Принцип взаимности

      Весна продолжалась. Снег таял, солнце появлялось всё чаще. Зимняя и ранняя мартовская серость постепенно наполнялась яркими красками, раскрашивая тени. И асфальт появлялся из-под обледеневших дорог, тут же покрываясь лужами.       Саша снова был не дома. Теперь он жил у друзей. По утрам вместе с Лёшей выходил на работу, и они с остановки разъезжались в разные стороны. Если нужно было идти на учёбу, сдавать последние зачёты этого короткого четвёртого семестра, то шли они уже втроём с Мишей: вместе толкались в транспорте, занимали втроём освободившийся уголок у окна. Саша впервые за десять с лишним месяцев отношений с Матвеем чувствовал, как его озябшее, насквозь промороженное этим кошмаром сердце начало согреваться и оттаивать. Весна наступала и внутри, в душе, не только вокруг, в природе.       Только Саша первые недели всё ещё рвался назад. Всё ещё сочинял речь, что он перегнул, что всё было не так плохо, и что он сам виноват. Дело доходило до истерик, но Лёша с Мишей не отворачивались, «отрезвляли» опьянённое болью сознание Саши, даже если начинали ругаться во время этого: злились всё-таки не на Сашу, а на то, что с ним стало, пока их не было рядом.       — Вот я здесь, я ничего ему не сказал… Он волнуется, он переживает! — начинал Саша. Уже дрожал, дышал часто, будто ещё немного — и что-то будет.       И тут же, словно Матвей стоял под окном и подслушивал, раздался звонок. Саша потянулся рукой к телефону, но тут же получил по руке от Миши. Но, в отличие от кулаков Матвея, это было не так грубо, не с такой злобой.       — Вы по телепатии, что ли, мыслями обмениваетесь? Скажи ему, чтоб он пошёл нахуй! — ворчал Миша.       — Ты запрещаешь мне общаться с ним? А чем ты лучше тогда? — Саша взорвался слезами. Может, если бы не эта резкая рука Миши, он бы остался спокоен.       — Саша, — на плечи опустились руки Лёши. Саша вздрогнул, зажмурился. — Саша. Саша, — слыша своё имя, Саша как будто врастал в табуретку, не было сил соскочить и побежать. — Ты еле ушёл от него, не давай ему вернуть тебя.       — Но я ему… ничего… не сказал… он… не понимает… — сквозь рыдания прорывались слова у Саши. Руками он закрывал лицо.       — Пусть поймёт! — процедил Миша. — Хочешь, я с ним сам поговорю? Я не в восторге, что он названивает тебе каждый день, и ты каждый день трясёшься, как тогда, — Саша, услышав это, лишь шумно вздохнул.       — Миш, будь снисходительнее, Саше и так не очень, — вздохнул Лёша.       — Вот именно. Саше не очень. А не тому долбоёбу, — проворчал Миша. Отвернулся к плите, чтобы зажечь газ под чайником.

***

      Впрочем, наивно было думать, что Матвей остановится только на звонках. Как взбешённое животное, он взглядом выцеплял в своей квартире всё, что напоминало о Саше. Свитера и рубашки, какие-то бесполезные бумажки-черновики с кучей графиков и цифр, блокноты, ручки — чего только не было! Матвей и скалил зубы на это безмолвное вторжение в интерьер, и сам поправлял разлетевшуюся от сквозняка стопку бумаг, тяжело вздыхая. На кухне смотрел на пятно от кофе на стене, разлитого в пылу последней ссоры, когда Саша, пытаясь защититься, смахнул чашку со стола своей рукой, обжёгши себя и стену — разве что у стены ожог не болел. Внезапный вечер в одиночестве, звонки без ответа, оставленные повсюду вещи — Матвей хотел объяснений, извинений, оправданий от Саши, но вещи, которые тот оставил после своего побега, лишь заставляли его раздражённо шипеть и искать другой способ или вернуть всё, или вышвырнуть из своей жизни окончательно. Если не хочет говорить по телефону — поговорит вживую. Уж при людях ему убежать будет стыдно.       Потому Матвей методично выстроил себе план, будто собирал аргументы для защиты своей стороны в суде. Перерыл все черновики Саши, будь то контрольные работы, забракованные лабораторные или черновик диплома. Выяснил университет и номер группы. Тут же полез на сайт смотреть расписание. И, найдя его, тут же просмотрел строчку за строчкой, дисциплину за дисциплиной, день за днём. Осталось только определиться с днём недели. И продумать, с какой стороны лучше подойти.       Для этого Матвей выделил себе целую неделю. Обходил вокруг кампуса, брезгливо поморщился на первокурсников, бегущих по едва оттаявшему асфальту, подгоняемых преподавателями по физкультуре. И выискивал среди толпы знакомое лицо. Сашу в синей куртке и с такими же синими синяками, уже начавшими желтеть и зеленеть от заживления. Убедившись, что Саша всегда появляется с одной и той же стороны, Матвей запланировал встречу. Запланировал, даже не спросив согласия на эту встречу у Саши: зачем его посвящать в этот план, если он так избегает его присутствия? Да и беглый взгляд того по сторонам очень забавлял: неужели так боится?       Правда, встреча состоялась совсем не по плану. Матвей стоял с букетом цветов, изображая на лице самую лучшую улыбку из своего запаса. И, едва увидел на крыльце Сашу, развёл руки в стороны, восклицая:       — Саша!       Саша застыл на месте. Его дернуло судорогой, да так резко, что будь он тонкой веточкой — тут же бы сломался. Даже если б он и хотел побежать на встречу, ноги решили за него, что лучше стоять и не двигаться. В груди снова разгорался пожар — но в этот раз сжигающий, жрущий всё, что в него попадало: все мысли, чувства, реакции. Только руки Лёши, заключившие его в свои объятия, давали согреться, не превращаясь в пепел.       — Ах вот ты какой, «принц»! — это заворчал Миша. Твёрдым шагом направился к Матвею. Тот тоже задрожал, попятился назад.       — Саша, ты бы хоть сказал, что ты такой… — только и смог сказать Матвей. Заметил кулаки Миши и почувствовал, как лишился дара речи.       — Какой? Скажи мне. Ты руку на моего друга поднял! — продолжал Миша.       — Ну Миша, ну медведь… — качал головой Лёша. Держал Сашу в объятиях, прижимал к себе.       Миша и правда походил на медведя. На большого и грозного Михайло Потапыча, как в русских сказках, а не на маленького и милого мишку Умку, каким он был внутри и каким он был только рядом со своими близкими. И Матвей снова почувствовал себя маленькой мышкой, как тогда, когда в первый раз причинил боль Саше. Присутствие Миши давило на Матвея, резало его на куски, хотя Миша не тронул его даже пальцем. Даже робкая мысль «Как это Саша променял меня на такого?» затухла, как слабый сигнал в шуме с большой дисперсией, от одного взгляда Миши — а этот взгляд как будто вцепился ему в горло зубами.       — Слушай, может, мы с Сашей поговорим, а не с тобой? — нервно усмехнулся Матвей. Но его уверенность сменилась дрожью, едва Миша нахмурил брови.       — Слушай, а может ты съебешь нахуй отсюда? — это послышался голос Лёши. Саша, услышав это, лишь крепче вцепился в друга, как беззащитный котёнок.       Матвей бросил цветы и ушёл. Сначала пятился назад, затем сорвался и побежал куда глаза глядят. Его силуэт растворялся в слезах Саши, его присутствие раздробилось на части, как и дыхание Саши. Только присутствие друзей давало какое-то ощущение реальности. Такой реальности, которая не режет своими осколками едва зажившую от побоев кожу.       — С-с-спасибо… — еле шевеля губами, произнёс Саша.       — На что он надеялся, блять? Да я его… — всё ворчал Миша. — Саш, ты как? — положил руку на плечо другу.       Саша лишь закрыл лицо руками. Прятал слёзы. От одного осознания, что он вплёл сюда друзей, его снова обожгло. Неужели не мог справиться сам? Почему раньше не закончил это? Ответов он не знал, и от этого жгло ещё больше. А если Матвей ещё навредит и им?       — Саша, он ушёл. Мы ему не позволим что-либо с тобой сделать. Он Мишу испугался, представляешь? — Лёша потрепал Сашу по плечу.       — Извините… — пробурчал Саша.       — Саш, мы твои друзья так-то. Мы не собираемся тебя оставлять в этом кошмаре. Мы с Лёшей всё сделаем, даже заявление напишем, если этот гад ещё как-то сунется к тебе. Позволь нам помочь тебе, — продолжал Миша.       — Пойдёмте домой. Всё равно все отгулы на сегодня взяли, кто ж знал, что зачёт так быстро пройдёт… — вздохнул Лёша.       «Забери свои вещи», — только и написал Матвей вечером.

***

      Отвлекаться на личную жизнь было некогда в апреле и мае. Саша дописывал диплом и впервые проявил себя в новой роли — роли проверяющего на олимпиаде. Смотрел на участников в аудитории, сидя за последней партой. Иногда вставал из-за стола и проходил мимо рядов, следя, чтобы участники не списывали. Сам Саша участвовать не стал, хотя и замечал среди присутствующих своих однокурсников: Андрей Евгеньевич уже вовсю готовил почву, чтобы по возможности заманить Сашу на кафедру в качестве сотрудника, а не только студента. И Саша, давно носивший в себе эту мечту — стать преподавателем, охотно соглашался на предложения своего научрука, постепенно оставляя свою кафедру в стороне.       Работа над дипломом вернула ему вкус к жизни. На выжженной поляне души наконец-то распускались цветы — Саша вернулся к любимому делу, да так, что доделал работу меньше, чем за две недели. Хотелось тёплых впечатлений, восторга, интереса — и Саша находил это в схемах и описаниях этих схем. Даже на какой-то местечковой конференции выступил, написав доклад. Разве что одно оставалось неизменным: расставание, а затем и одиночество в романтическом плане было черной дырой, которую Саша пытался забить своими прежними увлечениями, лишь бы не отвлекаться на эти всепоглощающие мысли в духе «Я не могу быть один, мне нужен кто-то».       Про Матвея он не вспоминал. Пока жил с друзьями, каждая мысль про того приводила к слезам и истерикам. К счастью, Матвей тоже не стремился проявить себя в его жизни: вдруг вспомнил про свою работу и про своё желание сиять ярче солнца в окнах арбитражного суда. При последней встрече, когда Саша пришёл за вещами, начал что-то цедить сквозь зубы, но заткнулся, когда Миша повернулся к нему, скрестив руки на груди. Саша боялся представить, что было бы, если б он пришёл один. И был благодарен Мише за поддержку.       После защиты диплома Саша углубился в работу. Залечил синяки, прошёл медосмотр для новой работы — университета. На досуге изучал документы, которыми его с лёгкой руки нагрузил Андрей Евгеньевич, заранее готовя к осенним рабочим будням. И, конечно, снова заглянул на сайт знакомств. Давно не проверял свою анкету и очень удивился, что кто-то её всё же увидел. На первый взгляд — ничем не примечательный парень. Но Саше было даже спокойнее: «мальчиков с обложки» он теперь сознательно избегал. Вася тоже был технарём, тоже работал на каком-то заводе, как и Саша, и очень впечатлился его анкетой.       «Давай встретимся в выходные», — написал Саша. Пожал плечами. Может, хоть в этот раз получится адекватная встреча: без монологов, без лишней экспрессии и без давящего чувства превосходства собеседника. Не всегда же первое свидание должно быть каким-то ошеломляющим впечатлением? Саша спрашивал сам себя и не находил ответа: по-другому не было никогда.       «Давай», — ответил Вася.       Июньским субботним днём Саша встретил Васю. По внешности тот был самым обычным, как и Саша: не вульгарный, как Максим, не тошнотно аккуратный, как Матвей, — просто парень в простой футболке с логотипом какой-то музыкальной группы. Блондин, но с растрёпанными волосами, без этих попыток сделать какую-то сложную прическу. Саша даже выдохнул с облегчением, будто глянул на отражение в зеркале: не нужно строить из себя непонятно кого, лишь бы угодить. Вместе они пошли в кафе. Взяли по чашке кофе, да и разговорились.       — Наконец-то кто-то трезвый попался, — усмехнулся Вася. — Трезвый в плане мозгов. Ох уж эти мечтатели и гомофобы с попытками исправить…       — Знакомо… — вздохнул Саша.       — Один парень внушал мне, что в отношениях один должен быть сильным, второй — слабым. Как будто люди только из-за противоположностей вместе остаются. Я слишком поздно понял, что ничего серьезного у нас не выйдет. Надеялся, что он исправится. А лучше б бежал, — Вася слегка усмехнулся.       — С противоположностями сложно, — поерзал Саша. Вспомнил Матвея, его отравленный лоск, ядовитые взгляды, острые как ножи слова. И каким сам Саша был: открытый, яркий, увлечённый, пока отношения не сожгли его до нынешнего состояния: осторожные фразы, боязливое сближение, излишняя скромность, ранее ему совсем не свойственная.       — И сложно, когда на первом же свидании тебя тащат в отношения, — улыбнулся Вася. — Саш, давай начнём медленно. Хотя бы несколько свиданий для начала.       Саша согласился. Сам был не в восторге от недавних отношений: вино, внимание, деньги быстро ввергли его в эйфорию от нахождения очередного «того самого», который оказался не тем. Вася же не спешил с этим: для свиданий они выбирали тихие места, долго разговаривали и совсем никуда не торопились. Прощупывали почву, аккуратно выясняя, как лучше себя вести, о чём не стоит вспоминать, чему не стоит подражать. Так Саша и узнал, что Вася сам ушёл от любителя поразмахивать кулаками: эта история почти один-в-один походила на его отношения с Матвеем, разве что этого «Матвея» звали по-другому.       И для обсуждения тем им хватало. Наконец-то Саша мог говорить о физике и технике и быть понятым: Васе не нужен был словарь, чтобы поддерживать разговор. И про олимпиадные успехи Саши он слушал с удовольствием, словно радовался сам за себя. Саша же таял от внимания, как забытое на солнце мороженое. Любая тёплая улыбка Васи западала в душу, становясь деталью для нового паззла чувств, и где-то в своих мыслях по ночам Саша выстраивал замки, соединяя воедино все эти улыбки, похвалы и приятные моменты наедине. К очередному свиданию Саша не сдержался и признался в любви: щеки краснели, от улыбки болели уголки губ — Саша давно так не радовался чему-то очень искреннему. А уж когда оказалось, что чувства взаимны — всё как-то быстро завертелось, вновь обдав его волной тёплого моря любви.

***

      Одно только Саша не учёл: он поторопился. Поторопился выжать из отношений абсолютно всё. Как будто вот эта новая вдохновляющая любовь мигом исцелит его раны и шрамы и закроет эту дыру в сердце. Как будто достаточно одних каждодневных поцелуев и периодических ночевок у Васи, чтобы считать эту главу своей жизни полной и совершенной.       А Вася не выжимался. Принимал это вторжение Саши в его границы и позволял ему быть таким навязчивым, эмоциональным, живым. С трудом успевал за потоком мыслей своего парня и чаще просто кивал в ответ, не вставляя и слова: Саши было слишком много, и он сносил Васю, как карточный домик, своей энергией, своими порывами души. Но ответить тем же не мог: всё ещё держался за свою мысль про «не надо торопиться», рискуя сорваться в шторм.       Саша в этой сдержанности видел совсем другое: неужели Вася его не любит? Почему равнодушен к подаркам? Почему не дарит ничего в ответ? Почему морщится в ответ на поцелуи, отталкивает в порыве объятий? Поначалу Саша терпел этот, как ему виделось, холод в ответ. Но потом эти его «почему» стали превращаться в претензии. Сначала между делом, пока обсуждали что-то, никак не связанное с отношениями. Потом уже яснее, превращая вечер свидания в вечер выяснения отношений. Вася не кричал в ответ, молчал, сдерживал себя в выражениях. Но Саша напирал: хоть бы одну эмоцию этот Вася показал! И тогда ссоры стали напоминать драматические спектакли с элементами агрессии, причем злились оба. Вот и в очередной раз обстановка накалилась до температуры ада, сжигая здравый смысл.       — Саша, не кричи. Мы же вчера об этом говорили, вроде к решению пришли, — голос Васи стал громче.       — Нет, не пришли. Ты всегда говоришь, что пришли, но мы никуда не приходим! — Саша кричал в ответ.       — Просто надо слушать, что тебе говорят, а не игнорировать! — Васю трясло от злости. Он сжимал кулаки, стискивал зубы.       — С себя начни сначала! Слушать он просит! А сам не слушаешь! — Саша, сам того не осознавая, начал говорить словами своего бывшего. Такими же обличительными и унизительными. Словно в ярости последний фильтр выходил из строя, пуская все частоты, нужные и ненужные, в эфир.       — Саша, не нарывайся! — прорычал Вася.       — А что ты сделаешь? Ударишь меня? Так ударь! Хоть честно будет с твоей стороны! — Саша недобро улыбнулся.       И тут же получил по носу. Казалось, по лицу разливается кипящая лава. На футболку капала кровь. В ушах звенело. В глазах темнело. И голова кружилась.       Саша стискивал зубы, прижал руку к носу, пытаясь остановить кровь. Даже не смотрел на Васю: какой в этом смысл? Тот и сам с трудом осознавал, что натворил: тяжело выдохнул, перематерился, но не подбежал. Саша видел, как тот закрыл лицо рукой, всё ещё шумно выдыхая воздух, весь раскраснелся от ярости, подрагивал от её остатков, медленно покидающих тело.       — Извини, Саша, но я так больше не могу, — покачал головой Вася.       — Прости… — выдохнул Саша.       — Сам напросился, — выдохнул Вася.       Саша, зажав нос рукой, вышел из его дома. Что это сейчас произошло? И почему снова так больно? Когда это ему захотелось острых впечатлений? Отношения с Матвеем будто пустили ему под кожу яд, который потихоньку разъедал душу. Отсутствие эмоций Саша приравнял к отсутствию любви. Но ведь получил эмоции в итоге! Только приравнять разбитый нос к яркому проявлению страсти не получалось. Система уравнений души усложнялась с каждой новой мыслью.       Саша оглядывался вокруг: район знакомый. Вот и школа, в которой он учился. Вот на этом дворе ему разбил нос Игорь в девятом классе в конце мая. Сейчас же близился конец августа, а нос разбил парень, казавшийся поначалу новой любовью. Жизнь почти не меняется, только переставляет переменные в уравнениях, создавая новую задачу. С этой мыслью Саша отправился к родителям. Может, поддержат? Так же, как и восемь лет назад.

***

       — Саша! — мать заохала, схватилась за сердце.       — Что случилось? — в прихожей появился и отец. Тяжело вздохнул, увидев своего сына. Кровь перестала бежать, пятнами осталась на лице, на футболке, на руке, которую Саша боялся оторвать от своего лица. — Саша, проходи давай.       Саша прошел в гостиную и плюхнулся на диван. От ваты с перекисью жгло кожу, слышно было, как шипит кровь, реагируя на антисептик. Почти всё напоминало тот майский вечер. Разве что скорую не вызвали, Саша сказал, что дойдет до травматологии сам.       — Кто тебя так? — поинтересовалась Ира. Сестра в этот раз не сидела где-то в стороне, помогала отцу с аптечкой, пока мать возилась с чаем на кухне.       Саша прикусил губу. Не говорить же им про Васю! Да и где Вася, там же и Матвей. А там и его собственная ориентация, про которую говорить было как-то неловко: в последнее время отовсюду звучало «Хватит развращать детей!» и призывы запретить какую-то пропаганду среди младшего поколения. Даже сейчас из телевизора из родительской спальни доносились какие-то похожие призывы. Сказать сейчас всю правду — значит, лишиться этого дома навсегда. Навсегда потерять сестру. Потерять родительскую любовь, ворчливую, но такую родную. Ведь родители быстро всё свяжут: Саша — гей, а значит, извращенец, притягивает к себе таких же извращенцев, получает по носу и жалуется, хотя виноват сам. Нелогично, натянуто, но когда эти обличающие речи, полные ненависти, звучали связно? Они только давили на эмоции, полностью заглушая логику.       — Да какой-то хер напал за углом… Деньги хотел, что ли… — протянул Саша. Часто моргал, сдерживая слёзы. Хоть бы поверили!       — Если на тебя, взрослого парня, нападают, что уж про девчонку говорить? — отец кивнул в сторону Ирины. Та лишь закатила глаза. Вечно её пытались спрятать, уберечь, когда ей в четырнадцать хотелось только одного: свободы. — Идите на курсы по самообороне. Вдвоём.       — Витя, Ира, Саша, пойдёмте чай пить. Что ж вы опять препираетесь? — в комнате появилась и мать.       За разговорами на кухне скоротали целый час. Саша слушал последние новости семьи. Сам лишь кивал в ответ, всё ещё боль в носу притягивала к себе всё внимание. Неужели сломал? Придётся брать больничный! Но ведь так хотелось уже выйти на новое место: зря, что ли, готовился столько времени?       — Саш, ты говорил, что в университет устраиваешься. Взяли в итоге? — поинтересовался отец, подливая чай в чашки.       — Взяли. На собрании недавно был, знакомился с коллегами. В основном деды, но, думаю, сработаемся, — выдохнул Саша.       — Вот в нашей семье и преподаватели появятся! — всплеснула руками мать.       — А ты, Ира, что с экзаменами решила? — поинтересовался Саша у сестры.       — Обществознание и литература. Физика твоя че-то не пошла, — усмехнулась Ира.       — А я бы тебе помог с подготовкой, — вздохнул Саша.       — Себе помоги сначала, у тебя там толпа студентов будет в первый же день, я уверена, — съязвила Ира. Но язвила по-доброму, страшно гордилась старшим братом, даже немного ему завидовала: уже сам всё решает и не слушает от родителей, как ему лучше быть и что делать.       С коллегами-то пришлось встретиться пару дней назад. Тогда Саша хмурый пришёл на кафедру после очередной стычки с Васей. Думал, что ещё и здесь его будут поучать. Но всё оказалось иначе: какой-то молодой доцент даже улыбнулся ему, и этой улыбкой напомнил ему Мишу. Деды-доценты и профессора были рады, что молодёжь, в которую они так вложились, всё же про них помнит. Особенно радовался Андрей Евгеньевич: он переживал, что Саша (а теперь уже Александр Викторович, не меньше) передумает.       И ещё один аспирант, в клочья разодравший свою диссертацию пару лет назад, осчастливил своим вниманием. Смотрел на Сашу свысока, закатывал глаза на все хвалебные речи в его сторону, а когда Саша протянул руку, лишь процедил:       — Евгений я. Так и знал, что ты сюда доберешься.       Саша не обратил внимания на эту язвительность. В последнее время с Васей они так и разговаривали, скаля зубы и срываясь на обидные колкости. Да и не было у Саши в жизни человека, который будет с ним говорить мягко, но не чересчур, с нежностью, но без опускания его с головой под воду любви, тут же попадающей в лёгкие и превращающей существование в пытку.       У Саши не было. Но, может, у Александра будет?