Сказки

«— Зачем я пойду к ненормальным? — пролепетала Алиса. — Я их… Я лучше к ним не пойду… — Видишь ли, этого всё равно не избежать, — сказал Кот, — ведь все мы тут ненормальные. Я ненормальный. Ты ненормальная. — А почему вы знаете, что я ненормальная? — спросила Алиса. — Потому что ты тут, — просто сказал Кот. — Иначе бы ты сюда не попала.» Л. Кэрролл «Алиса в Стране Чудес»

ЧЁРНЫЙ

о штукатурке, сигаретах и выборе

      В туалете холодно. Темно, немного жутковато из-за расписанных разными надписями стен, с кое-где облупившейся штукатуркой, и тише. Не тихо — так не бывает ни в одном месте Дома. Но гораздо тише. Слышны только шорохи и шепотки — то ли мимо прокрадывается какой-то домовец, то ли крысы копошатся у себя в уголках, то ли призраки проверяют силу духа. Чёрный не боится призраков.       Ещё слышно дыхание — свое собственное и Курильщика, который почему-то все ещё здесь, а не видит десятый сон в своей кровати с остальными состайниками. Он молчит, что для него удивительное состояние, и только его коляска слегка поскрипывает, когда он двигается. Чёрный не против.       Вернее, он об этом даже не думает. Он смотрит в окно, где, впрочем, мало что видно: только ночная темень и чёрные-чёрные стволы голых деревьев, изогнутые и страшные, как из фильмов ужасов. Между пальцами у него зажата сигарета — уже вторая — и пепел с нее сыпется прямо на футболку, но Чёрный не обращает внимания. Стряхнет. Он сидит на подоконнике, таком ветхом, что скрип, раздающийся от любого малейшего движения, заставляет сердце Чёрного замирать от напряжения — грохнется или нет? Не хотелось бы пополнить ряды колясочников.       Раздается шумный вздох, и Чёрный выплывает из потока своих мыслей, размеренных и тягучих, как кисель, с некоторым недовольством оборачиваясь на Курильщика. Он тянется в сторону заполненного мусорного ведра, с которого и так сыпется всякая муть, и бросает в его сторону бычок. Мимо. Чёрный усмехается. На лице у Курильщика отражается глубокой степени уныние, но он не предпринимает попытки поднять бычок, и со смиренным вздохом усаживается в коляске ровно. Взгляд его наконец встречается с глазами Чёрного. Он все ещё молчит, и Черный удивляется его выдержке, по лицу читая, насколько ему хочется задать вопрос. В голову приходит соблазнительная мысль поиграть в молчанку ещё дольше, чтобы проверить, насколько его хватит. Но Чёрный отметает эту мысль. Ему самому уже наскучило вот так сидеть и тупить в окно. В конце концов, Курильщик всё-таки скажет всё, что захочет, и Чёрному придется ответить. Просто потому что это не та ситуация, в которой он мог бы увильнуть.       Чёрный выдыхает клубы дыма и отворачивается, махая перед лицом рукой, чтобы разогнать их.       — Лучше бы ты остался в комнате.       — Почему?       Чёрный оборачивается с лёгкой усмешкой, щурится, разглядывая фигуру Курильщика. В темноте он выглядит так забавно, расплываясь в тенях и сливаясь с окружающими пейзажами. Чёрный пытается найти хоть намёк, что он шутит, но его надежды обрываются. До чего наивное создание. Даже мило. Как он только выживает в Доме?       Но отвечать на вопрос ему совсем не хочется.       Ему в целом не хочется продолжать этот разговор, потому что он знает, к чему он ведёт. И все это так сложно и многозначно, что Чёрному не хочется напрягать свои мозги, чтобы думать об этом. А если не думать — все обернется совсем плохо.       — Не думаю, что кому-то будет дело, что я здесь, — не очень-то и уверенно говорит Курильщик, когда не дожидается ответа. — В конце концов, ты даже не из другой стаи.       — Ошибаешься, — выдыхает вместе с дымом Чёрный, отколупливая со стены штукатурку. — Они придадут этому большее значение, чем ты думаешь.       Штукатурка сыпется ему на кроссовки белым порошком, но он не останавливается, пытаясь отколупать целый кусок.       Курильщик думает. Долго думает. Конечно, он понял, что Чёрный имел в виду. В конце концов, он колясочник, а не склерозник, чтобы не помнить то, что Черный рассказал ему тогда, несколько дней назад до ухода Лорда, и сложить два плюс два не составит ему труда. Но всё-таки Чёрный чувствует, как неприятно жмёт в груди от того, как долго молчит Курильщик.       — Ну и пусть, — бормочет он, а Чёрный вскидывает голову. — В конце концов, я же не совершаю какое-то преступление. Или негласные законы Дома запрещают общаться с отщепенцами стаи? — Он спрашивает это с таким тоном, словно даже если бы был такой закон, он все равно бы его нарушил. Чёрный мысленно умиляется. Курильщик улыбается — нервно, неловко, — и ожидающе смотрит. Чёрный наконец отколупливает себе кусок стены и закашливается, подавившись дымом.       Курильщик назвал его отщепенцем. Что ж, ему подходит. Кто бы знал, что жизнь повернётся так, что он не просто потеряет всю свою популярность и влияние, но и станет ходить под тем, кто раньше получал от него больше всех? Забавно. А ведь если бы он остался таким же, как раньше, Курильщик не сидел бы сейчас с ним в туалете в час ночи, словно они друзья.       Друзья… Чёрный не знает, почему это слово всплыло в его голове, потому что назвать их отношения с Курильщиком «дружбой» — просто смешно. Вернее, никаких отношений и нет вовсе. Они едва знакомы. И говорят дольше пяти минут второй-третий раз. Чёрный украдкой смотрит на него.       — Да нет никакого закона, — бормочет он.       — Тогда я бы остался с тобой, если ты не возражаешь. — Так спокойно говорит, а у самого в глазах бесенята радостно пляшут. Ну ребёнок. Чёрный посмеялся бы, если от этих слов не сжалось бы предательски сердце, а в горле не появился бы дурацкий ком. Понимает ли Курильщик, о чем говорит?       Наверное, как хороший человек Чёрный должен был бы послать его и сказать, чтобы возвращался в Четвёртую. Просто потому что выбрать его — это всегда выбрать сторону изгоя. «Отщепенца». Четвёртая действительно стала для Курильщика больше, чем просто комнатой, а ее обитатели — больше, чем просто сожителями. Это можно было бы назвать симбиозом. Весь Дом — живой организм, и все в нем живёт, как системы, взаимосвязанные друг с другом. Пару раз, замечая Курильщика, пока тот ещё был Фазаном, Чёрный видел только птицу, бьющуюся в клетке на потеху охотникам. Но потом все изменилось, и Черный видел, как изменился Курильщик. Прямо-таки расцвел. И с ребятами ему было хорошо. Поэтому принять его в свою отщепенскую компанию означало бы обратить тех, кто стал ему близок, против него.       Но Чёрный не считал себя хорошим человеком.       Едва Курильщик появился в их Четвёртой, Чёрный сразу понял, что он не такой, как Слепой, Сфинкс или хотя бы Табаки. Он всегда выделялся, и Чёрный чувствовал в нем какую-то родственную душу — такую же белую ворону, как и он сам. И вся его эгоистичная часть души требовала, чтобы Курильщик выбрал его. Так будет правильнее. Лучше. Приятнее. Пусть задаёт миллион вопросов и скуривает в разы больше сигарет каждый день. Но останется с ним. И прямо сейчас, дождавшись от Курильщика слов «я останусь с тобой», Чёрному дико захотелось прибежать в Четвёртую, перебудив всех к чертовой матери, показать всем средние пальцы и заорать на весь Дом: «Соснули?!». Он бы, наверное, даже не поскупился бы на победный танец. А лично Слепому высколбил бы средний палец на стене, чтобы он в полной мере ощутил всю горечь своего поражения.       И все же Чёрный сдерживает себя. Он меняет позу, свешивая ноги с подоконника, и тушит сигарету о потрескавшуюся древесину, а потом бросает бычок на пол. Курильщик почти удивлённо наблюдает за ним. Наверное, слишком долго он наслаждался грёзами.       — Черт с тобой, — весело говорит Чёрный, соскакивая с подоконника и взметая в воздух тучу пыли и трухи. — Поехали погуляем.       Он обходит Курильщика и берется за ручки его коляски, пока он недоуменно пялится на него.       — Куда ты собрался?       — Хочу показать тебе одно место. Или ты уже передумал и хочешь вернуться? — Чёрный говорит с насмешкой, но внутри у него все сжимается, когда Курильщик опускает голову. Впрочем, все его страхи разбиваются в тот же момент, когда он трясет головой.       — Нет, — коротко отвечает он. Собирается ещё что-то сказать, но прерывает сам себя на полуслове и замолкает, давая Черному вывезти себя из туалета.

КУРИЛЬЩИК

о рыбах, призраках и неловкости

«Алиса засмеялась. — Нет смысла и пытаться, — сказала она, — нельзя верить в небылицы. — Я полагаю, у тебя не слишком много опыта, — сказала Королева. — Когда я была моложе, я имела обыкновение делать это по полчаса в день. Да что там говорить, иногда я успевала поверить не менее чем в шесть небылиц ещё до завтрака». Л. Кэрролл «Алиса в Стране Чудес»

      Я и сам не знал, что меня удивляло больше. То, что Чёрному вдруг взбрело в голову погулять по Дому посреди ночи, или то, что я на это согласился. В любом случае, я не произнес ни слова, пока он вез меня в свое загадочное место, обдумывая все подряд: и почему я остался, и правильно ли я поступаю, и куда он меня везёт и ещё много чего. В конце концов я так задумался, что очнулся только тогда, когда мы оказались на лестнице.       — Ты что, по Могильнику соскучился? — растерянно усмехаюсь я, надеясь, что моя шутка окажется всего лишь шуткой. Наслушавшись историй от состайников и после ухода Лорда это место стало для меня менее приятным, чем было, когда я там лежал. К тому же, попадаться на глаза Паукам не хотелось, да и кто знает, что Чёрный задумал?       — Не дай бог, — мотнул головой Чёрный. — Мы идём не в него.       — А куда?       — Можешь немного потерпеть? — ворчливо спрашивает Чёрный, спускаясь на одну ступеньку. Я тяжело вздыхаю, понимая, что ответов от него не дождусь, и просто позволяю ему помочь мне спуститься туда, куда нужно, хотя это определенно далось ему непросто. На втором этаже нас едва не застукали Пауки, но, видимо, они были слишком сонными, чтобы услышать шум и увидеть копошащиеся тени, поэтому все обошлось. Затем мы спустились на первый, и я уж было подумал, что Чёрный хочет выйти во двор или спортзал, но он ушел от входных дверей и повез меня вглубь этажа. Удивление и любопытство загорелись во мне с новой силой, и я едва успел прикусить язык, чтобы не дать сорваться очередному вопросу — все равно это было бы бесполезно. Вместо этого я стал оглядываться по сторонам, изучая обстановку.       Здесь все выглядело так же, как и во всем остальном Доме. Может быть, немного старее, но в целом ничего не выбивалось из общего антуража. Такие же разноцветные надписи на полуоблезлых стенах, такие же трещины и осыпающаяся штукатурка. Я даже не удивился.       Чёрный подвёз меня к коридору, над которым я успел прочитать коряво выведенную краской надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий», и мы двинулись дальше. Я гадал, насколько пророческой окажется надпись. Не знаю, сколько времени мы двигались по коридору, но, судя по количеству дверей, которые мы проехали, довольно долго. В конце концов, этот, казалось бы, нескончаемый тоннель закончился, и мы оказались в комнате, по темноте которой я сразу понял, насколько она огромна. Луч фонарика не освещал ее полностью, теряясь где-то в глубине тьмы, создавая странное ощущение. Словно бы мы оказались в космической пустоте. Или в том самом «нигде» из фэнтезийных рассказов.       Чёрный подкатил меня дальше, и я наконец понял, где мы очутились. Многострадальный бассейн, который, на удивление, все же существует. Хотя, наверное, удивлением было бы, если бы его все же не было. Я попытался осветить его фонариком, но мне удалось рассмотреть только самую ближнюю часть. Она была не лучшего вида — плитка, покрытая вековым слоем пыли и грязи, испещренная миллионом трещин. Где-то она висела, как полагается, на стенках бассейна, но по большей части просто лежала грудами хлама на полу.       Пока я наслаждался постапокалиптической атмосферой, Чёрный успел куда-то слинять, и я не сразу это заметил, а в темноте сложно было сообразить, куда он ушёл. Ко всему прочему, здесь было такое эхо, что звук его шагов раздавался отовсюду сразу, заставляя меня замереть и прислушиваться. Затем вдруг резко вспыхнул свет, и мне пришлось зажмуриться, а когда я открыл глаза, Чёрный уже снова был возле меня, словно никуда и не ходил. Он слабо улыбнулся и развел руками в стороны, как бы предлагая мне познакомиться с этим местом.       Свет исходил от дряхлого, покрытого ржавчиной и ещё чем-то непонятным, проектора (я все ещё не удивлялся тому, что здесь вообще есть что-то работающее). Несмотря на его сомнительную эффективность, при теплом свете это место выглядело немного приятнее, чем при фонарике, поэтому я выключил его. Стало в разы темнее, но мне, если честно, было плевать. И Чёрному, который уже снова уверенно куда-то меня катил, тоже. Когда мы подъехали к бассейну, я испугался, что он сейчас меня туда скинет, так близко он меня подвёз. В конце концов, почему ещё у него внезапно так поднялось настроение? Но мои глупые мысли рассеялись так же быстро, как и появились. Чёрный остановил меня у края, а сам сел по-турецки рядом прямо на пол.       Он молчал, но я чувствовал, что он делает это специально, для меня, чтобы дать мне время осмотреться или подумать, что-то вроде того. Потому, отведя взгляд от его светло-желтых в свете проектора волос, я снова уставился в разбитый бассейн, всеми силами пытаясь разглядеть там что-то, что мог бы увидеть любой домовец, но почему-то никогда не видел я. Я знал, что если попытаюсь, то обязательно пойму, как понял то, что Дом — это такая большая игра, и все его жильцы — потрясные актёры. Разгадка этого, конечно, заняла некоторое время, но теперь во мне было больше уверенности и понимания того, как смотреть.       Мои глаза уже начинали слезиться от напряжения и от того, что я долго держал их открытыми, но в мыслях все равно не было и намека на то, что такого Чёрный мог увидеть в этой грязной разбитой плитке и расписанных потресканных стенах. В потолке комнаты зияли чёрные дыры, с некоторых из которых свисали, словно противные змеи, провода и ещё какие-то лохмотья, наверное, пыль и остатки покрытия. На стенах красовались полустертые надписи: имена, странного содержания стихи и фразы, рисунки, но большинство из них уже было замазано блеклой шпаклевкой, кое-где, впрочем, также изрисованной. Я подумал, что, наверное, именно поэтому этот несчастный бассейн никак не могут отремонтировать, что Дом не хочет, чтобы его касались, а его жильцы ему в этом помогают. Так было словно самим собой разумеющимся: всё, что было в Доме — принадлежало Дому, всё, что происходило в Доме — оставалось в нём же. От таких мыслей мне сделалось жутко. Не составляло никакого труда представить, как ты навеки остаёшься в Доме, замурованный и заживо похороненный в нем, просто потому что всё, что единожды туда попадает, больше никогда не увидит белый свет. И ещё я подумал, что именно потому что меня это пугает, я никогда не стану полноправным его жильцом и даже членом Четвертой.       Затем я вдруг вспомнил, что Чёрный тоже отличается от домовцев и, вообще-то, по части белых ворон даже более опытный, чем я. Мне стало немного совестно за то, что я думал только о себе, но эта совесть быстро улетучилась, когда голову мою пронзила гениальная догадка, и тогда мне уже было стыдно, что я об этом не подумал сразу: может, Чёрный вообще ничего не видел в этом дурацком бассейне?       Когда я посмотрел на него, Чёрный смотрел на меня таким взглядом, что я подумал, что он сейчас очень близок к тому, чтобы действительно скинуть меня в бассейн. И ещё скользнуло опоздавшее осознание, что он, должно быть, что-то у меня спросил, но я так увлекся в своих детективных анализах, что абсолютно не обратил на него внимания.       — Ну, очнулся наконец-то, — буркнул Чёрный немного раздражённо. — Сигнал с пришельцами устанавливал, что ли?       Он сидел в прежней позе, оперевшись локтями о свои колени. Сейчас он был самым человечным, что вообще было в Доме, и на секунду мне показалось, что мы сидели не в полуразрушенном бассейне, больше похожем на притон, а где-нибудь далеко.       Мне было немного неловко, что я так задумался, что не услышал его, поэтому отчаянно пытался что-нибудь придумать в ответ, чтобы не казаться уж совсем идиотом, но Чёрный опередил меня:       — Не утруждайся, — со вздохом сказал он. — Я спросил, что ты об этом думаешь.       «Об этом» — это о бассейне, понял я. Бросив очередной быстрый взгляд на комнату, я серьезно задумался, что действительно думаю о нём. Несмотря на общую схожесть с другими комнатами Дома, здесь всё-таки чувствовалось что-то своё, особенное, что-то, что не давало со спокойной душой ответить, что здесь все так же, как и везде. Я нахмурился, а потом понял: Чёрный. Он привёл меня сюда с какой-то целью, неважно, с какой именно, значит, здесь и правда было что-то особое, иначе Чёрный не привозил бы меня и не спрашивал бы, что я обо всём этом думаю. Чёрный был не таким, как все остальные — Чёрный сам был особенным, и бассейн, очевидно, имел для него большое значение. Мне очень захотелось ответить так, чтобы ему понравилось. На самом деле, я все больше думал о том, что хотел бы получить его признания: из всего Дома — только его. Потому что он был особенным и я, вроде, тоже им был. А что ещё делать таким вот особенным, как не держаться вместе? Но ещё подумал, что никогда не скажу это ему вслух, потому что перспектива остаться осмеянным им мне ничуть не нравилась.       — Мило тут. По-домашнему уютно, хоть жить оставайся, — сказал я с серьёзным лицом, но всеми силами стараясь придать голосу больше иронии.       Чёрный фыркнул — непонятно, раздражённо или оценив сарказм — и отвернулся, немного откидываясь назад и опираясь руками на пол позади себя.       — Скорее фильм ужасов снимать. И обстановка подходящая есть, и призраков хоть отбавляй. Даже грим не нужен — вон, в штукатурке обвалялся и готово, — хмыкает Чёрный. Слышать это от него немного забавно, учитывая, что он сам нас сюда привел.       — Призраков? — осторожно уточняю я, стараясь звучать как можно более нейтрально, чтобы Черный не подумал, что я в них верю и, в то же время, не подумал, что нет. Потому что, ну, кто их знает, этих жильцов? Не в первый раз до меня доходили слухи и разговоры о полтергейстах и прочих духах, обитающих в стенах Дома. По большей части говорили, конечно, о Могильнике, но этому я не очень-то верил: хотя бы потому что большую часть всех этих историй рассказывал Табаки, а я никогда не мог уловить в его бесконечных речах хоть толику правды, которая, по словам Сфинкса, все же там была. К тому же, Могильник был типичным местом, о котором можно слагать всякие страшные истории, и это было слишком банально.       Однако и в жилых комнатах призраки, слышал, водились тоже — о ком-то домовцы упоминали почти с благоговением, о ком-то — с пробегающей по спине дрожью, а о ком-то и вовсе предпочитали молчать. Сначала я был настроен очень скептично, но чем больше времени проводил в Доме, тем больше начинал сомневаться. Иногда и мне казалось, что Дом живой, дышит и наблюдает за каждым своим жильцом, даже за теми, кто давно покинул его стены, кто остался вечным пациентом Могильника и за теми, чья кровь покрывала Дом с первого по третий, невидимыми, но ощутимыми лужами и следами. Иногда мне казалось, что я чувствую чье-то присутствие, когда рядом никого не было, и я не знал, самообман это, действительно что-то сверхъестественное или же кто-то просто решил надо мной подшутить. В любом случае, я не думал, что Чёрный на полном серьёзе в это верил, хотя, если подумать, то в этом не было ничего странного.       — Ну да, — как ни в чем не бывало отвечает Чёрный, пожимая плечами. — Они ведь по всему Дому. Даже сюда иногда заходят.       Я смотрю на него во все глаза, пытаясь понять, шутит он или нет. Выглядит Чёрный вполне серьёзно, но это его перманентное состояние, что только осложняло мои мыслительные процессы. Я попытался заглянуть глубже, под эту его внешнюю маску, вскрыть осторожно этот выстроенный образ и увидеть настоящие мысли. Никак не мог понять, является ли он гением или просто хреновым актёром.       — Наверное, им тут очень скучно, — нервно усмехаюсь, всё ещё не понимая Чёрного, но решаю продолжить свою маленькую игру. — Здесь так пусто.       — Им здесь очень весело, — укоризненно говорит Чёрный, мотая головой из стороны в сторону. — Некоторым, — затем добавляет он, немного смягчившись. — Они пугают забредших сюда ненароком, водят хороводы и рассказывают друг другу выдуманные истории. Про василисков и драконов, кузнечиков и лосей, про рыб и луну, и так далее…       Чёрный откидывается ещё больше назад и запрокидывает голову вверх, на зияющие непроглядной чернотой дыры в потолке. Приходит больше уверенности, что он действительно говорит всякую чушь нарочно, но вместе с тем чувствую, что за его словами скрывается что-то ещё, что-то настоящее и ощутимое, и невольно начинаю вслушиваться усерднее, а весь скептицизм растворяется в бездонных дырах.       — И ты с ними виделся?       — Ага, порой натыкаюсь. Знаю одного мальчика. Он часто здесь появляется, когда ему совсем одиноко среди своих сородичей. Ему не нравятся хороводы, а сказки наскучили, поэтому он сбегает сюда.       Я молчу. Сердце у меня в груди начинает трепыхаться сильнее, как птица, пойманная и замурованная в клетке. Чувствую, как маска, надетая на Чёрного, немного поддаётся, и я могу заглянуть за неё, дотронуться до чего-то холодного и печального, аж тоска берёт. Это что-то дрожит, обволакивая пальцы, в смятении — принимать или нет… Задерживаю дыхание, чтобы не спугнуть и самого себя не напугать тоже, знаю — Чёрный говорит о чем-то личном, о чем-то, что пока понимает только он, но если немного постараться, то и я пойму, раз он так великодушно рассказывает.       — Что он тебе рассказывал? — спрашиваю ломким от волнения голосом, а сам пытаюсь незаметно обтереть о колени вспотевшие ладони. Спрашиваю, просто чтобы не дать тишине затянуться, опасной хрупкой нитью повиснув между нами.       — Он не очень-то любит общаться, — говорит Чёрный и немного подаётся вперёд, ко мне. — Хочешь сесть со мной?       «Со мной» — это значит на пол, понимаю я, глотая в горле ком. Киваю. Чёрный поднимается и подхватывает меня под подмышки, что, в общем-то, не обязательно, но он все равно это делает, и помогает мне сесть на грязный пошарпанный пол, а затем садится рядом. Некоторое время я увлечен тем, чтобы устроиться более удобно. Под ладонями — песок и комья пылюки, а ещё острая крошка от плитки, болючая, если обопрешься о нее руками. Но мне делать нечего, сидеть в такой позе удобнее всего, поэтому остаётся только смириться.       Зато Чёрный теперь совсем рядом. Он снова сидит, по-турецки скрестив ноги, и его колено буквально в миллиметре от моего, но он упорно делает вид, что не замечает этого, поэтому я тоже стараюсь не замечать, хотя выходит не очень. Он глядит на меня ничего не выражающими глазами, наблюдает, как ерзаю на месте, с таким интересом, будто перед ним диковинный зверёк. Хоть и с неловкостью, тоже смотрю на него, и вдруг по-настоящему понимаю, что это действительно Чёрный, так близко и что он сам — настоящий тоже, вот, протяни чуть руку и коснешься крепкого плеча. И во мне просыпается дикое желание сделать это, каким-то ненормальным тугим горячим шаром скручиваясь в животе, и растёт-растёт-растёт, что я сам пугаюсь, но Чёрный наконец негромко вздыхает и ложится прямо на пол, на свои скрещенные под головой руки, и этот шар начинает потихоньку угасать. Я снова сглатываю ком и гадаю, сколько мы так просидели, пялясь друг на друга, как два болванчика.       — Знаешь, Курильщик, — неестественно тихим голосом говорит Чёрный, глядя в потолок. — Я рад, что ты не такой, как они.       Не часто такое услышишь. Особенно от Чёрного. Отвожу взгляд и задираю голову вверх, разглядывая сползающих металлических змеев. Они болтаются в воздухе, словно приготавливаясь к смертельному прыжку, и я очень надеюсь, что не нам на головы. Где-то слышится глухой стук, как от удара камня о пол, будто от чьего-то неосторожного шага, что возвращает к мыслям о призраках. Я, конечно, понимаю, что Чёрный имеет в виду. Но это совсем не значит, что я понимаю, что ему ответить. Поэтому продолжаю играть в нашу дурацкую глупую игру, которая, если подумать, вовсе ей не являлась.       — Как призраки? — спрашиваю. — Ну да, не хотел бы я им быть.       На Чёрного все ещё не смотрю, но чувствую, как он на меня косится. Затем разносится его негромкий вздох, а когда он снова говорит, слышна усмешка.       — Ты бы с ним подружился, — хмыкает он. — С тем мальчиком.       — Я не очень-то умею общаться с призраками, — наконец оборачиваюсь к нему я и развожу руками. — Но я бы, наверное, попытался. Если тебе это важно.       Пытаюсь успокоить птицу в груди и прерываю собственную руку, потянувшуюся к ней. Лицо Чёрного становится немного удивлённым, так что я отворачиваюсь и подползаю ближе к краю бассейна. Свешиваю туда ноги и отряхиваю ладони, что, в принципе, бесполезно, потому что я тут же снова опираюсь ими о грязный песочный пол. Думать, как мне потом выбираться из этого положения, не хочется, поэтому отгоняю подобные мысли как назойливых мух и заглядываю вниз, на дно бассейна. Там столько же грязи, сколько и по все комнате, и по углам свалки разбитой пожелтевшей плитки, покрытой паутиной. Кое-где, на бетонных стенках, виднеются чёрные надписи разными почерками, но их все же поменьше.       — Ты сюда часто приходишь? — спрашиваю я, запоздало понимая, что Чёрный уже ответил мне на этот вопрос, и рассказал даже немного больше. По крайней мере, если я правильно его понял.       — Не очень, — отвечает он, пожимая плечами, а затем снова садится. — Это не такое уединённое место, как кажется. Вообще-то, людей здесь и правда поменьше, но все равно находятся смельчаки. Или идиоты. Не знаю.       — Почему?       Чёрный тяжело вздыхает и смотрит на меня почти укоризненно, что мне аж стыдно становится.       — Разруха, — коротко отвечает он. — Здесь все сыпется, стоит дотронуться. А ещё крыша течёт, поэтому в дождь здесь редко кого найдёшь. Вот когда ясно — да, пересекаемся время от времени.       Я, ведомый словами, снова смотрю на потолок и живо представляю, какой тут апокалипсис происходит в дождь. Понятно, откуда здесь столько грязи и почему на стенах полусмазанные надписи. Интересно, а провода-змеи обесточены?.. Наверное, да. Иначе, я уверен, в Могильнике было бы больше гостей, потому что представить, что кому-нибудь понравилась бы игра «вырви провод с потолка» или что-то вроде этого, не было чем-то невозможным.       — А ты смельчак или идиот?       Чёрный цокает языком.       — Всё вместе.       Я вполне удовлетворен таким ответом. Киваю с важным видом и разглядываю Чёрного украдкой. Свет, исходящий от проектора, дрожит, и яркие жёлто-оранжевые пятна скользят по его лбу, как какие-нибудь волшебные трилобиты, но Чёрный на них даже внимания не обращает. Смотрит себе куда-то вглубь комнаты и лицо ровное, как кирпич. Когда он немного наклоняется вперёд, трилобиты заползают и мне на лицо, только я сразу жмурюсь и отворачиваюсь. Раздается смешок, и я сразу понимаю, что он это нарочно устроил.       — Ладно, с призраками и идиотами всё понятно, — говорю я, опираясь локтями о свои колени. Чёрный глубоко вздыхает. — А сейчас мы тут что делаем? Трилобитов ловим?       — Трилобитов? — Черный удивленно поднимает брови. — Не знаю, Курильщик, кого ты тут ловишь, а я просто наслаждаюсь пейзажами. — Он подозрительно смотрит на меня, и я немного тушуюсь, но только немного, потому что вышеупомянутые трилобиты снова сползают мне в глаза. — Ты случайно у Стервятника ничего перед походом ко мне в туалет не брал?       Я честно отвечаю, что нет, и Черный заметно расслабляется.       — Вот и не бери. А то тебе не только трилобиты будут мерещится, но и чего похуже.       Я тактично решаю не уточнять, что может быть хуже, потому что Чёрный как-то разом мрачнеет, словно в голове у него мелькают какие-то малоприятные флэшбеки, да и сам не уверен, что хочу знать такие подробности. Мы снова немного молчим. Чёрный водит пальцем по полу, вырисовывая каких-то человечков в песке, а я смотрю то на эти его рисунки, то в бассейн. Который раз удостоверяюсь в том, что сесть на самый его край было плохой идеей, потому что мало того, что край оказался не очень устойчивым и с него то и дело осыпалась каменная крошка, так ещё и мне в голову лезли дурацкие мысли, когда я туда глядел. Со мной такое бывает нечасто, но все равно напрягает, когда происходит: например, сидишь ты на подоконнике у открытого окна, и тут, ни с того ни с сего, в голове мелькает: «а что будет, если спрыгнуть?» Или, например, лежишь на кровати в комнате, тишина, все заняты своими делами, а в мыслях как возникнет: «а что, если взять и заорать на всю комнату благим матом?» Хорошо, что эти мысли ими же и оставались и никогда не переходили в действие, ведь страшно представить, если однажды захочется такому порыву отдаться. Когда-то я читал, что это довольно частое явление среди людей, и что называется оно зов пустоты или как-то так. Не сказать, что я много что понял из той статьи, но мне стало немного легче от осознания того, что я не сошел с ума.       В общем, садиться на край было плохой идеей. Но я продолжал сидеть, потому что выбора вообще-то не было.       Чёрный почесал затылок, скребыша ёжик светлых волос, и с него посыпался песок. Заметив это, он чертыхнулся, обтер об себя ладони и принялся отряхивать свою голову одной рукой. От этого он стал похож на собаку.       — Курильщик, — вдруг позвал он, и мне пришлось сдерживать расплывшуюся улыбку. — Хочешь сказку послушать?       На этот раз я удивлённо поднимаю брови. Никогда не замечал за Чёрным рвение к рассказыванию историй.       — Как у Табаки? — осторожно интересуюсь я, заранее пытаясь придумать, как бы помягче отказать в случае положительного ответа. У меня от шакалиных историй мозг вскипает так, что отходить приходится по несколько дней, а тут ещё один спец нарисовывается.       Чёрный фыркает, оскорблено и насмешливо одновременно.       — Ты что, с ним никто никогда не сравнится. Свою расскажу. Про карпа.       — Про карпа? — снова удивляюсь я. Чёрный терпеливо кивает, барабаня пальцами по полу. — Ладно, — миролюбиво соглашаюсь я. — Послушаю.       Чёрный делает размеренный вздох, на секунду прикрывая глаза — готовится. Затем он подползает к краю бассейна и садится как я, свесив ноги вниз.       — Жил-был как-то один карп, — многообещающим тоном начинает Чёрный, а я заинтересованно пялюсь ему в лицо. — Жил он в искусственном пруду, созданным человеком, среди своих собратьев…       — Ты сказал: «один карп», — перебиваю я ненароком, на что Черный тут же хмурится и обиженно супит нос.       — Это устойчивое выражение, ясно? Речь то про этого одного и пойдёт, — ворчливым тоном объясняет он. — И вообще, не перебивай. Весь настрой сбиваешь.       — Извини, — виновато вздыхаю я, поднимая руки в знак примирения, и Черный корчит рожицу.       — Так вот… Собратья этого карпа жили себе, не тужили, ели еду, которую им давали, плавали в своём пруду, играли. Наш карп тоже по началу делал это всё вместе с ними, но время шло, и ему наскучило. Тогда он придумал себе новую игру. — Чёрный поднимает голову, глядя в противоположную стену, почти полностью сокрытую во тьме. Сейчас он выглядит очень спокойным, и я невольно засматриваюсь. — Он открыл для себя, что если разогнаться со всей силы и вытолкнуть себя из воды, то можно взметнуться вверх, а там, наверху, было яркое голубое небо, которого карп прежде никогда не видел. Можно было увидеть большие деревья и срывать с них листья, что было очень весело. Но больше всего карпу, конечно, нравилось именно небо. Оно было чем-то неизведанным, немного страшным, но от этого не менее увлекательным. И карп полюбил свою игру, представлял, что однажды он сможет отрастить крылья и улететь далеко-далеко в небеса…       Чёрный болтает в воздухе ногами. Рыжие трилобиты теперь бегают у него по спине, а волосы, словно сами источая свет, горят желто-оранжевым. Он кажется каким-то чудны́м персонажем из сказки, — навроде той, что сейчас сам рассказывает, — и я ловлю за хвост больно уколовшее ощущение. «Он не отсюда», — думаю я, и мне почему-то становится очень грустно. Затем я думаю: «я тоже», и мне становится ещё грустнее. Это очень страшное чувство: когда ты понимаешь, что не такой, как все остальные, что выделяешься чем-то. Когда ты один против всех, а все против тебя. Мы с Чёрным — мы с ним — были одни.       — Собратья карпа, когда узнали об этом, стали смеяться. Они говорили, что карп глупый и что его мечты тоже ничего не стоят, потому что невозможно, чтобы рыба вдруг взмыла в воздух и научилась летать, — продолжал Чёрный удивительно ровным голосом. — Карпа это очень задело, и он стал держаться своей семьи стороной. Он стал задумываться: а что, если они правы, что, если его мечты действительно всего лишь глупые сказки? Ему очень нравилась его игра, но то, что она, казалось, не имела никакого смысла, его очень расстраивало… — Черный закашлялся, ловя на себе мой внимательный взгляд, и отвернулся в сторону. — Однажды мимо пруда шёл один двуногий чудак. Он увидел карпа и вдруг выловил его из пруда. Карп очень испугался, но тогда этот Двуногий сказал: «Не бойся, карп, я не причиню тебе вреда», — Черный смешно понизил голос, вступая в актерскую роль, — «Я кое-что узнал про тебя и хочу помочь». Карп, конечно, не понял ни слова, потому что он рыба вообще-то, но почувствовал, что опасности этот чудак не несёт. Двуногий принёс карпа в какое-то новое, незнакомое место и снова заговорил… Придурок короче был этот Двуногий, с рыбами разговаривать… Так вот, сказал он: «Когда-то у меня был друг Дракон. Странная то была дружба, но общие мысли свели нас вместе. Многое мы сотворили вдвоём, что только сблизило нас духовно… Непросто было драконов убить, но моему другу не повезло, и однажды он погиб. В память о нём я помогаю тем, кто так же, как он, стремится к своим целям и справедливости, тем, кто умеет мечтать и желает добиваться своих мечт. Ты, карп, я знаю, мечтаешь научиться летать. Я принес тебя в место, где когда-то он умер. Там, выше по течению, находятся созданные им врата, и если ты сможешь добраться до них и перепрыгнуть, то ты станешь новым драконом. Более я не могу тебе помочь, всё, что будет дальше, зависит только от тебя».       Я заслушался. Даже несмотря на очешуительно умные самовставки, Чёрный рассказывал так, что я будто сам оказался там, в сказке, вместе с карпом и Двуногим. Чёрный рассказывал так, будто говорил о чём-то, что действительно имело место быть, что он лично видел или слышал. А ещё я чувствовал, что он хочет мне рассказать больше, чем говорит. Это было ощущение, похожее на то, когда забываешь какое-то слово, и оно вертится у тебя на языке, но никак не даётся. Противное такое, как писк комара под ухом летней ночью. Я всё тянулся и тянулся, чтобы его поймать и понять, но всё время упускал. А Черный сидел в нескольких сантиметрах от меня, такой уязвимый и настороженный одновременно, как побитая собака к тянущейся к ней руке.       — Карпа выбросили в холодную, жёсткую воду, непривычную и страшную по сравнению с той, что была в его родном пруду. Он пытался плыть, но его мягкая чешуя резалась об острые камни, а быстрое течение выбивало весь воздух… Он не понимал, куда плывёт, и сначала очень испугался, но потом вспомнил все слова того Двуногого и решил во что бы то ни стало добраться до ворот. И он плыл и плыл, течение все время его сносило, вода выталкивала, лишая кислорода, камни разрезали плоть. Но вот он поднялся по течению и остался последний рывок. И карп ка-а-ак прыгнул! И перепрыгнул. Врата. И когда он думал, что сейчас упадёт и разобьётся о камни, у него вдруг выросли крылья, а сам он стал меняться и превратился в настоящего дракона. Он порхал в небесах, а потом улетел далеко-далеко. А Двуногий, который его туда принес, с улыбкой наблюдал за этим и вспоминал своего друга.       Чёрный замолк, и его голос эхом завис в полупустой комнате. Я даже не сразу понял, что он закончил, так заслушался, а потом мне стало неловко. Как будто я услышал то, чего не должен был. Я понимал, что имеет в виду Чёрный, и не знал, как к этому относиться. С одной стороны, я был очень благодарен ему за это, но, с другой, выглядело так, словно я влез во что-то личное. Хотя это была всего лишь сказка про карпа. Смутившись, я сцепил пальцы в замок.       — …Красивая сказка, — пробормотал я.       — Карпы, превращающиеся в драконов, — по-моему, это немного перебор, — серьёзным тоном заявляет Чёрный. — Но эпично, не спорю.       — Ты сам придумал? — решаюсь спросить, совсем не желая, чтобы образовалась тишина.       — Я Табаки, по-твоему? — укоризненно ворчит Чёрный, глядя на меня украдкой. — Не помню, откуда знаю её. Она то ли японская, то ли китайская… Ой, нас зальёт.       Я не сразу понимаю, о чем он, но когда мне на нос шмякается холодная капля, ответ становится очевидным. Задираю голову к потолку: небо совсем чёрное, а где-то издали едва слышно гремит гром и слышен шелест капель. Чёрный задевает мою ногу коленкой, когда меняет позу и садится ко мне лицом. Очень надеюсь, что румянца на моих щеках не видно.       — Да пофиг, — неловко пожимаю плечами. — Пусть себе капает.       — Затопит. — Черный тыкает меня пальцем в плечо. — Ты плавать точно не умеешь.       — Почему это не умею? — возмущаюсь я. — Очень даже умею. Как топор.       Чёрный, похоже, разрывается между тем, чтобы заржать и проявить тактичность к моей проблеме, но в итоге у него получается такое выражение лица, что ржу уже я. Он устало вздыхает, но улыбка все равно проступает.       — Ну давай ещё посидим. Ты такие сказки рассказываешь, — предпринимаю я очередную попытку, но понимаю, что это было ошибкой: Чёрный подозрительно щурится. Несколько минут мы молчим. Капля со стуком падает мне на макушку.       — Ты не можешь вылезти, да?       — Я не могу вылезти, — киваю, абсолютно спокойно принимая поражение. Черный цокает языком, поднимается и обхватывает меня поперёк груди. Я охаю, хватаясь за его руки. Ради устойчивости, конечно. Он усаживает меня в мое кресло и становится рядом, а я печально вздыхаю.       — Простудишься, если останешься ещё. Из меня потом стая салат сделает, сожрёт и не подавится. Хотя нет, даже жрать не будет — отравится ещё, просто на помойку выкинет. Пожалей, Курильщик.       — Ты просто оправдания ищешь, — ворчу я беззлобно, но потом махаю рукой. — Ладно, поехали. А то и правда вплавь придется добираться. У меня коляска только с колесами, а не парусом.       Чёрный сдавленно усмехается и увозит меня по тому же пути, что и привёз.       Мы вкатываемся в Четвёртую довольно феерично. По пути нам случайно повстречался Паук, какого-то черта не спавший в это время и решивший, к тому же, погнаться за нами, отчего Чёрному пришлось устроить настоящий токийский дрифт со мной в команде. Точнее, дрифт был только у меня, а у Чёрного — забег с препятствиями. Заехав в комнату, мы с грохотом приложились о дверь, а потом Чёрный сшиб тумбу с нагроможденными на нее пластинками Лэри и ещё кучей каких-то определенно полезных вещей. Но, на удивление, никто не проснулся, кроме Табаки, швырнувшего в нас подушкой, перевернувшегося на другой бок и снова вырубившегося.       Мы с Чёрным переглянулись. Я сидел, обнимая провонявшую потом подушку Табаки, а он стоял, оттягивая от тела футболку с расплывавшемся по ней влажным пятном — оказывается, на тумбе ещё стоял недопитый чай, подозрительно пахнувший спиртом. Несколько секунд — и мы затыкаем ладонями рты, задыхаясь, лишь бы не заржать в голос.       Успокоившись от внезапного приступа, Чёрный подкатывает меня к моей кровати и выжидательно стоит, а я так же выжидательно сижу.       — Ты ложиться собираешься? — не выдерживает он.       — У меня спина болит, — бросаю я королевским тоном, сам не понимая, откуда во мне взялось столько наглости. — От твоих забегов.       Чёрный аж задыхается от шока.       — Да я!.. — Он цыкает, когда ему по голове прилетает подушка Лэри, и продолжает уже тише, но не менее возмущённо: — Да если бы не мои забеги, нам бы сейчас Пауки и Акула развлекательный вечер устроили бы!       — Ну и что, — продолжаю гнать я.       Чёрный раздражённо вздыхает и потирает переносицу.       — Ой, иди ты.       Он разворачивает мою коляску к себе и наклоняется. Я, совсем уж обнаглев, обнимаю его за шею, когда он обхватывает своими руками меня за спину и поднимает, помогая пересесть на кровать. Этих нескольких минут мне достаточно, чтобы унюхать запахи металла, гнилого дерева, сигарет и чая вперемешку со спиртом, исходящих от его футболки. Я даже на секунду закрываю глаза, чтобы в полной мере их ощутить и запомнить.       — Главное в привычку не бери, — ворчит Чёрный, когда отпускает меня, а я — его.       — Ладно, — говорю я, хотя думаю, что, на самом то деле, не отказался бы такую привычку заиметь.       — Я спать, — фыркает Чёрный, машет мне на прощание и уходит в другой конец комнаты.       — Спокойной ночи, — машу в ответ.       Кое-как уложившись на кровати, я кутаюсь в свой краешек одеяла и с наслаждением закрываю глаза. Наваливается приятная усталость, когда в голове прокручивается эта ночь. В мыслях плавают то ли японские, то ли китайские карпы, превращающиеся в драконов, хороводят призраки и, самое главное, Чёрный рассказывает сказки. Всё мешается в одну яркую картинку, и я твердо решаю завтра с утра ее зарисовать. И потом заставить Чёрного ещё что-нибудь интересное мне рассказать. Потому что его, как минимум, слушать было приятнее и понятнее, чем Табаки. И потому что мы с ним были одни — только друг у друга. Я знал, что это так просто не пройдет, потому что был уверен, что Чёрный тоже это почувствовал, иначе не рассказывал бы мне про свои встречи с призраками и сказки про драконов. А ещё я знал, что сделаю всё, чтобы его, Чёрного, не упустить — потому что остаться совсем одному было ещё страшнее.       Вернее, потому что остаться без него было ещё страшнее.