Соль и песок

      Это место мне потом много раз снилось. Так часто, что я теперь не могу сказать точно — какие из воспоминаний настоящие, а какие я домыслил. Нет, история само собой реальная — в ней нет ровным счетом ничего особенного, ни в героях, ни в сюжете, кроме того, что она легла мне в душу, попав туда очень вовремя. А вот антураж, сцена, реквизит… Тут я могу напутать.       На память мне все кажется каким-то выцветшим. Линялым. Палевым. Словно старая фотография. Может быть, за давностью времен краски стерлись, а может быть, я был тогда настолько поглощен своими детскими переживаниями, что деталей не заметил. Море было такого сложного и тусклого оттенка, что я совсем его не вспомню. Песок — пыльно-серый. Небо — будто застиранная льняная скатерть из кафе, где мы завтракали. Коряги, которые выносило на берег прибоем, могучие бревна пирсов, рыбацкие лодки, доски настилов, веревки, снасти — все это будто ждало цветного карандаша или пастели, чтобы стать настоящим, объемным, но так и не дождалось.       Должно быть, так было из-за соли. Воздух пах ею до горечи, особенно, когда ветер дул с моря и поднимал тучи песка, и все было просоленным насквозь.       Марево, туман, мелкий песок и жемчужная пыль, с которой волны разбивались о редкие камни — вот вся палитра, что я запомнил.       Мы приехали туда не в сезон. Погода портилась, но никак не хотела испортиться окончательно. Небо, затянутое облаками, плевалось иногда моросью, но нечасто. Было тепло и скучно. Совершенно пустой пляж, который местные вовсе не считали пляжем и никогда там не отдыхали, был весь предоставлен нашей семье: родителям, которые без конца ссорились и мирились, моей старшей сестре, которая даже у моря сразу отгородилась ото всех шляпой и очередным романом в мягкой обложке, и мне — восьмилетнему, болезненному городскому мальчишке.       Мама, в другой раз ни за что не отпустившая бы меня одного, увидев совершенно пустой берег, тянущийся от одного края горизонта до другого, разрешила мне гулять, где вздумается — до того пейзаж был мирным и сонным. И я пошел бродить из конца в конец, подбирая мелкие камушки, мидий и прочую любопытную мелочь. Так проходили дни.       С мальчиком местного рыбака я познакомился случайно. Заигрался на полосе прибоя и не заметил, как они выволокли на берег свою лодку.       — Пепе, — протянул он мне руку.       Со мной никто еще не здоровался вот так, по-взрослому — с рукопожатием, и я был очень впечатлен. Ладонь у него оказалась сильной и не по-детски жесткой — мозолистой. Должно быть он уже давно меня заприметил и, пожалев одинокого ребенка, решил подружиться. Эта встреча оказалась такой неожиданной, что я остолбенел и молча, сунув в карманы собранные камушки, ждал, пока они со взрослым не привяжут лодку и не вынут из нее свои вещи.       Пепе было лет двенадцать, но он казался старше — как и все деревенские мальчишки. Он был кучерявый до безобразия, крепкий и с очень красивым лицом — я тогда это отметил. Высокий лоб переходил в прямой и узкий нос, словно выточенный резцом из камня. Должно быть, в его роду были греки. Одет он был очень просто: в плотную рубаху с широким воротом, в который выглядывали загорелые угловатые плечи, и холщовые штаны, подпоясанные чуть ли не под мышками широким ремнем.       В лодке оказалось удивительно много вещей: сети и веревки, какие-то доски, с намотанными снастями, корзинки с рыбой и другим уловом. Все это добро Пепе и взрослый рыбак перетаскивали в хижину, стоящую чуть дальше от берега. Я ждал.       Мое терпение подогревалось любопытством. Мне все было в диковинку — и лодка, с облупившимися желтыми бортами и странным именем «Medusa», и улов — полный диковинных, еще живых морских тварей, и сами рыбаки, и рыбацкая хибара, сколоченная из кривых досок и оплетенная ветками, словно птичье гнездо. Я робко заглянул внутрь: лавка, сети, развешенные по стенам, бочка, горшки, ящики — обычный скарб — мне показался удивительным набором таинственных и волшебных предметов. Там тоже всюду лежали песок и соль, потому что стены были дырявыми как решето.       Наконец, когда лодка осталась пуста, и ее привязали к дубовой свае пирса, чтобы не смыло приливом, рыбак хлопнул Пепе по плечу и сказал что-то на незнакомом языке. Тот кивнул, и мы пошли гулять.       — Ты откуда? — Пепе говорил по-испански чисто, но с местным немного гортанным акцентом.       Я ответил, что мы семьей приехали из Мадрида, провести у моря две недели.       — Сейчас не сезон. Скоро дожди начнутся!       Я пожал плечами. Мне-то выбирать не приходилось.       Детская дружба завязалась легко, не смотря на огромную разницу в возрасте — целых четыре года! Пепе задавал мне кучу вопросов: видел ли я в городе автобус, ездил ли на поезде, правда ли, что городские купаются только в железных корытах, знаю ли я, что такое лифт. Рассказывал про себя — что живет с матерью, что дядя берет его каждый день в море, учит ремеслу, но после обеда он всегда свободен.       Мы были из разных миров, и поэтому нам было друг с другом интересно.       Пепе показал мне, как ловить крабов соломинкой, сказал, что в местном море полно ядовитых рыб, научил плевать сквозь зубы. Я описал ему, как сумел, как работает телефон, объяснил, кто такие рантье и почему мой отец нигде не служит, рассказал про жизнь в городе. Это был взаимовыгодный обмен информацией.       Родители, когда заметили рядом со мной местного оборванца-мальчишку, проявили максимум такта. Отец пожал ему руку и осведомился об улове, мама пригласила выпить с нами кофе на веранде ресторана, но Пепе отказался — сказал, что босиком его туда все равно не пустят.       Я совершенно не помню гостиницу, в которой мы жили, ресторан, в котором обедали, места, куда ходили с семьей гулять. Как только мне давали добро, я оставлял всех и мчался к морю и до обеда бродил там один, считая минуты до встречи с другом, а после обеда — уже с Пепе. Мы болтали о том о сем — о рыбе и автомобилях, о лодках и об аэропланах, о жизни в деревне и об английских лордах, о приведениях и путанах, о кинематографе и трамваях, о том, как нырять глубоко — туда, где на гладком как простыня морском дне встречается жемчуг.       Мне было все равно, какого цвета небо. Мне было все равно, что воздух пах солью до горечи. Родители ссорились и мирились. Ставили шезлонги то к морю, то от него. Пили вино и спорили. Сестра читала пятисотый по счету роман. Я гулял с Пепе.       В один из дней, когда море было особенно буйным и мрачным, знакомая лодка задержалась. Я нервничал — бегал по берегу, вглядываясь в серую пелену. Волны не лизали берег с ленивым шипением, а бились об него, шевеля гальку с громким недовольным рыком. Я испугался, что мои знакомые рыбаки погибли. Сердце билось как бешенное, я промочил ноги и весь перемазался мокрым песком.       Наконец нос «Медузы» появился. Казалось, что лодка едва держится на волнах, так и норовит скрыться из виду. Ялик то подкидывало над водой, то он исчезал в белой морской пыли. Смотреть на это было жутко. Я знал, что Пепе с дядей ходят рыбачить каждый день без выходных, но сегодня можно было бы и остаться на берегу, до того море было неспокойно.       Когда дно лодки ткнулось с шумом в песок, я первым ухватился за швартовый, потянул что было моих смешных сил. Рыбаков это только рассмешило — и взрослого, и юного. Они были уставшие, сердитые, мокрые, но моя нелепая попытка помочь подняла им настроение.       Пока носили снасти в хижину (я помогал), пока собирали со дна лодки улов — серебряных рыбин, похожих на стальные снаряды, — дядя с Пепе не обмолвились ни словом. Между ними чувствовалось сердитое напряжение. Пепе прятал глаза, отбрасывая со лба волосы резким кивком, а дядя напоследок взял того за плечо и строго буркнул:       — Assotaré!       Я это слово не понял, но Пепе дернулся и поднял плечи. Взгляд у него сделался угрюмый.       Гулять мы пошли не на песчаный пляж, а по берегу мимо хижины, туда, где словно нарочно обсаженная гигантскими камнями, спряталась маленькая бухта с тихой и теплой водой. Пепе часто там купался, мне же заходить в море было запрещено категорически, и я устроился на плоском выступе скалы у кромки воды. Пепе стянул через голову рубашку, выбрался из своих смешных широких штанов, а затем и из белья и, забравшись на валун, прыгнул в воду, подняв кучу брызг. Поплескавшись минуту, лег на воде, раскинув руки и ноги как морская звезда.       — Прости, — сказал он мне. — Мы сегодня вряд ли погуляем.       — Почему? — не понял я. — Вы поссорились? Дядя тебя не отпустит?       Пепе хмыкнул невесело. Нырнул на глубину, махнув над водой пятками, как русалка хвостом. Вынырнул. Фыркнул:       — Отпустит. Только сперва учить будет.       — Чему?       — Не чему, а чем! — крикнул он обиженно. — Розгами…       — За что? — перепугался я.       — Руль не удержал. Пустил лодку поперек волны, чуть не утопил. Не нарочно, конечно…       Пепе поморщился, выбрался из воды. Вытер голову рубашкой, натянул штаны.       — Сходишь со мной? — вдруг попросил он доверчиво.       Обратно до хижины Пепе плелся, загребая ногами песок. Ветер трепал его волосы и рубаху. Я пытался заглянуть ему в лицо, но он отворачивался. Вид у него был понурый, и одному богу было известно, где он брал смелость, чтобы идти к своей голгофе. Я хотел его поддержать, но не знал как. Меня ни разу в жизни не шлепали — родители считали это не прогрессивным, — и что значит «учить розгами» я представлял себе весьма смутно. Впрочем, по одному только виду Пепе было ясно, что дело это вряд ли приятное.       Когда мы пришли, его дядя как раз закончил развешивать сети, которые раздувались на ветру красивыми волнами. Он кивнул и, положив Пепе руку на спину, повел того внутрь лачуги. Я пошел было за ними, но остался снаружи, у самой двери — впрочем, мне и оттуда все было прекрасно видно.       Ритуал судя по всему был хорошо отработан. Пепе расстегнул штаны, стянул рубашку, мокрую от воды и пропахшую морем, и расстелил ее на лавке, чье предназначение тут, в рыбацкой хижине, приобрело вдруг новый смысл — очень уж удачно мальчишка на ней поместился. Веревок было полным полно, и дядя без труда нашел пару — одной обхватил тонкие щиколотки и ловким морским узлом привязал их к краю лавки за выступ, а второй обвязал Пепе за руки и плечи. Штаны с бельем стащил с него вниз, ниже колен, а ремень, выпавший на пол, употребил, чтобы притянуть того к лавке в районе талии.       Когда с веревками было покончено, дядя вынул из стены несколько прутьев — словно специально воткнутых рядом, — выбрал один по своему вкусу. Закатал рукава рваной рубашки, сказал что-то покорно лежащему Пепе, прицелился прутом поперек его ягодиц и стегнул. У меня замерло от страха сердце.       След вспыхнул на теле тонкой белой полосой, тут же налился темным, и сразу следом загорелся новый, потом еще и еще. Пепе терпел молча, совершенно послушно. Только пятки подрагивали в такт свисту розги, и напрягались на ногах мышцы. Дядя что-то приговаривал и размеренно стегал. Море шумело. Мне чудился ритм метронома — как на радио, когда нет передачи. Тук-тук, тук-тук. Все вместе это звучало будто странная колыбельная — спокойные, увещевающие слова, хлопки прута, скрип лавки, мерное биение волн. Когда прут обтрепался, дядя взял новый, заботливо смахнул с исполосованного тела мелкие обломки и продолжил.       Я чувствовал горячую смесь острой жалости к другу, любопытства и еще чего-то нового — непривычного. Это было замешательство. Я хотел одновременно, чтобы наказание прекратилось и чтобы оно продолжалось, а еще мне вдруг стало любопытно оказаться на месте Пепе. Ненадолго. На пару таких стежков...       Если бы он кричал и вырывался, жалость взяла бы верх, но Пепе терпел, и сама экзекуция выглядела такой привычной для них обоих, спокойной и мирной, что я отнесся к ней как к чудному представлению. Уже потом я понял, что стоическое молчание моего друга могло быть связано с моим присутствием — ему было стыдно показать слабость при мне.       Дядя остановился лишь тогда, когда поломались все прутья — а их было штук пять. Пепе после порки был полосатым ниже пояса. На загорелой коже следы от розог не краснели, а темнели — видимо сразу наливаясь синяками. Осознание, что другу больно, вернулось ко мне только тогда, когда дядя того отвязал, и Пепе стал слезать с лавки, подтягивая дрожащими пальцами штаны. Вот тут жалость кольнула в груди — лицо у Пепе было мокрым от слез.       Ему больно было возвращать на место белье, больно наклоняться за ремнем, больно подпоясываться. Я видел, как он морщился. Слезы он вытер рубашкой и уже хотел выбежать вон, но дядя поймал его за локоть и долго что-то говорил, наклонившись к самому уху. Пепе шмыгал носом, но слушал и кивал. Наконец взрослый потрепал его по волосам совсем примирительно и даже ласково и отпустил. Представление окончилось.       Мы гуляли в тот день недолго. Ушли по берегу к месту старой рыбацкой стоянки — там прямо из земли торчали остовы истлевших лодок и серые от времени обломки каких-то построек, будто занесённые песком скелеты древних зверей. Пепе улегся животом на землю и стал рисовать пальцем узоры на песке.       — И часто он тебя так учит? — спросил я про дядю.       — Нечасто. Только когда боится. Он вообще-то не злой.       Я не мог с этим согласиться, по моим представлениям это было жестоко, но спорить не стал. Мне было неловко — ведь я не бросился другу на помощь, а стоял и смотрел. И даже больше того: мне было любопытно смотреть — в чем я, конечно, ни за что не признался бы. Я сел к Пепе поближе и взял его за руку — просто так. Сжал покрепче ладонь. Он поднял на меня удивленный взгляд, а потом улыбнулся и кивнул — понял.       Через два дня пошли дожди. Оказавшись в четырех стенах гостиничного номера, родители совсем перестали терпеть друг друга и поступили так, как поступали всегда — собрали вещи в дорогу. Они всю жизнь пытались убежать от скандалов, просто переезжая с места на место. Это даже иногда помогало.       Я убежал к морю последний раз и без разрешения — попрощаться. Пепе сидел, поджав ноги, на том месте, где мы с ним всегда встречались. Новость о нашем отъезде он воспринял спокойно — с мудрым житейским равнодушием. Он подарил мне на память красивый полосатый камушек и жемчужину — кривую, но крупную. Я пообещал, что уговорю родителей вернуться сюда снова. Мы пожали друг другу руки.       Детская дружба, которая начинается легко и просто, кончается так же легко и без драм — это ее главное преимущество.       Больше в той деревне на соленом побережье я ни разу не был. Камушек я потерял сразу, а жемчужина провалялась в моих вещах пару лет, кочуя из шкатулки в ящик стола, а оттуда в карман школьной куртки, прежде чем исчезнуть окончательно, как порой исчезают бесследно детские игрушки, оставшиеся без внимания хозяев. От Пепе на память у меня осталось главное — воспоминание. Странное, горько-соленое, яркое, но бесцветное, немного стыдное, очень личное. Теплое и крепкое — как его мозолистая ладонь.       И еще сны.