Er-er-er-er. He ate my heart

— Такемичи сильный, — кусая покрасневшие губы, выпуская остатки кислорода из горящих лёгких, шепчет-сипит Харучиё. Почти задыхается в удавке из ремня форменных штанов Тосвы. Кожаный ремень прекрасно сдавливает шею. Даже немного натирает. Губы обкусаны до сухой кожицы, ещё немного и мясо пойдет, стоит лишь зацепиться зубами, потянуть, вскрывая нежную линию, слизать с губ выступившие капельки крови. Чуть ослабить удавку, дать чуть воздуха едва дышащему Санзу. Чувствовать, ощущать его холодно-горячие пальцы под кофтой на отбитых боках, мазать языком по губам, смачивая их, чтобы не болели, чтобы Хару в ответ прикусил язык, закручиваясь, сталкиваясь губами, слушать эти задушеные хрипы. Судорожные вздохи, чтобы его так же сильно сжимали, желали. Ханагаки скалится, цапарает нежную кожу шеи ноктями, обхватывая ремень, затягивая сильнее, — прижимая к стене своим телом, чтобы не ебанулся, — ненароком не придушив окончательно этого ебанутого. — Конченый, — шепчет брюнет, сжимая пока белые волосы на затылке. Серо-зеленые хамелеоны искрятся довольно, жадно, в бока впиваются до боли, намеренно нажимая на болючие синяки. Знает же, падлюка, что Такемичи нравится чувствать эти иглы боли. Чувствать его дрожь, быстрые глотки воздуха, быстро перекачивающее кровь сердце под ладонью. — Взаимно, — скалится Хару, хрипло смеясь. Такемичи выдыхает сквозь сжатые зубы, чтобы не застонать. Ошейник лишь едва сдерживает нрав бешеного Хару. Ещё немного и набросится на него и на куски разорвет, как врагов Тосвы, чтобы честь банды защитить. Майки. Этого немного хватает Такемичи для контроля бешеного пса Санзу. Это очень рискованно для него, настолько, что зрачки бешено расширяются, стоит почувствовать укус на плече, сильнее утянуть удавку, слушая блаженные хрипы. Они оба больные на голову. Это ведь Харучиё подошёл первым. Предложил игру, в которой проигравших нет. Именно — их нет, потому что игроки сами себя убивают. Как им нравятся. Утягивая ошейник, кусая губы, шею, плечи, цепляясь за волосы на макушке. Даря жизнь в слабые руки. Они настолько отбитые, в буквальном и в переносном смысле, что им нравится мучать самих себя, доводя до крайности и остановиться. Спокойно разойтись, будто ничего такого и не было. Тела лишь подрагивают от адреналина. Они сами невинности. Ничего такого. А дома у Ханагаки они продолжают свою игру на жизнь. Харучиё будет цепляться за подушку, сжимать её, чувствуя, как нежные пальцы смыкаются на шее, сдавливают трахею, кадык будет нервно дёргаться. Лёгкие гореть от недостаточного потока кислорода, почти отключая мозг, но продолжая ловить сигналы, продолжать чувствовать мощные бёдра, жар другого тела поверх него. Это именно то, что Хару сейчас хочет. Будет хотеть завтра. И послезавтра. Всегда с ним.

Харучиё утащит невинное Солнце Томана даже в ад.

Удерживая, ослабляя поводок, не давая свалиться в забытье. Чтобы видеть эти блестящие глазёнки, лихорадочно розово-малиновые щёки. Хару скулит на высокой ноте, впиваясь ноктями в позвоночник брюнета, притягивая к себе, царапает до крови, слыша глухие стоны. Ещё, ещё, ещё, ещё! — Ну же, — сипит Санзу, кусая губы Такемичи. — Тварина, — рычит Ханагаки, сжимая шею, наблюдая краснеющее лицо, сильнее вбиваясь в обмякающее тело беловолосого. Акаши почти отключается от этого мира, чувствуя феерическое освобождение от всего — от мира, чувств, усталости. Кожа на шее красная со следом ремня. Скоро станет желтовато-синей. Будет болеть. Такемичи же обхаживать, бинтовать, холодное прикладывать, чтобы отек спал. Заботиться. Каждый раз после их времени любви. Гладить непослушного Хару по спутанным волосам. Целовать шрамы, обнимать, готовить для него. Все делать, чтобы Хару чувствал не только боль. И Ханагаки будет принимать его помощь к расклейкам пластырей по телу. Каждый раз. Всегда.