Тепло зимнего вечера.

Дома панельные светят квадратиками окон чуть ли не в шахматном порядке. Одно белым, второе жёлтым, а третье и вовсе фиолетовым, от чего некоторые считают хозяев квартиры не очень легальными ребятами. У подъезда скользко, сколько раз уже жители возмущались по этому поводу, но толку никакого нет. Фонари жёлтым, почти оранжевым светом освещают дороги и дорожки, узкие тропинки и настырно забиваются в окна первых нескольких этажей, в то время как последние забивается лунный свет. Мороз кусает красные щеки и нос, нескрываемые шарфом и ушанкой, в то время как парень рядом идет даже без шапки, что его спутнику никак не понять, ведь сам он укутан подобно капусте, в нескольких свитерах и штанах, прячет оледеневшие пальцы в карманах зимнего пальто и шагает рядом, стараясь не поскользнуться на слизкой дорожке, ведущей к подъезду. — Сударь уважаемый, мне глядя на вас так холодно, что будто нос сейчас отвалится, извольте-ка шапочку надеть. — недовольно наблюдает за Николаем Достоевский, когда как блондину будто и вовсе все равно на десяти градусный мороз. — Да не холодно мне, чего ты заладил, — он уверенно шагает по льду, будто совсем не остерегаясь падений, хотя должен быть научен весьма трагичным опытом перелома руки и ноги в разные года своей жизни, дело это совсем не приятное, — я такие же комментарии от бабушки всегда слышал, потом от матери и теперь ты туда же. — Просто потом ни бабушке, ни матери, а мне придется уговаривать тебя принять очередную дозу таблеток, а знаешь ли, дело это совсем не плевое. Ты во время болезни — большой ребенок, которого раз в десять сложнее убедить и никак не обдуришь, в то время, как этих мелких обманом взять можно. — Не заболею, у меня иммунитет. Да и если бы шли быстрее, а не кое-кто плёлся сзади ели ногами перебирая, то скорее были бы дома. — Гоголь оборачивается и идёт задом, смотря на Федор. — Давай ножками двигай, а то сам сейчас льдинкой станешь. Хотя тебе будет под стать эмоциям, хотя бы физически оправдаешь. — Я просто не хочу упасть и сломать себе что-то, не надо тут, перелом или ушиб штука не приятная. — он честно пытается ускорить шаг, но поскальзывается и чуть не клюет носом в лёд, после этого переходя на заснеженную обочину и оставляет на снегу след тяжелых ботинок. Николай сливался бы с окружающей средой, будь зима в городе не такой серой и чуть побольше снега. Пролетающие резные снежинки сливаются с его белой курткой и волосами, от чего в голове Достоевского невольно пролетает образ Снежной королевы, который в итоге плавно перетекает в образ снежинки из детского садика. Воспоминание это хоть и шумно, но достаточно приятно, хотя участь снежинки самого Федора благо обошла и была предоставлена девочкам. Над тяжелой входной дверью моргает старая лампа, которая чуть заледенела и превратилась в нечто из морозных краев. Лишь ветер завивает, город затих и машины редко проезжают по улицам, снег пролетает в слабом свете фонарей и оседает на все вокруг, куда только может попасть. Горячий поцелуй обжигает холодные губы сильнее сильнее пламени, пальцы касаются замерших и от того больных щек, придавая еще большую болезненность прикосновениям. Аметистовые глаза блестят в свете и отражают помимо фиолетового и оранжевого еще и оттенки нежности и любви к человеку, стоящему напротив и так нежно целующими в губы. — Ты мог сделать это в квартире.а если бы кто-то увидел? Знаешь как слухи среди этих бабок противных распускаются. — Федор слегка отходит, щеки его краснеют не только от мороза и он натягивает шарф еще выше, пряча лицо и осатвляя лишь глаза. — Иногда весело это слушать или подкидывать им максимально бредовых идей для слухов. Видел бы ты их ошарашенные глаза в те моменты.ух. — Гоголь открывает тяжелую железную дверь и пропускает Достоевского в подъезд, закрывая следом. Там как обычно пахнет куревом, кошками и мигает одна несчастная лампа, освещая ночному путнику дорогу в этих лабиринтах криво крашенных лестниц. В помещении всяко теплее улицы и замерзшие будто намертво пальцы начинают оттаивать в карманах. Подъем по лестнице на третий этаж занимает не много, а идут они в молчании. Как же обычно приятно скинуть с себя всю уличную одежду в теплой квартире, благо отопление работает на славу, ушанка остается на вешалке сверху пальто, рукавицы сушиться на батарею вместе с шарфом. Николай разделся быстрее, уже успел вымыть руки и копошился на кухне, кажется, готовя чай, что подтверждается спустя минуту, когда он с вопросом входит в ванную, где брюнет пытается отогреть руки под теплой водой. — Чай будешь? — кивок в ответ. — Обычный или малинового варенья добавить? Может меда или лимона? — Николай опирается о дверной косяк и складывает руки на груди, наблюдая. — Обычный, будьте добры. — Достоевский выбирает руки и подходит к блондину, смотря прямо в глаза. Легкий поцелуй в лоб и он снова оставляет Федора одного, возвращаясь к чаю на кухню. Спустя минут пятнадцать Достоевский наконец-то показывается на кухне. Его чай уже стынет на столе, а Коля сидит и жует кусочек макового рулета, довольно улыбаясь, подобно настоящему коту, когда видит возлюбленного. Он же молча подходит и отодвигает стул, приземляясь на него и сразу берет кружку в руки, согревая все такие же холодные ладони. Все время перед тем как улечься в кровать проходит в относительной тишине. Достоевского первым гонят в душ и он почти сорок минут отходит от холода под кипятком, хотя находился в квартире около двух часов перед этим, а потом идёт Гоголь и пока он моется брюнет укладывается в постель с книгой. В тепле почти сразу хочется спать, глаза слипаются, но он дожидается пока партнёр вылезет из душа и весь такой теплый уляжется к нему, обнимая и окутывая собой полностью, не давая холоду пробраться под ватное одеяло. Морфей совсем скоро забирает в свое царство и оставляет эту ночь без противных кошмаров. Тепло родных рук согревает до самого утра, но когда Фёдор проснется, он обязательно увидит картину раскинувшегося на всю кровать Николай и на половину без одеяла.