Петь для тебя.

Валера, вообще-то, не мастер в пении. У него уже давно сформировавшийся, грубоватый голос. Не бас, но и не сопрано точно. Юношеский альт, переходящий в тенор. Не суть, в этом он тоже не мастер — это к Андрюхе больше.  Поёт Туркин редко, перебирая струны потёртой, и многое пережившей гитары. Поёт совсем негромко, наигрывая Цоя - "ДПД", "Братская любовь", "Без десяти", "Подросток", "Пачка сигарет"…  Так много вариантов, чего сыграть, но он выбирает то, что душе ближе. То, что и самому хотелось бы услышать.  Игра на гитаре успокаивает эмоционального юношу. Он методично мажет пальцами по грифу, по струнам, чаще просто мычит, или нашептывает текст, нежели поёт.  Настройку Турбо вообще воспринимает как медетацию. Сидишь себе, крутишь эти колышки, и никого в этом мире больше не замечаешь. Как будто во всей безграничной вселенной остался только ты и инструмент, а всё, что за пределами - мираж. В такие моменты приходит осознание, что даже эти несчастные колышки стабильней, чем твоё будущее. О нём, кстати, думать совсем не хочется.  Поёт Валера редко. И только себе. Он никому не играет, да и никто его не просит, зачем? Гитара - это Валеркина слабость, а на улице о его слабостях знать не обязательно. И в маленьком его мирке как-то вдруг оказывается Вахит. Непонятно каким образом, как он вообще узнал, что младший на гитаре играет (тот, наверное, по пьяне сболтнул, а сам не помнит, дурень), но умещается он в этом мирке до того хорошо, словно был там всегда. И ощущается это так гармонично и правильно, что Турбо совсем не хочется, чтобы Зималетдинов покидал его.  Не хочется, чтоб куда-то вдруг исчезли грубые ладони, с длинными пальцами и шершавыми подушечками, которые обхватывают его талию, бритая голова, которая удобно устраивается на его худом плече, и тихий, подпевающий голос. У Вахита он несколько ниже, чем у  Турбо, а оттого их, еле слышный, дуэт кажется ещё более правильным. И больше никого в мирок этот впускать не хочется - он существует только для них двоих. Только для их бережных поцелуев, стёртых подушечек пальцев и покрасневших бёдер. Только для безграничной нежности, и мелодичного: «Дети проходных дворо-ов», под аккомпанимент повидавшей виды гитары.  Валера больше никому не поёт. Теперь не только потому, что никто не просит - он сам не хочет. Совсем не замечает, как  отпадает надобность хоть в ком-то в этом мире, кроме Зимы. Потому что только тот всегда был рядом. Всегда слушал. -Ле-е-ер-тянет Вахит, мурлыкая «р». Вчера вечером у него поднялась температура, горло болело нещадно. А Туркин, как умел, заботился. Целовал, подавал градусник и лекарства, затерявшиеся в старой коробке на самой верхней полке шкафа(правда, за самой коробкой лез Зималетдинов, потому что Турбо не дотягивался), варганил бульон на кухне, мыча что-то под нос и виляя бёдрами в такт мелодии из головы. Валерка тут же откликается на протяжный зов, показывая голову в дверном проёме. Смешной фартушек, найденный где-то в кухонных ящиках, не менее смешно смотрится на худом теле поверх свободной заляпаной футболки(честно спизженной у Зимы) и полосатых семейников до коленок.-Лер, а спой мне что-нибудь. Вахит улыбается, Валера краснеет. Когда это вошло в привычку? -Сейчас, погоди-пушистая кудрявая голова на пару секунд исчезает из дверного проёма, чтобы затем появиться там вновь.-Руки вытер, а то все грязные были. Зималетдинов кивает с улыбкой, и поудобнее устраивается на ворохе подушек и одеял, укрываясь сверху пледом(температура спала, поэтому Турбо разрешил), пока Валерка аккуратно достает инструмент из чехла, увлечённо вертит туда-сюда колышки, щипает струны поочерёдно, проверяя звучание каждой. В общем наслаждается процессом. За таким Валерой можно часами наблюдать, по мнению Зимы. На красивом юношеском лице расцветает улыбка, как у кота Чеширского, кончик язычка показывается в уголке рта, - это от усердия и сосредоточенности - а зелёные глаза радостно щурятся, образуя маленькие мимические морщинки. Целая картина, чёрт его дери. Жаль только, что Вахитка совсем рисовать не умеет. -Ну, какую хочешь?-наконец спрашивает Турбо, заканчивая свою "медетацию". -Любую. Главное, чтоб ты пел. Я хочу тебя послушать. Только ты мне и нужен, Лер. И Туркин задыхается, слушая учащающееся сердцебиение, спотыкающееся так же через раз. Воздухом захлебывается, и не понимает - то ли много его слишком, то ли катастрофически мало. Зиму не редко на нежности пробирает, но каждый раз, как первый под дых бьёт. Только это самое приятное ощущение в жизни, а не душераздирающая боль. -Если ты хочешь слушать, то я хочу петь для тебя.-почти полушёпотом произносит Турбо, прижимаясь бережно к чужим - но таким родным - губам. К тонким, слегка обветренным, к таким любимым губам Зималетдинова. Что-то правильное во всём этом. Будто всё на своих местах. Будто так и должно быть. И Валера ничуть в этом не сомневается, начиная тихо напевать «На заре». Только для любимого юноши. Только для их уютного, тесного мирка. Для того, чтобы Вахит тихим, осевшим голосом тоже затянул: «В небеса-а-ах» и острой скулой прижался к его худому плечу. Всё в этой жизни имело смысл. Для Валеры смыслом было любить Вахита. -Блять, я же чайник ещё поставил!