фреска

      Это был не первый раз, когда Линч ходил в церковь. Далеко не первый.       Что-то в пьянящем аромате состаренного лака, в том, как ароматны и теплы благовония, наполнявшие пустой зал, – это приносило ему покой. Подошвы его ботинок мягко шуршали по каменному полу, на плитке образовалась выветрившаяся бороздка на дорожке между скамьями.       Он много раз ходил по этому проходу. Всегда он сидел один, подальше от остальных, на краю скрипучей скамьи. Церковь теперь была пуста, когда он сел, оранжевые уличные фонари отбрасывали темные тени на фрески, нарисованные ангелами и грешниками в отчаянии, сложившими руки в отчаянной молитве. Ангелы и святые, высеченные из камня, восседали высоко на колоннах и смотрели вниз на совершенно безмятежный исповедающийся зал. Возможно, они были защитниками. За все свои посещения этой церкви парень так и не принял окончательного решения. Трудно было сказать, когда на их глазах лежали такие глубокие тени.       Свечи мерцали в тусклом свете, сувениры зажигались несколько часов назад, чтобы вознести молитвы на небеса, где, возможно, Бог их бы услышал. Но Бога не было с Егором. Бог поразил бы его, если бы они знали, какие нечестивые мысли он носил в своей груди.       Один на скамьях, его дыхание прерывалось, и он смотрел на одинокую фигуру, стоящую за молитвенными свечами. Малахитовые глаза следили за медленно скользящей фигурой человека, пересекающего алтарь, уши насторожились, прислушиваясь к шевелению его длинного темного одеяния. Глубоко вдохнув, Линч вдыхал аромат церковного зала.       И жаждал.       До одурения жаждал.       Священник сам был небесным. Кучерявые каштановые волосы, аккуратно завязанные на концах, мягкая челка ниспадает на скулы. Теперь его голова была опущена, пока он медленно двигался среди мерцающих оранжевых огней, освещалась только нижняя часть его лица. Свет мелькнул ему в глаза, когда он повернулся, чтобы убрать перегоревшие молитвенные свечи. Руки обхватили маленькие восковые подставки, бережно удерживая их, и мужчина медленно подошел к алтарю, чтобы поставить их у его ног.       Небольшие клубы дыма поднимались высоко над алтарем, исчезая в лучах света, проникающего сквозь витражи. Линч вдохнул запах потухшего пламени, закрыв глаза. Он сложил холодные руки на коленях и заерзал, пытаясь войти в более осознанное состояние.       Он не был религиозным. Во всяком случае, он так не думал — возможно, более подходящим словом было бы назвать его приверженцем атеизма. Ему нравилось иногда гулять с друзьями, пусть их было только двое, играть в видеоигры, изучать незнакомые заброшенные здания, пребывать в тишине, вслушиваясь в звуки, слушать музыку, украшая свой дом маленькими неоновыми огнями и произведениями своих любимых групп. Но здесь, в одиночестве на обветренных деревянных трибунах, было легко упустить это, оставить за массивными дубовыми дверями. Благовония, дым и тихие проповеди отца изменили его, хотя бы на несколько минут.       А может быть, он был здесь не столько ради веры, сколько ради отца. Его глаза открылись, и он увидел, как святой человек скользит по залу, двигаясь медленно и методично. Он задавался вопросом, сможет ли он признаться в этом, и, возможно, Бог простит его за то, что он принес похоть в свой молитвенный дом.       Он поднялся, выходя из скамьи. Его туфли шаркали по камню, тень отбрасывала дикие формы на резные колонны, пока он шел к передней части зала. Отец замедлил шаг, глаза загорелись горячим светом свечей, когда он посмотрел на Линча. Он вежливо улыбнулся и его щеки приподнялись, практически невидимые веснушки осветились.       — Добрый вечер.       Голос был противостереотипный: громче, чем Линч ожидал, и в какой-то степени писклявее. Черноволосый кивнул, кратковременно глядя в глаза. Взгляд отца горел, прожигал его, как будто он мог заглянуть ему в душу.       — Я... — Парень вдруг растерялся, запнувшись. Язык, подобно мотку, предательски запутался. — Д-Добрый вечер, отец.       — Я закрываю церковь на ночь, — сказал он тихо. — Но ты можешь остаться, пока мне не придется запираться.       — Спасибо.       Егор осмелился взглянуть на мужчину, но его зрение ухудшилось, и он зацепился за яркий белый воротник на шее. После секундного колебания его мысли вылетели изо рта:       — Я не верю в бога.       Улыбка отца изменилась, теперь она была скорее забавной, чем вежливой.       — Неужели?       Линч продолжил, выпаливая свои мысли:       — Но я чувствую, что у меня есть… грехи. Меня это тяготит. Приехав сюда, я надеюсь, что смогу найти облегчение в своих мыслях и чувствах, батюшка.       Отец поднял брови, но улыбка его не дрогнула вовсе.       — Господь не различает и не судит, — ответил следом. Он повернулся, осматривая темный и пустой церковный зал. — Я бы предложил тебе исповедь… но, поскольку мы одни под взором Бога, не хочешь ли ты пойти со мной?       И Линч кивнул, идя нога в ногу с отцом.

♰

      Он видел его здесь раньше. Это прекрасное существо, воплощение искушения, перешагивает порог. Джон продолжал заниматься своими делами, наводя порядок в церковном зале, убирая погасшие свечи, наблюдая за еще горящими фитилями на предмет признаков колебания.       Не было необходимости противостоять ему. Джон просто улыбался на случай, если симпатичный мужчина поднимет на него глаза, но часто он просто забирался на скамью, чтобы побыть один. Эванс погасил благовония в подсвечнике, затухая клубы ароматного дыма. Уже несколько раз этот парень проскальзывал в священное пространство, темные волосы падали с его лица, а лицо обращалось к небесам.       Он был похож на одного из архангелов Джона, стоящего на высоте с мечами и снопами пшеницы, вознесенными к Господу. Он был похож на стражей, защищавших эти залы. Небесный, скромный, нежный. Когда человек приблизился, Джон почувствовал, как его взгляд блуждает по нему, полоса оранжевого света затмила его глаза. Он был худым, стройным, бледным, с угловатыми темными волосами, ниспадавшими ему на глаза. Священник поправил очки, а затем воротник, тихо прочистив горло. Он посмотрел на святых, сидевших над головой, и глубоко вздохнул.       — Добрый вечер.       Не потребовалось много времени, чтобы молодой человек присоединился к нему и медленно провел вдоль стен церкви. Проходя мимо широких колонн, неся вазы с пасхальными лилиями и гипсофилой, Джон сложил руки за спиной.       — Я Джон, отец этой церкви, — вежливо сказал он. — Скажи мне свое имя.       — Егор. И я знаю твое имя. Мне нравятся твои проповеди, — взгляд молодого человека скользнул по картинам на стенах, пока они шли к огромным деревянным дверям. — Эти картины… оригиналы? Я почти вижу мазки кисти.       — Да, — ответил Эванс. Он остановился перед конкретной фреской, занимавшей широкую полосу стены. — Много лет тому назад к нам пришёл местный художник, чтобы нарисовать это. Вот этот мой любимый.       Джон наблюдал за тем, как Линч наклонился, зависнув над стеной и рассматривая детали картины. Глаза его были широкими, красивыми и темными в слабом освещении, поглощая все.       — Это из рассказа? — спросил зеленоглазый, обратившись к священнику.       — Да. — Джон подошел ближе, указывая на фигуры, запечатлённые темперой. — Она основана на аналогичной картине эпохи Возрождения. Фигура, связанная и обнаженная, если не считать набедренной повязки, смотрит вверх на архангела Михаила. Стрелы пронзают его тело, пока он страдает, обреченный на смерть. Это змея у его ног, символ смерти. Но архангел Михаил, неся весы правосудия и меч в одной руке, приходит, чтобы убить дракона у его ног, который угрожает поглотить его.       — Это невероятно. — Он пристально посмотрел на лицо архангела, его глаза скользнули по нарисованному выражению лица. — Думаю, ты неплохо разбираешься в искусстве.       — Больше для удовольствия, чем для призвания, — поправил шатен, — Но да. Я все еще просто человек со своими интересами и хобби.       Линч повернулся и посмотрел на Джона. Что это значит? Тот посмотрел поверх окрашенной стены и продолжил:       — Несмотря на все, через что мы проходим в жизни, на все плотские извращения, Господь стремится освободить нас от дьявола. Таким образом, Михаил со своим мечом приходит, чтобы освободить уязвимых из хватки дьявола. За пороки ли, за грехи ли, или в час нашей смерти, Господь ищет освобождения нас.       Он на мгновение отошел, давая Егору переосмыслить произведение искусства. Сильным толчком закрыл огромные деревянные двери на засов. В зале воцарилась тишина, ветер больше не доносился с темных улиц, только был слышен звук его ступней по камню, когда он вернулся к фреске.       — Что ты думаешь? — тихо спросил Джон, занимая свою позицию рядом с задумавшимся парнем.       — Думаю, мне бы хотелось сделать свое… — Линч остановился, размышляя над формулировкой предложения, — Я не знаю, как это называется... Я полагаю, исповедь?       — Верно.       — Я бы хотел сделать это здесь, если ты не против. — Линч повернулся прямо к нему, всматриваясь в его лицо. — Есть ли… какой-то особый способ, которым я должен стоять или сидеть, или…       Джон поправил воротник и улыбнулся гостю.       — Как тебе удобнее, Егор.       Мужчина кивнул, засунув руки в карманы коричневого пальто.       — Итак… что мне сказать?       — Повторяй за мной, — приказал Эванс. Линч кивнул, и тот продолжил: — Прости меня отец, ибо я согрешил.       — Прости меня, отец, ибо я согрешил, — медленно произнес черноволосый.       — Мое последнее признание было… ну... Давайте попробуем сказать «это моя первая исповедь». — Он мягко улыбнулся Линчу, который тоже усмехнулся.       — Это моя первая исповедь.       — А теперь ты говоришь то, что у тебя на уме, — заключил Джон. — И это остается между тобой, мной и Богом.       — Я понимаю. — кивнул Линч. Когда Джон смотрел на него, на его лице появилось неразличимое выражение — что-то неземное, своего рода острый интерес, от которого волосы на щеках закололись, как будто их тронул сильный ветер. — Я должен признаться. У меня были грешные мысли о тебе, отец.       Джон кивнул, выражение лица стало безразличным, но сердце у него сжалось в горле. Подбородок Линча опустился, глаза пристально смотрели на него из-под темных волос.       — Я прихожу в эту церковь, чтобы найти уединение, чтобы подумать о своих сочинениях, или чтобы отдохнуть от учебы. Иногда просто отойти от жизни. Но я всегда ухожу, думая о тебе.       Джон посмотрел на Линча, стараясь не стиснуть челюсть. Пульс отдавался в висках. Воротник казался слишком тугим.       — Я не религиозен, но я должен спросить… простит ли меня Господь за то, что я доставляю себе удовольствие, думая о человеке Божьем, Джон?       Тот вздохнул, прежде чем заговорить.       — Господь может простить все проступки, — сказал он тихим и медленным голосом.       Егор сделал шаг ближе, его голос стал глубже. Он посмотрел на священника исподлобья.       — И, отец, — спросил он, — простит ли меня Бог, если ты трахнешь меня на этой картине?       Джон открыл рот, но не смог произнести ни слова. Он стиснул губы в тонкую полоску, прикусывая до металлического привкуса.       — Это молитвенный дом. Все, что я могу от тебя попросить, — это покаяться.       И все же Линч был сейчас в опасной близости. Его пальцы обхватили распятие, висевшее над сердцем Джона.       — Тогда позволь мне совершить через тебя покаяние.       Холодные руки Линча схватили крест и потащили его обратно в окрашенную стену. Эванс поймал себя на том, что потная ладонь касается картины, окровавленные наконечники стрел, рожденные грешником, под кончиками его пальцев. Похоть охватила его. Взгляд стал тяжелым. Обжигающее дыхание было прерывистым. Линч был близко, так близко, адски горячее дыхание касалось шрама на щеке Джона, черные радужки залились жгучим оранжевым светом. Джон не мог оторвать глаз.       — Могу ли я поклоняться через тебя, отец Джон?       Колено Джона врезалось в ягодицы Линча, вызвав у него стон, когда ткань зацепилась. Было так приятно, так приятно вырвать этот звук из его красивого рта.       — Повторяй за мной, Егор, — прошептал он строгим тоном.       — Да, отец. — Его руки запутались в красивых темных волосах.       — Отче наш, сущий на небесах.       — Отче наш, сущий на-а-а!.. — Бедро Джона сильнее прижалось к ягодицам, скользнув ровно в середину, к промежности. — на небесах!       — Да святится имя Твое.       — Ха-аа! Да святится имя Твое! — Джон схватил его за волосы, побелели костяшки пальцев и он откинул голову назад. Зеленоглазый заскулил под ним.       — Да приидет Царствие Твое.       — Да прии-ии... — Эванса вдруг притянули к лицу, холодные егоровы руки схватили его за челюсть и попытались разомкнуть губы. — Да приидет Царствие Твое.       — Да будет воля Твоя. — Джон взял чужие пальцы в рот, плавно посасывая и щекотливо обхватывая языком их. Он уставился на Линча, оранжевый уличный фонарь в его глазах больше напоминал адский огонь.       — Да будет воля Твоя...       Он отстранился с влажным хлопком.       — На земле, как на небе.       Свободная ладонь впилась в джинсы.       — На земле… как это… ох, черт...       Рука Джона вытерла влагу с его члена. Он сжал его настолько сильно, что колени Линча подогнулись.       — Скажи это.       Дыхание теперь стало прерывистым.       — На… на земле…       — Как на небесах.       Джон сильнее надавил бедром, из-за чего Линч нагнулся вперед.       — Как и в хе-а-а… на небесах…!       Из-за спины Егора доносились звуки ритмичных толчков и хлюпающих чмоков. Джон резко дернул его за волосы, раскрывая вид на шею, и прижался к уху, жарко выдыхая:       — Хлеб наш насущный дай нам на сей день.       — Хлеб наш нас… насущий...       Рука Эванса быстро двинулась, выпустив волосы Линча, в результате чего мужчина упал. Тот поймал себя на груди Джона, прежде чем его толкнули в картину, а пальцы крепкой хваткой окольцевали его полубледную шею. Линч зажато ахнул и лицо густо покрылось румянцем.       — Хлеб наш насущий!       — Хлеб наш насущий, — голос дрогнул, но Линч утвердительнее повторил.       — Дай нам на сей день, — кулак, обхвативший небольшой член черноволосого, резко двинулся вниз.       — Ах!       — Скажи это.       — Дай нам на сей день. — Егор откинул бедра назад, с удовольствием толкаясь в ласкающий кулак священника, практически кончая на все собственные совершенные грехи и законы Божьи. Хватка Джона на его шее усилилась, мышцы напряглись. Он поднял Линча, заставив его подняться на носочки, зафиксировав таз вверху и плотно прижимаясь пахом.       — И прости нам долги наши, — прошептал Эванс. Он освободил напряженную плоть дрожащего парня под ним, влага прилипла к ладони. Вытащив руку Линча из штанов, Джон заменил их собственными и ловко нырнул внутрь, прижавшись к влажному сжимающемся анальному колечку. Егор извивался в его хватке, пытаясь ударить, когда три пальца вошли глубоко, но только жадно глотал воздух, не в силах сопротивляться батюшке. Ногти прошлись по шее Джона, сорвав воротник с его одежды и повалив ее на пол.       — И прости нам долги наши, — прохрипел он, хватая ртом воздух.       — Как и мы прощаем должникам нашим. — Пальцы шатена оторвались от задницы, прежде чем погрузиться одним толчком глубже. Яркий и протяжный стон удовольствия Линча наполнил залы церкви.       — Я не могу, я не могу…       — Ты должен, — Он был в опасной близости, его притянули еще ближе ногти Егора, расстегивавшие верхние пуговицы его рубашки, хотя казалось, что ближе быть уже невозможно, — Повторять.       — Как и мы...       — Как и мы прощаем.       — Как и мы проща-а-мм!!       Линч задыхался, пытаясь найти опору.       — Как и мы прощаем должникам нашим.       Залы наполнились стонами удовольствия и отчаяния. Джон провел пальцами вдоль по прогнувшейся спине брюнета, толкнулся размашистее и почувствовал несколько другие ощущения. Где-то снизу послышался гортанный крик, после которого он все понял. Приняв подходящую позицию, Джон вышел до кончика собственного члена, направил его в определенный угол и двумя прерывистыми толчками вошёл по самое основание, задевая чувствительную простату. Линч сначала мурлыкал с наслаждением, а спустя несколько секунд завизжал и широко распахнул глаза, едва выдавливая из себя слова. Ноги неистово задрожали, внутри разгорелось пламя. И Джон продолжил интенсивнее вбивать член внутрь сильными ритмичными толчками, сводя с ума.       — Как и мы прощаем должникам нашим, — выдохнул Линч, глотнув воздух, когда давление на мгновение ослабло.       Джон прижался щека к щеке, а в его хватке вил дьявол. Его глаза были прикованы к приоткрытым губам Егора, слюна капала с подбородка.       — И не введи нас в искушение.       — И не введи нас… в… а-а!…! — Он закинул ногу на бедро Джона, прижимая ближе. Внутри что-то запульсировало. — И не введи нас в искушение.       — Но избавь нас от лукавого, — Джон внезапно приглушенно прорычал, въелся в Линча словно коала, примкнул к шее, закидывая обе чужие ноги себе на талию и срываясь на животный темп. Под тяжёлым натиском Линч жалобно заскулил.       — Избавь нас от лукавого… — голова откинулась назад, лицом к небесам, он стонал в рыданиях, пока священник безжалостно сжимал его горло. С губ капала слюна, лицо покраснело, когда дыхательные пути закрылись.       Эванс заполнял полностью дырку грешника, член распирал каждый миллиметр и беспрерывно ласкал простату. По тому, как голова откинулась назад, Линч выглядел почти как замученный грешник на фреске: глаза полуоткрыты, губы приоткрыты в молитве. В завершение Джон оставил обжигающий поцелуй в районе ключиц, обильно кончая внутрь и продолжая крепко сжимать его горло.       — Аминь.       Мышцы Линча свело спазмом, когда он вскрикнул. Крепко сжав трицепсы священника, он прижался к его руке и с рыданиями кончил в джинсы, умирая от тяжести.       — Аминь.       Джон даже не осознавал, как тяжело он дышал. Тяжело дыша, он отпустил горло брюнета, который, задыхаясь, жадно и большими глотками вдыхал воздух. Сердце бешено билось, пульс явно подскочил. Как и, собственно, сам Боженька. Джон уставился на пару благоговейных лиц перед собой. А у Егора малахитовые глаза полуприкрыты, взгляд затуманен и притуплен, язык высунут, пытаясь слизать стекающие слюни, а грудь беспокойно вздымается.       Эванс задавался вопросом, не было ли выражение лица грешника выражением не отчаяния, а удовольствия, которое вскоре будет изгнано Господом. Он лениво провел большим пальцем по красной отметине на чужом горле, разглаживая мурашки по коже.       — Хорошо?       Джон отвлекся от своих размышлений. Он посмотрел на лицо Линча, его глаза все еще были темными, освещенными пылающим оранжевым светом.       — Что такое, дитя?       — Прощены ли мои искушения и грехи теперь? — спросил он, изогнув бровь.       Медленно Джон откинулся назад, глядя на молодого человека сверху вниз. Губы покраснели, волосы спутались, шея покраснела от удушья. Влажность пачкала джинсы.       Этого было недостаточно. Как ему хотелось еще раз вкусить сладость этого фрукта, насладиться липкостью, прилипшей к его коже. Джон наклонился, прижимая шею Линча к фреске.       — Я не думаю, что Господь тебя услышал, — произнес священник дальше, прижимаясь лицом к Егору. Он почувствовал, как оранжевый свет отражается в его глазах.       Снова.