ему представлялось. Это для нее, девчонки, делившейся с Витей конспектами и находившейся под негласной защитой их компании, со дня окончания школы мало что изменилось, в то время как Витя, даже встречаясь с ней периодически во дворе, уже не относился к ней как к своей. Он и казался-то старше, чему виной была или игра теней, отбрасываемых ветвями каштана, или то обстоятельство, что за миновавшие месяцы морщины успели сильнее избороздить его подвижное, живое лицо.       — А ты как там? Ну, где ты сейчас учишься? — кашлянув, произнес наконец Витя.       — На юрфаке, — пробормотала выведенная из задумчивости Инга.       — О, юристы — это хорошо, юристы нам нужны, — оживился Витя, вспомнив брошенные недавно Космосом слова о том, что без связей на Рижском им надолго не закрепиться, и его черты впервые за время их разговора приобрели выражение близкое к участливому.       В этот же момент со стороны дома донесся приглушенный писк домофона, а потом, одновременно с неестественно громким из-за неисправности замерзшего доводчика лязгом двери раздался взрыв полупьяного хохота. Он нарушил молчание, и Инга рефлекторно обернулась, втайне радуясь возможности что-нибудь предпринять, однако в тени подъездного козырька вместо ожидаемого дяди Коли или дяди Васи, типичного представителя маргинальной прослойки их района, который в Новый год не пил, а уже опохмелялся после вчерашнего или даже утреннего кутежа, увидела молодого человека в небрежно наброшенной на плечи куртке и девушку, из-под полупальто которой поблескивал подол короткого праздничного платья. Точно так же, как и Витя, они закурили и, чтобы укрыться от холода, стали, точно птицы на обледеневших проводах, жаться друг другу, вместе с пепельно-серыми облачками дыма выпуская рвущиеся наружу смешинки.       Вот кто сейчас чувствовал себя превосходно, с долей зависти подумала Инга. По их жилам разливался алкоголь, и, очевидно, в одной из квартир их ждала такая же шумная, раскрепощенная компания, где они были своими и где им не приходилось что-либо доказывать окружающим, дабы заручиться их расположением. Впрочем, она не успела закончить эту мысль, потому что, загасив окурок прямо о перила крыльца, молодой человек припал к губам спутницы. Инга поморщилась, а потом и вовсе отвернулась, ощущая, как в груди свинцовой тучей надвигающейся грозы собирается неприятное, тянущее чувство. Прежняя тоска смешивалась с усталостью, и вместе они образовывали новый центр тяжести — вакуумную полость, куда не проникали тепло и свет.       — Что за люди, а? — вздохнул и закатил глаза Витя, проследивший траекторию ее взгляда, а потом зажал сигарету в зубах и, перегнувшись через бортик качелей, широким жестом нагреб полную ладонь рыхлого, но еще не грязного снега.       Уставившись в не разогнанный перегоревшим фонарем мрак на другом конце двора, как будто оттуда ей навстречу кто-то должен был с минуты на минуту выйти, и не поворачивая головы, Инга услышала лишь скрип металлических перекладин, а потому вздрогнула, когда на расстоянии вытянутой руки от ее плеча воздух стремительно разрезало что-то маленькое и белое и по дуге устремилось к подъезду, откуда мгновением спустя раздалась возмущенная брань.       — Ты случайно не успела заметить, куда я попал?       — Ты… Да ты сумасшедший! — громким шепотом сказала Инга, делая шаг назад и инстинктивно прижимая ладони к лицу. Из ее легких еще не выветрился спертый воздух гостиной, напоенный напускной важностью собравшихся и их заведомым пренебрежением по отношению к любому проявлению «невзрослости», — что, впрочем, не мешало им самим неостроумно шутить или пародировать звезд, выступавших на «Голубых огоньках» прошлых лет, — а потому непосредственность, с которой Витя совершил поступок, приемлемый для ребенка, но никак не для человека, стоявшего на пороге взрослой жизни, поневоле обескураживала, шла вразрез с тем, что она старалась сама себе привить. Или навязать? — Ты просто взял и… Господи! Витя! — она запрокинула голову и, не сдержавшись, засмеялась.       Как думала сама — от комизма ситуации, потому что, пока молодые люди, приняв их за подвыпивших хулиганов, торопливо открывали дверь подъезда, к ним в адрес неслись не самые лестные выражения. На деле — потому что Витин снежок пробил брешь в чем-то более глобальном и важном, нежели успешность чьих-нибудь любовных похождений в новогоднюю ночь.       — А что? — будничным тоном спросил Витя, хотя в глубине его глаз скакали озорные чертенята и он не поборол соблазна грациозным жестом откинуть со лба спутавшиеся после броска волосы.       Чувствуя, что пауза может вновь затянуться, он обернулся к не нашедшей ответа Инге и хотел было сказать что-то еще, пока не оборвалась красная нить протянувшейся между ними доверительной связи, пока иней чуждости не сковал дорогу, в конце которой ему, усталому путнику, успевшему попасть в сети томительной тоски и тоже отчаянно нуждавшемуся в чьем-то присутствии, почудился отблеск пламени в очаге, но…       Оба их мира наполнились звуками и красками сами по себе — и в прямом, и в переносном смысле. Двор взорвался возгласами, звоном фужеров и звуками музыки, полившимися из распахнутых форточек, будто из трещин, которыми пошла завеса, отделявшая Витю и Ингу от праздничной суеты и прежде казавшая монолитной. Заветная полночь подкралась к ним, словно кошка — по свежему снегу, за разговором забытая и оттого никем не замеченная, однако непременно желающая о себе заявить. Вскоре в воздух уже взлетел первый фейерверк, и низкие облака окрасились в оранжевый, точно в преддверии самого яркого летнего заката. За ним последовали зеленый, алый, пурпурный, и, будто земля стремилась соответствовать разворачивавшемуся в небесах действу, из подъездов повалили жильцы, разодетые во что-то серебристое, фиолетовое, изумрудное и совсем уж пестрое, варьировавшееся от строгой клетки до разноцветных фантасмагорических узоров. Среди них была и парочка, которую несколькими минутами ранее согнали с крыльца. Впрочем, в пылу веселья молодые люди с легкостью приняли в свой круг слегка ошеломленных неразберихой Витю и Ингу, и кто-то даже передал им изрядно полегчавшую бутылку шампанского.       Стараясь никому не попасться под ноги, Инга поначалу сжалась, как и у себя в квартире, но внезапное ликование, поселившееся у нее в душе, там, где прежде царил мрак, едва ли не подталкивало ее изнутри, заставляя развернуть плечи, отринуть вязкий страх и открыться миру, окружающим людям и Новому году.       В порыве восторга, чувствуя, как воздух наполняет энергия преходящего единства, зародившегося между теми, кто уже собрался во дворе и лишь выбегал полюбоваться салютом, она обернулась и поймала горящий взгляд Вити, такой же восторженный и ясный. И в эту секунду не существовало больше стеснения и недопониманий. Они вновь чувствовали себя счастливыми детьми, у которых на двоих — один велосипед, одна конфета или один звенящий пятак.       Или одно маленькое новогоднее чудо, подумала Инга и с улыбкой откинула голову на плечо Вити, который мягко приобнял ее сзади — так, словно боялся, растворившись в праздничной круговерти, потерять нечто важное.