боль.

Завтра, я полюблю тебя снова. У нас такая игра. Всё бесконечно ново. В мире, где ты и я Падают с неба звёзды, Рушатся города. Но не бывает поздно В мире, где ты и я, В мире, где ты и я. Есть лишь море, и это небо Высота. В мире, где ты и я. На повторе, наше лето Красота, какая красота.

Два парня смотрят друг на друга не отрываясь. Им было душно, несмотря на то, что в комнате, в которой они находились было совсем не жарко. Даже холодно. Вероятно, это было от большого количества алкоголя в крови. Да, это однозначно было так. Парни не смогли оторваться, будто если переведут взгляд — их убьют. Почему? Никто не знает. Открытое вино стояло в пару сантиметрах от юношей. Первым потянулся рыжеволосый паренек. Отпив чуть вина, он запоминал его вкус. Горьковатый и чуть с кислинкой. Несмотря на горькость — вино было вкусным. Ну или они уже обдолбались водкой, и особо не различают вкусов. Артемий передал «другу» бутылку. Отпив, Марк закинул голову назад, что вызвало недоумение на лице рыжего. Но темноволосые быстро вскочил и приблизился к лицу Федосеева. Рыженький юноша замер, а на его лице было что-то похожее на удивление и непонимание. Неожиданно для обоих их лица резко приблизились, а губы соприкоснулись. Оленев затянул рыжего в спокойный поцелуй, без пошлостей. Обычный поцелуй. Для большего оба были слишком подавлены. Но поцелуй был настолько нежен, что парни потеряли дар речи. До этого они разговаривали только перед тем, как осушить вторую бутылку водки. Сейчас оба не понимали, что испытывают друг к другу, но было приятно. Такого чувства они никогда не испытывали. Нет, конечно у них был опыт в отношениях. Рыжий встречался с какой-то девушкой в восьмом классе, но она его даже не привлекала. Он согласился встречаться лишь из жалости. Ему было стыдно за свой поступок, но ему даже ее бросать не пришлось, она бросила его сама. Он уже и не помнит причины, но она говорила что-то о том, что он ей разонравился. Он был вне себя от радости, поэтому напился в тот же день дешевой водкой в подворотне, а потом вколол героина… Долгая история. Большинства девушек в классе любили либо Артемия, либо Марка. Но они никого не любили. Ну, это они так думали, но, может, любили, даже не подозревая? И они продолжали смотреть друг дружке а глаза. Рыжий бросился в объятья Марка, утыкаясь носом в шею. Обнимались они минут двадцать. Все эти минуты парни посвятили друг другу. Было невыносимо больно, даже непонятно от чего. Это была не физическая боль, а моральная. Сердце будто разрывалось на куски. Сил нет терпеть это. Темноволосый зарылся в рыжих волосах пальцами. Были бы они волшебниками — остановили время и обнимались сколько душе угодно. Но, к сожалению, они не волшебники. А жаль. Парни опять отстранилась. — Пошли покурим, — прозвучал хриплый голос Оленева. Рыжеволосый кивнул, идя на балкон. На улице было темно, практически ничего не видно. Один единственный фонарь освещал улицу, чуть падая на лицо Артемия, который покоился на плече темненького юноши. — Артемий, — парень откинул голову назад, — сигаретку не одолжишь? Рыжий опустил руку в карман, ища там пачку чапмена. Наконец он нашел, и протянул пачку другу. Обоим, вероятно, было херово. От двух бутылок водки и от сами-чего-они-не-знают. Как же так? Да кто б знал. — Бля, я аж флешбек словил, — Федосеев откашлялся и продолжил. — Ну, ты знаешь, что я наркоша. И я в один день так нажрался ЛСД, что потом так от панической атаки страдал.

***

Радужку глаза было не видно, потому что ее закрывал зрачок. Всё плыло, звуки и текстуры искажались. Все было разноцветным. Федосеев валялся на полу не в силах встать. Парень и не хотел. Его сердце стучало намного сильнее, чем обычно, но из-за препарата, который он употребил — рыжий этого не замечал. Сейчас он был в своем мире, в котором все цветное, как в детстве. Там было хорошо, было превосходно. Но в реальности он корчился от боли. Сейчас он валялся на полу весь в поту, с дикой дрожью в руках и ногах, дико учащенным дыханием, одышкой, нехваткой воздуха, сердцем, которое вот-вот выпрыгнет из груди, сильной болью в груди, чувство жара, озноб, жжение кожи на шеи, тошнотой, головокружением и бледностью. Как же он страдал от этого. Иногда эмоции сменяются так быстро, что накладываются друг на друга и рыжий испытывает их одновременно. За несколько минут он может испытать диаметрально противоположные аффекты; спокойствие и панику, эйфорию и печаль, тревожность и счастье. Но сейчас Артемий испытает только боль, дикую боль. Сама опасность отрицательных эмоций заключается в том, что рыжеголовый захочет совершить суицид. Тут он даже может порадоваться, что чувствует сейчас мучительную боль, нежели валяется где-то мертвым. Его начало отпускать, но вдруг пошла волна апатичного и депрессивного состояния. От ЛСД отходнях практически нет, но непродолжительное депрессивное состояние есть.

***

— Помилуй боженька, если это повторится, — выдохнул дым Марк. — Это переодически и повторяется, — рыжеволосый закрыл лицо руками. — Даже сейчас. Я сегодня уже косяк скурил, — парень начал смеяться, но успокоился и сам не понял причину смеха. Брюнет смотрел рыжему в глаза, пытаясь там хоть какое-то чувство. Но нет. Глаза не выражали ничего, абсолютно. Артемий потянулся, чтобы поцеловать темноволосого намного глубже. И у него это получилось. Они сплелись языками, пока воздух не стал покидать их. Они пытались отдышаться. Было хорошо, даже слишком хорошо. Оба давно такого не испытывали. Последние отношения были в классе восьмом либо же девятом, а сейчас им 19. Оба потрепанных жизнью парня, целуются на балконе, при этом находясь в состоянии опьянения. Завтра они будут жалеть об количестве вылитого алкоголя в себя. Если оно наступит. И то не факт. Туша сигареты о себя, Федосеев встал, направляясь в ванну, чтобы умыться. Огромное желание умереть переполняло рыжего. Захотелось утопиться или спрыгнуть с окна. Ох, ужасно. На ватных ногах Артемий побрел в гостиную. Наконец когда он лег — он почувствовал себя немного лучше. Услышав голос Оленева, Артемий бросился в его объятия. И как это понимать? — Ты чего? — удивлено спросил Марк. Федосеев молчал. — Ладно, — темноволосый, можно сказать, взял худощавое тело рыжего и поднял его, ложась на кровать. Вскоре Марк и сам лег. Вдруг раздался хриплый голос Федосеева: — Я люблю тебя. Глаза Оленева расширились, почти ставшие пяти рублевыми монетами. А ему точно не послышалось? От Артемия странно слышать такое. Особенно от того, что он никому в жизни не говорил этого. Марк то точно знает. Ну охуеть. Что еще сказать? — Пиздец, — произнес темноволосый. — Можно было и не говорить, не портить идиллию! — Ладно, ладно.