Принцип взаимности

      Если у кого-то в девятом классе жизнь только начинается, сверкает всеми красками и только-только уносит своим течением туда, где самое интересное, то кому-то в девятом классе хочется простого человеческого — отдохнуть. Особенно хочется отдохнуть, если в твоей семье жизнь расписана по годам. К девятому классу нет таких вещей, с которыми ты ещё не знаком. Уже всё попробовано и уже всем ты так сыт, что жизнь на вкус похожа на бумагу, а в голове только и звучит «Недостаточно!».       К пятнадцатому дню рождения и у Ростика не было ничего такого, что было бы ему незнакомо. Изучение математики и физики было приоритетом в семье, равно как и посвящение себя чему-то более изящному — музыке. Со стороны отца за изучением точных наук следили бабушка с дедушкой, профессора в шаге от пенсии, следил и прадед, тоже заслуженный профессор, пока не оставил этот бренный мир, строго-настрого наказав правнуку учиться, учиться и ещё раз учиться, дабы не позорить имя семьи. Так Ростик и проводил часть свободного времени над учебниками, уже точно зная, что магии в этом мире нет, и всё происходящее описывается пачкой законов физики, назло верующим родственникам оказавшись самым ярым атеистом.       Музыка же была наставлением со стороны матери. Бабушка с дедушкой по её линии всю жизнь проработали в театре, воспитав детей-театралов, художников и архитекторов, и сказать таким влиятельным людям что-то плохое про искусство, тем более про музыку — смысл жизни талантливого деда, аккомпанировавшего не одному хору и не одному оперному певцу — было всё равно что публично наложить на себя руки. Ростика даже не спрашивали, хочет ли он пойти в музыкальную школу, только лишь спросили желаемую специальность, и, видя моргающие от недоумения глаза, решили, что это будет фортепиано. Тем не менее, парень инструмент освоил быстро, и к четвёртому году обучения мог без промахов играть Рахманинова. Причём играть с душой, с настроением, а не просто лупить клавиши, мысленно отмеряя паузы.       Однако ж учёба на одни пятёрки и поразительные успехи в изучении музыки не защищали от придирок родственников. Огромная родня, собираясь за одним столом, всегда соображала на множество своих голов, как можно ещё упрекнуть своего внука, племянника, двоюродного-троюродного брата и далее по списку. Ещё никогда Ростик не встал из-за стола с улыбкой на лице, довольный своей жизнью. Всегда уходил с тяжестью, будто поел камней и выпил яда. Даже сегодняшний тёплый вечер середины августа не оставлял никаких надежд на другой исход.       — Итак, значит, у нас Маша, к пятнадцати годам окончила восьмой класс на все пятёрки, выиграла олимпиаду по биологии и точно будет врачом в будущем. Поздравляем именинницу, — объявила бабушка Тоня.       — И Ростик, второе место в городском конкурсе по инструментальному исполнению, второе место в олимпиаде по физике, зато закончил восьмой класс на пятёрки. Кажется, собрался быть инженером, — дополнил дедушка Лёня.       — Почему не первое? — возмутился дедушка Паша. — Налажал в каком-нибудь аккорде, да?       — Почему не первое, да? — нахмурился дядя Юра. — Инженер будущий, а физику не знает!       Ростик лишь стискивал зубы, опуская взгляд в пол. Ковёр плыл перед глазами, голова болела. Очень приятно было слышать упрёки, особенно в свой день рождения. Настолько приятно, что вновь в груди заныло от напряжения.       — Пап, когда мы пойдём домой? — шёпотом спросил он у отца, пока родственники, не стесняясь, обсуждали его провалы при нём же.       — Рось, ну мы же только пришли, — лишь вздохнул отец.       — Выпьем за то, чтобы Ростик наконец взял первое место и не позорился. У меня одноклассник был, тот ещё пи… позорник, а физику на первое место писал из года в год, — с места соскочил Игорь с бокалом, двоюродный брат, приехавший из Москвы на каникулы.       — Игорь, мы не обсуждаем отсутствующих здесь людей за их спинами, — упрекнул дедушка Лёня. — Мы рады за твоего одноклассника, но его здесь нет.       — Ну нет и нет. А Ростику стыдно должно быть. Если даже какой-то чмошник физику на первое место писал, а он, такой эстет, еле-еле на второе место наскрёб, — разошёлся Игорь.       — Хватит меня упрекать, будто из-за меня случился Всемирный Потоп и Октябрьская революция! — сквозь зубы проворчал Ростик, вытянувшись в свои почти два метра.       — О, давно тебя не слышно было, — засмеялся Игорь. — С днём рождения, братик.       — Ростик, не переживай, скоро домой пойдём, — положила руки на плечи мать. — Что вы на Ростика накинулись, будто второе место — это что-то ужасное? Он и так света белого не видит, всё то с учебниками, то с нотами. Дайте ему хоть подышать немножко, — заступилась за сына.       — Маменькин сыночек, — брезгливо бросила тётя Валя.       Ростик сжал руки в кулаках, тяжело дыша. Очередная ругань родственников, и он снова тонул в открытом море критики. Одно радовало: в своём потоке брани и осуждений с перемыванием ему костей они совсем забывали адресовать свои недовольства лично ему. Обсуждали так, будто его самого здесь и не было. С одной стороны, по-прежнему он тонул в этих недовольствах, с другой — не приходилось отвечать на каждое лично. Да и нечем было ответить, Ростик предпочитал уходить от открытых конфликтов в сторону, пытался стать незаметным, слиться с интерьером, чтобы родня вновь не набросилась на его, как стервятники.       И на двоюродную сестру он совсем не скалился. Знал, что Маша старается, чтобы достичь своих успехов, и никак не хотел её в этом упрекнуть. У неё всё же своя жизнь, свои родители, у них одно представление о том, что нужно делать. У него — всё по-другому. Физика и музыка. И фоном звучат придирки, почти превращающиеся в белый шум.       Спустя два часа, по ощущениям длившихся как все четыре, наконец на столе появился чай и два торта. Пражский, любимый торт Маши, и наполеон, любимый торт Ростика. Бабушка Тоня с дедушкой Лёней убрали со стола грязные тарелки и принесли два заварочных чайника, нож для тортов и кучу маленьких блюдец, чтобы каждому хватило. Тут же вся семья растащила торты по тарелкам, почти не оставив ничего именинникам, разве что по маленькому кусочку.       — Что ж, пожелаем Маше стать врачом и не передумать. А тебе, Ростик, стать учёным, как прадед Ростислав. У тебя нет другого варианта, — вновь началась та же песня, всего-то после короткой паузы.— Надо оправдывать и вторую часть имени, не только первую.       Ростик молча кивнул, не поднимая взгляда. Чувствовал, как все смотрят на него, и подавился маленьким кусочком торта. Единственную сладость в этом дне, этот торт, и его умудрились приправить горечью возлагаемых надежд.       — И невесту надо искать уже. Пятнадцать лет, самая пора. Совсем не рано, самый раз! — говорил ещё кто-то. Ростик не различал голоса, все сливались в один шум.       — Девушка-то есть, нет? — пихнул в бок Игорь, когда родственники вспомнили, что давно не хвалили Машу, и отвлеклись от Ростика.       — Нет, — отчеканил Ростик, едва откашлявшись.       — Плохо! У меня в твоём возрасте целая толпа поклонниц была, — насмешливо ответил Игорь.       — Я рад за тебя, — проворчал Ростик, не отрывая взгляда от чашки с чаем.       — Если ты будешь тихо сидеть и ждать, ни одна к тебе не прибежит. Ты ещё и одеваешься как… Как не знаю кто. Попроще надо быть, а не эти твои галстуки-рубашки, будто ты пошёл на пианинке играть на своём. Подходишь к девке, хватаешь её за ляжку и…       Ростик сморщился, будто съел лимон целиком и закусил хлебом с плесенью. Сразу пропал весь аппетит, и такой желанный за весь вечер торт стал похож на гору очистков от овощей. Он повернулся к Игорю и глянул ему в глаза, нахмурившись:       — Иди и помой себе язык с мылом за такие слова, — серьёзно произнёс он, чуть растягивая ударные слоги.       — Ой, какие мы нежные. Да ты так бабу не найдёшь никогда, — рассмеялся Игорь.       — Мы не в глухой деревне, какая тебе ещё «баба»? Ты своих девушек тоже «бабами» называешь? — вскипел Ростик.       — Обиделся, что ли? — с издевательской улыбкой продолжал Игорь, видя нахмуренное лицо двоюродного брата. — Заплачь ещё. Сам как баба, вот и обижаешься.       Желание выплеснуть обиду застряло в горле. Ростик вновь уставился в свою тарелку, неохотно чайной ложкой отламывал по кусочку от торта. Выцепил из всего шума щёлканье стрелок часов, как обычно выделял партию одного инструмента из записи всего оркестра, и стал отсчитывать минуты до момента, как наконец все встанут из-за стола и начнут прощаться.       — Ростик, с днём рождения тебя ещё раз. Мы же знаем, что ты можешь лучше. Не обижайся, ради бога, — говорил дедушка Лёня, когда наконец и Ростик с родителями стали собираться домой.       — Угу, — пробурчал Ростик, не поднимая взгляда. Мял манжеты рукавов рубашки, находя в этом какое-то отвлечение от ситуации.       — Мы же не за места в конкурсах тебя любим, в конце-то концов, — добавляла бабушка Тоня.       — Угу, — всё отвечал Ростик.       — Устал, бедолага. Ну, бегите домой, — усмехнулся дедушка, похлопав внука по плечу.

***

      Дома была тишина.       Дома никто под руку не лезет и не тыкает носом в недостатки. Дома нет этой болтливой толпы, тянущей все силы, как электрические цепи расходуют мощность из одной батарейки. Дома можно наконец вдохнуть воздух полной грудью и заняться чем-то, что отвлечёт от нависшей над головой чёрной тучи самокритики, слово в слово похожей на слова родни.       Ростик сел на стул, открыл крышку фортепиано. Бросил на подставку ноты, которые задали на самостоятельный разбор летом. Прищурился, разглядывая знаки при ключе и размер такта. Пальцами нашёл нужные клавиши. Мысленно сосчитал ритм, и пальцы забегали, перебирая то чёрные, то белые клавиши, то слегка их касаясь, то давя чуть сильнее. Тут же эта угрожающая тишина, из-за которой эхом в голове звучали упрекающие голоса, заполнилась гармоническим минором какого-то вальса. В какой-то момент Ростик даже зажмурился, качая головой в такт мелодии. На душе стало легче, события вечера постепенно растворялись среди нот и уходили куда-то далеко. Куда — Ростик не знал, и знать в общем-то не хотел. Лишь бы ушло подальше и не тревожило душу зря.       Музыка, хоть и пришедшая в жизнь не по его воле, стала тем приютом, куда хочется сбежать от всего негатива, поджидавшего в каждом жесте, каждом взгляде уважаемых, но совсем не уважавших его родственников. Пальцы отвлекались на клавиши, а разум был занят отсчитыванием длительностей и пауз, вспоминанием следующего такта и следующей репризы. Когда Ростик играл на фортепиано, он просто не мог занимать голову бесконечным пережёвыванием уже не новых высказываний о себе. Родственники на каждом вечере, будь то юбилей или день рождения дедушки или бабушки, именины тёти или день памяти троюродной прапрабабушки, говорили, что он недостаточно старается, что он слишком ленивый и слишком скромный. Словно делом и смыслом всей его жизни должно было быть получение Нобелевской премии по всем наукам. Да даже если и так, почему бы не ценить то малое, что уже получается? Второе место не первое, да, но уже и не четвёртое. Жюри в музыкальных конкурсах могут снижать баллы за неправильный взгляд или за случайно дрогнувшую руку. А предметная олимпиада не отражает уровень фундаментальных знаний о науке, лишь показывает, как ловко ты сообразил, какую формулу имел в виду автор. Решение задачи не приносит удовольствия, если она решается только ради процесса решения. Результат решения в духе «Ответ: 10 В» не имеет смысла: таких задач миллион, если не миллиард, и они не решают ничего, лишь только тешат самолюбие решающих.       Ростик хотел быть учёным. Честно, хотел. Не из-за того, что родственники напоминали об этом каждый раз, видя его в своём поле зрения. Он восхищался тем, как люди могут просто собраться, обсудить что-то и через какое-то время выдать результат: новое лекарство от давно мучившей человечество болезни, новый метод лечения, новая техника, упрощающая жизнь людям или дающая им возможность получить ещё больше знаний об окружающем мире. Дед с прадедом копали информатику и программирование, получили свои научные степени именно за это, и их научные труды пригодились другим учёным, чтобы они могли сделать свои открытия. А их открытия, в свою очередь, помогут следующим учёным, и так до бесконечности. Отец получил свою степень за технические разработки, которые тоже оказались востребованными. Ростик хотел тоже изучить какую-нибудь прикладную науку, чтобы сделать и свой вклад. Может, не такой большой, но сделать. Чтобы почувствовать себя частью этого мира исследований и открытий.       Но кто его вообще спросил из родственников? Все довольствовались только внешней оболочкой, то и дело втыкая очередной нож своего архиважного мнения ему в спину. Никому не было дела до того, что было в душе, в голове. Все требовали результатов, и непременно высоких. Но Ростик уже не видел смысла стараться: с пятого класса сидел над учебниками, и ничего это хорошего не принесло, только лишь упрёки и боль в глазах из-за начавшего падать зрения. Казалось, за первое место в олимпиаде или конкурсе, на которое так молятся родственники, он услышит только «А почему только один конкурс? Одна олимпиада? Надо ещё пять, а то это никуда не годится!». И никогда у родственников не повернётся язык сказать «Молодец, так держать!».

***

      Первое сентября было дождливым. С самого утра небо затянулось тучами, и ливень разливал реки по тротуару. Ростик завязал галстук, поправив воротник рубашки, надел пиджак, составлявший пару выглаженным брюкам со стрелками. Завязал шнурки на ботинках, схватил зонт и накинул на плечо длинный ремень сумки. Выбежал из дома и помчался на школьную линейку, чтобы обменяться безразличными взглядами с одноклассниками, а после забежать в музыкальную школу за расписанием занятий.       К счастью, линейку догадались провести в актовом зале, а не на улице. Ростик сел с краю скамейки, так и поглядывая в сторону дверей. Каждый год было одно и то же, вряд ли линейка для девятого класса чем-то отличается от линейки для класса восьмого. Ну, подумаешь, в одном зале собрали девятые, одиннадцатые и первые классы. Всё внимание будет только поступившим в школу и тем, кто вот-вот её покинет. И классная, учительница литературы, не скажет ничего нового. Всё до ужаса знакомо и повторяется из года в год, как заевшая пластинка. Ростик чуть топал ногой, ожидая, когда это всё уже закончится.       И с классного часа он выбежал самый первый. Даже несмотря на то, что сидел за последней партой. Просто встал и ушёл, как только классная руководительница сказала: «До завтра». И помчался в сторону музыкалки, чтобы побыстрее забрать расписание сольфеджио и специальности. Завтра шесть уроков в школе и наверняка поставят ещё сольфеджио, чтобы добить остатки хорошего настроения.       И в музыкальной школе была толпа людей. Впервые пришедшие учиться вперемешку с уже опытными музыкантами, все стояли в коридоре, толкались, обтирали спинами стены, выкрашенные летом какой-то блестящей краской. Ростик навалился на стену, поняв, что будет стоять здесь как минимум полчаса.       — Ростик! — услышал Ростик рядом с собой звонкий девичий голос.       — Привет, Лана, — улыбнулся Ростик, чуть прищурив глаза.       — У нас сольфеджио завтра, я взяла расписание. А ещё я выпросила нам с тобой ансамбль. Скрипка и фортепиано, это звучит волшебно, как папины пластинки. Но это только если ты согласишься. Ты всё время такой грустный ходишь, может, хоть музыка тебя немножко развеселит, — продолжала Лана. Всё улыбалась, глядя снизу вверх на своего друга.       — Только если он не будет занимать три дня в неделю, — чуть усмехнулся Ростик.       — Всего лишь один! — продолжала Лана. Схватила Ростика за руки: — Ростик, ну пожалуйста.       — Один — хорошо, — кивнул Ростик.       — Но если тебе совсем тяжело, то давай ни одного. Хорошо? — Лана всё умоляла взглядом, своими тёплыми руками перебирая холодные руки друга.       — Хорошо, — кивнул Ростик.       — Договорились, — весело рассмеялась Лана. — Я побежала к Татьяне Романовне за расписанием хора, а ты беги к Анне Ильиничне за фортепиано. Встретимся в холле!       И убежала, только её длинная русая коса развевалась на ветру. Ростик лишь медленно пошёл к своей учительнице по специальности за расписанием. Благо, толпы там не было: учителей по клавишным было чуть ли не полшколы. Забрав расписание и согласившись на один урок ансамбля в неделю, Ростик спустился в холл. И даже несмотря на то, что он никуда не спешил и решал свои дела медленно, всё равно Лану пришлось подождать. Она, как самая общительная, не могла уйти, не поговорив со всеми своими многочисленными подружками с разных отделений: вокала, гитары, флейты, скрипки, контрабаса и вообще всех инструментов, которые существовали.       — Лана, мы будем играть в ансамбле, — сказал Ростик, едва подруга приблизилась к нему, продевая руки в рукава своего плаща.       — Супер! — воскликнула Лана. — Глядишь, выступим на каком-нибудь конкурсе. Только не вздумай стремиться к первому месту: я буду рада и грамоте за участие, лишь бы ты не хмурился и не грыз себя из-за этой ерунды.       — Ты единственный человек, который это сказал, — неловко улыбнулся Ростик.       — Какой кошмар, — нахмурилась Лана, покачав головой. — Вообще-то, так должны говорить все. Какой толк в дипломе за первое место, если у тебя нервный срыв?       Вместе они шли по проспекту. Дождь закончился, но тучи всё ещё не расходились, не позволяя солнцу протянуть ни одного яркого луча к земле. Но было достаточно одних вдохновлённых речей Ланы, чтобы солнце взошло хотя бы на душе. Она рассказывала про каникулы, как ездила с родителями в Европу, а потом на дачу к бабушке. Рассказывала, как они завели собаку, но та сбежала. Лана была той ещё фантазёркой и мечтательницей, местами приукрашивала свои истории, местами привирала для большего эффекта. Но Ростик слушал её всегда внимательно, иногда переспрашивал, когда казалось, что детали мозаики не сходятся. Тут же Лана нелепо признавала свои фантазии и звонко смеялась, как и в пятом классе. С годами, казалось, она только приумножила свой оптимизм и позитивный взгляд на вещи, не запачкавшись в этом повсеместном негативе от взрослых ни капельки.       Познакомились они совсем случайно, на первом занятии по сольфеджио, когда оба были ещё пятиклассниками-несмышлёнышами обычной школы. Ростик тогда занял последнюю парту, пытаясь спрятаться от общительной Раисы Евгеньевны, умелого музыканта-теоретика, и тут же получил себе общительную соседку по парте Лану, которая села рядом и сразу же обратила внимание, что он сидит, нахмурившись и опустив взгляд в нотную тетрадь, скучающе перерисовывая ноты, ровные четверти и восьмые с длинными хвостами. Лана тут же приметила их с Ростиком одинаковый цвет волос, светло-русый, и цвет их глаз, серо-зелёный.       — Меня Лана зовут, — весело улыбнулась она после занятия своему молчаливому соседу по парте.       — А меня — Ростик, в честь прадеда Ростислава, — скромно представился Ростик, краснея от смущения.       — А меня назвали в честь бабушки, сказали, что я буду такая же светлая, как она, — весело продолжала Лана. — На каком инструменте ты играешь?       — Фортепиано, — протянул Ростик.       — А я на скрипке! Моему папе очень нравится фортепиано, но мама сказала, что скрипку легче носить с собой, чем клавиши, — рассмеялась Лана.       С тех пор Лана, лишь только видя Ростика в музыкальной школе, не отставала от него ни на секунду. Всегда делилась последними новостями и пыталась вытащить хоть слово из своего друга. Так и узнала, что у Ростика совсем нет друзей, всё окружение составляют многочисленные родственники и, что самое кошмарное, упрекают Ростика по делу и без (или всегда без дела, как решила Лана).       — Я буду твоей лучшей подругой! Теперь у тебя есть один друг! — весело сообщила Лана тогда, не оставляя Ростику никакого выбора.       Ростик и не был против. Только постоянно жаловаться на родственников не хотел. Пытался рассказывать Лане про последние прочитанные книги, будь то или физика, или художественная литература. Всегда молчал о своих успехах и поражениях, боясь перетянуть весь разговор на себя. Но с Ланой этого можно было не бояться: она любила не только рассказывать о себе, но и слушать, что происходит в жизни других. И обычное у Ростика «опять завалил контрольную, написал на четвёрку» она всегда превращала в «ты молодец, написал на четыре, это же не два и не три, в конце концов!». На двоих они делили оптимизм Ланы и пессимизм Ростика, пытались искать смысл во всём происходящем вокруг. Слушали друг друга и поддерживали друг друга, как могли. И совсем не надоели друг другу за четыре года, лишь понимали, что такие встречи с понимающими людьми — та ещё редкость. Лане нужен был преданный слушатель и тот человек, которого она может поддержать. Ростик, хоть и не признавал этого открыто, нуждался в ком-то, кто обратит его внимание на крупицы светлого в его, казалось, беспробудном мраке повседневности, и в том человеке, которого не отпугнёт его потребность быть наедине с собой большую часть времени, иногда давая зелёный свет близкой беседе по душам.       — Давай я тебя провожу? Опять дождь собирается… — предложил Ростик, когда они дошли до очередного перекрёстка.       — Спасибо, Ростик, — улыбнулась Лана, хватая друга под руку, прячась с ним под одним зонтом.