Один день до развода

      Нежданный звонок в дверь вынудил Малфоя сделать последнюю глубокую затяжку и нервно вдавить тлеющую сигарету в пепельницу.       Пока он брёл к двери, раздраженно рассуждал, почему она не может открыть своим ключом?       Щелкнул замок. Малфой толкнул дверь рукой, уже собираясь безразлично вернуться на диван к второй сигарете и следующему этапу самокопания, но парень в черном костюме — офисный магл по виду — сунул ему под нос бумажку.       — Ритуальные услуги. Распишитесь.       Драко холодно скосил взгляд вниз, не двигаясь. А из-за спины этого немногословного гусара сначала показался угол деревянного гроба из красного, дорогого дерева, а затем замаячили остальные парни-помощники с внушительным размером венка из белых мелких роз. Они бесцеремонно потеснили Малфоя, без разрешения входя в коридор квартиры, словно бы к себе домой, выполняя только одно обязательство — доставить похоронную атрибутику по месту назначения.       Необъяснимое стечение обстоятельств, в котором не хотелось разбираться ввиду смешной абсурдности. Малфой сунул руки в карманы, бегло окинул сухим взглядом матовый гроб и пышный венок у стенки и прохладно взглянул на ждущего курьера похоронного бюро.       — Что за маскарад? Сворачивайтесь. Вы ошиблись адресом.       Парень тут же перечитал лист.       — Драко Малфой?       — Я.       — Ошибки нет, приношу свои искренние соболезнования. Наша компания также занимается организацией похорон, вот моя визитка. Вы можете полностью доверить нам последний путь ваших близких и дорогих людей.       С сочувствующим лицом парень повторно протянул лист и визитку, но Драко в руки ничего не взял.       Он бы успел спросить, кого хоронят, если бы не плавный стук каблуков, доносящийся через открытую входную дверь. А в следующий миг в проходе выросла женская фигура, облаченная в угольно-черный костюм, элегантно подчеркивающий достоинства и формы. Красная помада на расслабленных губах — единственный элемент образа, что выделялся на фоне большого темного пятна. А лицо не удалось бы разглядеть с первого взгляда под изящной вуалью и шляпкой, если бы не черты, какие Малфой знал до оскомины — острые черты на хладнокровном выражении лица его жены.       Гермиона сощурилась, прикидывая, идет ли Малфою находиться на фоне дорогущих траурных вещей, красиво дополненных свежими цветами с остатками еще утренней росы.       — Ты расписался? — приветливо узнала она.       — Да, объяснишь?       И вопрос прозвучал так враждебно, что ребята в черном переглянулись, но оставались на местах, ненароком участвуя во всей этой скорбной процессии. И один из них, тот что главный, осмелился вклиниться в разговор из распирающего любопытства и общего непонимания:       — Прошу прощения, кого хороните?       Гермиона притворно задумалась, чего ж не хватает в этой картине, но через секунды удовлетворено кивнула, полагая, что все идеально и не требует дополнения, и устремила теплый взгляд на Малфоя.       — Сегодня хороним наши отношения.

***

      Малфой все-таки скурил ментоловую сигарету, но при других обстоятельствах, в одном из закрытых кабинетов Министерства и при большем количестве людей. Напротив сидящий мужчина ненарочно делал длинные паузы после вопросов, а Гермиона каждый раз стукала пальцами по подлокотнику, поглядывала то на часы, то на торт на столе и свечку «44». Дело такое, щепетильное, требует времени, чего уж раздражаться.       Мужчина еще раз взглянул на свои пометки в блокноте, коротко вздохнул и обратился к Гермионе:       — Значит, если бы не Хеллоуин на работе, вы бы не решились на подобную инсценизацию?       — Это был крик души, мистер Морган. Возможно, для кого-то два года в браке — это мелочь, но на меня они отложили отпечаток. В тот день мы решили развестись.       Консультирующий адвокат перевел внимательный взгляд на Малфоя: он невозмутимо смахнул большим пальцем пепел с сигареты, слушая рассказ и, очевидно, соглашаясь с каждым предложением.       — А вы, мистер Малфой, тоже тяжело восприняли решение о разводе?       Драко разочарованно усмехнулся, будто давая понять, что вопрос наитупейший. И Гермиона знала — его открытая поза в кресле, расслабленная нога, закинутая на коленку и даже эта ухмылка — способ сильнее закрыться от адвоката и желание давать только формальные ответы для бракоразводного процесса.       — Я не бездушная машина, — коротко выдал Малфой, и этой фразы было вполне достаточно для понимания его чувств.       — В таком случае, если каждый из вас по-своему переживает, почему вы более, чем обоюдно намерены расторгнуть брак? — Морган, как специалист, жаждал добраться до сути, а не просто проконсультировать, как им лучше разойтись.       — Вы видите этот кабинет? — взяла слово Гермиона, окидывая взглядом скромно, но со вкусом обставленное помещение. — Мой муж трудоголик, это правда, и это меня в нем привлекло. Я и сама такая же. Но с получением новой должности в его жизнь пришли новые ласковые подопечные. А они, знаете ли, не научены держать себя в руках и слушаться приказов.       — Мона не собака, которую нужно дрессировать, — без эмоций отпарировал ей Малфой. — Она секретарь. И моя высокая должность — результат сверхурочных и упорства, а не заигрываний с коллегами, как ты истерично думала. В отличие от некоторых, я считаю непозволительным ужинать с выродком со своего отдела при несвободном статусе отношений.       Гермиона в возмущении разинула рот, имея все шансы проиграть в этой внезапной стычке мнений.       — Это были рабочие переговоры!       — Интересно, почему я умею строить свою карьеру без рабочих щебетаний в дорогом ресторане с бокалом вина?       — Наверно, потому что тебе хватает щебетаний по другому поводу, м?       Бровки взметнулись вызывающе, Гермиона и руки успела скрестить на груди для большей важности, языком тела говоря, какую ощущает правоту. А Малфой сквозь ядовитую улыбочку потянул в легкие дым, благодушно давая ей фору, мол, выговорись на здоровье, еще успею сравнять счет.       — Мои родители перестали вмешиваться в наши отношения после покупки квартиры. Заметь, переезд из менора был полностью моей инициативой.       — И я тебе очень благодарна! — ее голос раздраженно возвысился. — Это были спокойные два месяца без вечных напоминаний, как срочно им нужен наследник… Почему-то они считают, что мои двадцать три года — опасность для моей репродуктивной системы. Ты тоже такого мнения?       — Ясно-ясно, — пресек их адвокат, выставив руку. — Несовместимость характеров и неумение идти на компромисс ввиду непродолжительной совместной жизни. Так и запишем.       Перо под его рукой зацарапало по блокноту, выводя итоги беседы. Малфой, наконец, мерно вдавил сигарету в пепельницу — смотреть, как она сгибается, скручивается и теряет красоту, было его личной медитацией.       — Нет, вычеркните. Нам просто лучше разойтись, чем продолжать мучить друг друга, — мрачно сказал Малфой, держа взгляд на затухающей сигарете, не видя, как кивнула Гермиона, а Морган засмотрелся на них, понимая проблему глубже, чем она есть и осмыслена ими.       — Моя работа — направить вас, помочь достойно разойтись на юридическом уровне, и я не могу лукавить или выполнять ее плохо. Как вы пожелаете. Развести вас смогут уже завтра. Для этого вам потребуются только клятвенные кольца вашего рода и… хорошее настроение.       — Никаких проблем, — согласился Малфой и пресно обратился к Гермионе: — Захватишь их? Моя последняя просьба.       — Какие кольца? Которые мы сняли после ссоры с твоими родителями?       Ее смятенное выражение лица не могло не вызвать наводящие вопросы от Драко:       — Они же в квартире, да?       — Да… Скорее всего, да, — Гермиона застыла, вспоминая, что, черт его, забыла, куда их положила. — Мистер Морган, после беседы я поспешу на день рождения моей мамы и боюсь не успеть найти кольца к завтрашнему дню.       — Вы уж постарайтесь, без них никак, — Морган потянул губы, и улыбка вышла завершающей точкой в разговоре. — Или любезно попросите вашего пока еще мужа.       Адвокат сложил блокнот и перо в плоскую сумочку под растерянный взгляд Гермионы, щелкнул замком и удалился из кабинета, мимоходом хмуро глянув на быстрые стрелки часов — задержался знатно. Разговор затянулся за конец рабочего дня, и Министерство, вероятно, уже опустело. Идеально, если предположения верны, и оно не слышит, о чем велась консультация в кабинете старшего аврора, но на всякий случай двери были закрыты на замок — не дай Мерлин, кто-то из коллег вломился бы без спроса, застав троицу за пикантными обсуждениями личной жизни двух значимых персон Министерства.       После ухода адвоката Гермиона с трудом повернула за ним ключ — мысленно списывая свою слабость на разбушевавшийся голод, — чтобы еще несколько минут точно поговорить наедине, пока она забирает сумочку, надевает пиджак и проверяет, не растаял ли крем на торте.       — Я тебя попрошу проверить все шкафы в спальне и в гостиной. Загляни еще на полку над камином, — она удобнее усадила пиджак на плечи, выпрямляя спину. — Я положила кольца в синюю бархатную коробочку, но, если честно, смутно помню, куда приткнула ее. И, кстати, сегодня домой я не вернусь — останусь у родителей, а потом постепенно перевезу вещи. Поэтому можешь спать в спальне. Извини, что пришлось потесниться.       Со скрещенными руками на груди Малфой присел бедром на стол и с выдержкой наблюдал, как суетилась Гермиона, проверяя, ничего ли не забыла. Его-таки волновал вопрос глобальнее того, где ему сегодня спать.       — Почему ты решила за меня, что я не хочу поздравлять твою маму с праздником?       Гермиона вдруг замедлилась, глянув на Малфоя.       — Наверно, потому что когда хотят, не забывают дату. Твой личный секретарь, к сожалению, тоже не заглянула в календарь? А за что ей платят? За щенячьи глазки?       — Если бы в мире платили за необоснованную ревность, ты бы открыла второй сейф в Гринготтсе, личный.       — Малфой, ты почти свободный человек. Уже поздно говорить о ревности. Хоть гарем себе открывай, ради бога. Я и бровью не поведу.       Гермиона мазнула рукой по воздуху, словно отмахнулась от словесного мусора, а затем взяла коробку с тортом со стола и двинулась к двери, слыша напоследок:       — С твоим списком претендентов мне не сравниться, увы, Грейнджер.       И это было выстрелом. От первого до последнего слова — выстрелом. Гермиона от злобы так дернула ключом, что выдернула его из замочной скважины, не рассчитав силу. Она сразу же глянула вниз, почувствовав неладное, и даже забыла больно уколоть Малфоя в ответ, потому что картина в ее руках оказалась страшнее словесной перепалки. В руках она держала головку от ключа, когда как вторая часть наглухо застряла в металлических недрах. Первое пришедшее на ум — дернуть за ручку двери, попытаться ее открыть и проверить неутешительные догадки. Гермиона так и сделала, но сразу поняла, что дела не просто плохи — они печальны, и ждет катастрофа, если не открыть дверь. Поэтому она дернула еще сильнее, еще с большим жаром и желанием, но энтузиазм потух, когда стало очевидно — оба застряли в кабинете. От удушающего отчаяния Гермиона навалилась на дверь спиной, сдерживая слезы обиды, и пару раз хорошенько стукнула ногой по поверхности. Как же все достало, и как же, черт возьми, всё не вовремя. Ее туфли — отдельный вид пытки, но боль от свежей мозоли на ноге она не ощутила. Вот так бывает морально плохо, что физическая мука притупляется.       И внимание тоже притупляется, поскольку она не заметила, что Малфой оказался рядом. Он сдвинул ее от двери, молча присел на согнутые колени и заглянул в замочную скважину. Лучше бы он громко выругался, чем хладнокровно смотрел и смирялся с участью, лишь подтверждая: дела полный швах.       — Когда-то за твою эмоциональность должно было прилететь, — прокомментировал он, на что у Гермионы не было ни ответа, ни сил дать отпор.       — Вызови охрану, я и так очень сильно опаздываю…       — Рабочий день закончился. Здесь вокруг защитные чары вместо людей. У нас даже палочек с собой нет, чтобы я попытался что-то сделать. Это называется возмездие. Твоё.       — Да пошел ты.       Прихрамывая, Гермиона доплелась до стула и плюхнулась на него. Вот теперь-то весь спектр боли настиг ее врасплох. И сожаление от того, что ногой дубасила по двери, тоже. Место раны пекло и пульсировало, а спасение было одно — стащить эти дурацкие туфли и сжечь. Гермиона их невзлюбила еще со времен светских приемов, на которые ее таскал Драко, предсказывала, что проблем от всех этих несвойственных ей штучек, сборов и лицемерных лиц будет больше, но Малфой всячески вливал ее в компанию изыска и лоска, а итог — вот он. Живописная мозоль не только на ноге, но и в душе. Гермиона принялась дергать замок на туфле, в надежде поскорее избавиться от груза прошлого.       — Зачем вообще надо было устраивать встречу с адвокатом в Министерстве? Твое маразматическое трудолюбие скоро поработит тебя, попомни мои слова.       Малфой стойко молчал, наблюдая за возней со стороны. Знал: если он откроет рот, то они поубивают друг друга быстрее, чем их найдут и вытащат отсюда.       — Нет, я не смею лезть, не думай… — продолжила она злостно бубнить и мучить замок обуви. — За мной тоже числятся такие грешки, и возвращалась я поздно, и день благодарения с твоими родителями пропускала из-за отчетов, и наши планы побыть вдвоем отменяла, и… и вообще я не святая…       Она снова дернула рукой в прорыве злости. Только теперь от нервов и отчаяния пострадал ноготь, поломавшийся под самую подушечку пальца. Гермиона шикнула и подула на рану, не обращая внимания на то, как Малфой мирно подошел к ней и опустился на колени. Упер одну ногу в пол, а на другую опустил ее ногу в туфле.       — Б-брюки… — Гермиона поспешила растерянно напомнить: он замарает свою одежду, но вышло так тихо и жалко, что проще замолчать.       Его умелые пальцы справлялись с замком на раз-два, а Гермиона наблюдала за сосредоточенным Драко, про себя подмечая — два года назад он стоял перед ней на коленях и делал предложение руки и сердца, а сейчас стоит в той же позе за день до момента, когда их пути разойдутся навсегда. И если она не возьмет себя в руки, то разревется от груза навалившихся проблем.       Совсем незаметно ее ноги расслабились. Малфой снял неудобные туфли и аккуратно поставил их около стула.       — Лучше?       Посмотрел так проницательно, что перехватило дыхание. Гермиона нескладно кивнула из-за робости, какую испытала. Взобралась на стул с ногами, поджала их под себя и замолчала. Побежденная. Он безошибочно знает, как ее успокоить. Только вот легче не дышится. Где-то там, в маленьком семейном доме, за накрытым столом ее ждут. Посматривают на часы, не притрагиваясь к праздничному ужину, и грешным делом думают, что забыла.       Забыла о дне рождении, о дате и о традиции. А она сидит в запертом кабинете наедине с неидеальным мужем, с которым завтра попрощается, буравит пустым взглядом торт с потекшим кремом и наверняка с потекшим макияжем из-за несдержанных слез и не может даже позвонить родным и предупредить. О такой жизни и любви она мечтала в детстве.       — Кажется, я вспомнила… — тихо прозвучало в естественной тишине. — Кольца в бархатной коробке, а она в кухонном шкафу.       — Вот видишь, жизнь налаживается.       На губах, подведенных помадой, мелькнула горькая усмешка.       — Я положила ее туда, когда пекла пирог.       — Тот самый в час ночи?       И вот опять: Гермиона кивнула, поджимая губы. Странное воспоминание. Тогда после ссоры с родителями Драко она с психу рванула на кухню, чтобы заесть скопившейся стресс, а в конце концов, не найдя съестное, испекла проверенное средство в борьбе с хандрой — пирог с вишней и корицей. Нежнейший вкус еще сладил на языке, будто бы это было вчера. Тогда-то они сняли кольца, но помирились немного позже, вместе дегустируя пирог на рассвете после громкого скандала и выяснения отношений. Малфой уверял, что ненавидит сладкое. Наглая ложь. И оба таили надежду, что после всего заснут в одной кровати.       Наглая ложь.       Уже тогда они понимали — их отношения скатываются в тартарары.       Воспоминания о песочном тесте с кусочками кисло-сладкой вишни всерьез раззадорили непереносимый голод Гермионы. Она не ела с самого утра, вся на нервах ожидая встречи с адвокатом. А перед носом он — праздничный торт, который может улететь в мусорное ведро, если его не спасти. Гермиона потянула за атласные ленточки, развязывая бант, и открыла крышку. Вроде бы нельзя, а вроде бы уже безразлично. Запах ванили вскружил утомленную голову, и палец сам по себе потянулся, мазнул по прохладному крему и застыл в воздухе.       — Отметим? — Гермиона взглянула на Малфоя: он сидел напротив в рабочем кресле и нескромно наблюдал за ней. — Ты голоден?       — Ненавижу…       — Молчи, — устало вырвалось. — Я знаю, ты сегодня не завтракал.       — Как прикажешь его порезать без ножа?       Гермиона не ответила, нет. Вместо этого она облизнула крем на пальце, не разрывая взгляда с Малфоем. Ни намека на сексуальный жест. Она размышляла. Ох, порой она любила делать это так крепко, что не замечала за собой подобных выходок.       — У тебя есть лишний пергамент? — спросила она, вынырнув из рассуждений.       Малфой неизменно хмыкнул, засмотревшись, как Гермиона умеет рушить преграды на своем пути, если чего-то сильно захочет.       Спустя минуту в ее руке появилась ненужная бумажка с просроченным заявлением. Как бы все равно на эту писанину, поэтому Гермиона сложила лист пополам, не читая его, предварительно сняла свечи с торта и прикинула в голове, на сколько частей поделить торт. Уперев коленки в стул, она нависла над будущим до жути калорийным ужином и опустила сложенный лист на мучное изделие, криво, с трудом разрезая его пополам. Затем повторила еще раз, и еще. В итоге: восемь обрубленных кусочков, замаранный стол и пальцы и непригодная бумажка.       Думать о красоте не пришлось, слишком уж хотелось кушать. Желудок тихо напоминал о себе и настойчиво просил подкрепиться. Гермиона откусила бисквит, закрыв глаза в наслаждении. Первые нотки творожного крема так ярко раскрылись на языке, что где-то там во рту свело от насыщенности вкуса.       — Угощайся, — сказала она, прожевав.       — Нет уж, пачкать руки для меня хуже смерти. Потом еще и сигареты будут липнуть…       — Открой рот.       Пока Малфой показательно отбивался и вредничал, Гермиона подошла, нависла над ним с порцией сладкого и хмуро сверлила его взглядом, показывая, что не отстанет. Да, он точно помнил, как она умеет добиваться своего.       — Не заставляй меня применять радикальные меры, я знаю, что на работе ты вообще не ешь.       Ее недовольный тон для него был писком крохотного комара. Он успокоил свой негромкий смех, вырвавшийся на ее угрозы, и разинул рот, в любопытстве ожидая, что ж будет дальше. А дальше Гермиона заботливо поднесла кусочек торта к его губам, чтобы он откусил, не пачкая руки. С одной стороны это было многообещающе, но с другой — оба знали, что похожий сценарий они проходили, и он не предвещал ничего в дальнейшем. Если задолго до этого момента вишневый пирог не сумел наладить их отношения и уложить в одну кровать, то с чего они взяли, что у торта больше шансов и лучше убеждение? Пусть вкусный торт останется приятным воспоминанием развалившегося союза. Не более. В конце концов, отмечают день развода они ярко.       Через еще два поочередных укуса с ужином покончили. Малфой усмехнулся, язвительно уколов:       — Спасибо, накормила на месяц вперед, не пропаду.       Лукавства в его взгляде было хоть отбавляй. А Гермиону привлекли не собственные измазанные пальцы, а искривленные в полуулыбке блеклые губы. Она бессовестно засмотрелась на них. Безмолвно указала на свои, и Малфой понял ее намек: большим пальцем он медленно провел по своей нижней губе, не теряя долгого зрительного контакта, но потеряв прежнюю улыбку. Там оставалось пятнышко крема, которое он убрал, а потом так же нескромно облизнул большой палец. Она поймала себя на мысли, что боялась дотронуться до Драко — осознанно, с намерением или инициативой. Ножа в этом помещении подавно не было, а боль от его невидимого пореза ощутилась где-то в теле. Там, где Гермиона скрывала переживания, тоску по утраченному взаимопониманию, какую-то горечь от ностальгии прежних лет. Конечно же она не железная. Конечно не умеет долго притворяться, как ей нормально и спокойно, и что нынешняя ситуация ее совсем не колышет. Можно обмануть его, родителей, весь мир, но не себя.       Просто им так проще. Оба согласились, что проще разойтись, оставить друг друга после долгих попыток сохранить отношения, после ссор, когда они удачным образом формально мирились, но по-прежнему не могли найти былую связь.       И сейчас: это привычка. Привычка смотреть прищуренным взглядом, хитро улыбаться друг другу и думать — коннект налажен. А через час, два, три разбиваться о реальность, где они цапаются по смешной мелочи, переводя препирания в скандал.       Гермиона отвернулась — слишком показательно, пресекая эту самую привычку и смутную надежду, потому что увязла в иллюзиях и больше не в силах так существовать. Потому что становится тяжелее, если продолжать обмен пронизывающими взглядами.       Пальцы свои она тоже облизнула, но уже незаметно, быстро, лишь бы убрать с них крем. Зря Малфой наговаривал. Вроде бы ничего не липнет.       Гермиона вернулась на стул, вывернула содержимое женской сумочки на стол и покопалась в баночках, скляночках и золотых монетах. Среди прочего нашла маленькое круглое зеркало и взглянула в отражение: помада давно покинула контуры губ из-за неаккуратного подкрепления сладким. Вид, конечно, оставлял желать лучшего, но под рукой не нашлось ни салфетки, ни того, чем приемлемо было бы стереть помаду с губ. Пришлось обратиться к скучающему Малфою:       — Сильно плохо?       Его взгляд опустился на приоткрытые губки, задержался там подозрительно надолго, пока Малфой неторопливо раскачивался в кресле из стороны в сторону.       — Эта помада объективно хуже. Прошлая неплохо выдерживала наши поцелуи.       Вопрос не об этом, но ответа хватило, чтобы Гермиона еще раз хмуро бросила взгляд в зеркало, ненароком вспомнив, как же давно эти поцелуи были, и рукавом пиджака беспощадно стерла помаду с губ. Окинув взглядом разбросанные вещи из сумочки, она была счастлива, что не забыла захватить с собой бальзам для губ, которым сразу и воспользовалась. На коже маслом растекся сладковатый гель с ароматом карамели, увлажняя пересохшие губы.       А после всех косметических процедур стало ясно: говорить с Малфоем оказалось не о чем. Что еще можно обсуждать? Погоду? Будущее? Или через сколько он опять женится?       Малфой тоже не выглядел заинтересованным в разговоре, принялся дописывать бумаги, чтобы завтра работы существенно поубавилось. Поэтому Гермиона поднялась и побрела вдоль стеллажа с документами, изучая полки и фолианты на них. Совершенная скука и занудство. Однако одну книгу она все-таки заприметила: что-то о происхождении кентавров. Всяко лучше, чем глазеть в стену. И следующие десятки минут прошли так молчаливо, так одинаково и сонно, что иногда клонило в сон.       В этой монотонной атмосфере тишины и спокойствия звук чиркнувшей зажигалки прозвучал громко. Малфой закурил, отвлекшись на перерыв. Гермиона подняла глаза от книги. Их взгляды встретились, намагниченные молчаливым интересом, и в каждом из них хранилось больше, чем они могли сказать. Они смотрели друг на друга сквозь узоры табачного дыма, рассматривали непроницаемые черты лица, выискивали эмоции и что-то еще, важное. Ни одного слова вслух, но будто каждый в голове громко размышлял; будто со стороны это выглядело так неочевидно, что можно продолжать подглядывать и читать мысли друг друга без последствий.       А им есть, что обдумать.       Затем в глазах померкло все: застлала непредвиденная темнота. Гермиона моргнула, испугавшись, что каким-то ужасом потеряла зрение, но тлеющую точку от сигареты она видела отчетливо, а значит этот мрак не только в ее глазах.       — Видимо, во всех пустых кабинетах потушили канделябры, — после выдоха дыма рассудил Малфой.       — Прекрасно, теперь утра будем ждать, как в подвале. Ты заказывал слепое свидание?       — Ну почему же слепое? При свечах.       Ее осенило. Свечи с цифрой «44», предназначенные совсем для другой цели, ожидали своего часа, снова воткнутые в остатки торта. А еще у них была зажигалка. Огонек вспыхнул в мужских руках, осветив крохотный участок вокруг, и через пару секунд фитиль, потрескивая, начал таять. Полностью комната не посветлела — озарился небольшой участок стола, и на неожиданно померкнувшие лица огонь отбросил тени. Свет явил, что было скрыто в темноте — эмоции. Это ж настоящий театр двух актеров. При освещении и Гермиона, и Драко держали непроницаемую маску, под которой не разгадать чувств, но стоило комнате погрузиться во мрак — и вот тебе, их сущность и истина.       Выдаваемые эмоции при свете огонька промелькнули на их лицах быстро, но оба заметили. И промолчали.       Сигарета тлела между длинными и худыми пальцами, воздух пропитывался тяжелым табаком, и неумолимо быстро сгорала свеча. Гермионе показалось — это все, что им осталось: сидеть в тишине, смотреть друга на друга и прощаться. А спасительный огонь будто бы подоспел вовремя, чтобы дать им последние минуты на подумать, глядя в глаза.       Раньше жизнь неслась сквозь них: дела, работа, суматоха, сон, спешка и опять работа. Не было времени сесть, понять, что они натворили, и прожить ощущения: облегчение или траур — у каждого, быть может, своё. Но сломанный ключ, запертые двери и полумрак дали им эту возможность, замедлили поток событий, сказав — проживайте, смакуйте, чувствуйте. Нравится?       Гермиона прислонила голову к спинке стула, ощущая усталость. Веки медленно закрывались и открывались, и она вполголоса призналась:       — Спать хочется.       Малфой взглянул на огонь: воск от свечи растекся по верхушке торта, и оставалось немного времени для наслаждения уютным полумраком.       — И я, честно, устал. Если уснем — быстрее все закончится. Завтра сложный день.       И словно в подтверждение — темнота. Распространился почему-то приятный запах гари, но неприятный вкус итога. На этом всё. Гермиона шумно вздохнула, а затем в полной тишине раздался подозрительный скрип кресла, шелест, шаги. Она бегло поозиралась по сторонам и вскочила с места, но какой в этом смысл, если вокруг ничего не видно?       — Ты что делаешь? — ее растерянным голосом.       — Снимаю пиджак.       Гермиона на ощупь нашла сумку на столе, схватила ее, прижав к груди, словно бы это уберегло ее от монстров в темноте. От самого главного, значимого и опасного только в ее призме восприятия монстра.       — Зачем?       — Хочу постелить на пол и прилечь. Ты со мной?       — Так просто? Как часто его моют?       Комнату заполнил приятный мужской смех. Монстр, оказывается, имеет дьявольскую харизму, от которой он становится еще опаснее.       — Не придерешься. Но если ты против, оставайся на стуле. Правда, завтра мне будет искренне жаль твою больную спину.       Гермиона подумала, что сидеть на стуле всю ночь ей будет в разы сложнее и если уложить побольше вещей на пол, то сойдет за неплохую лежанку. К тому же, пиджак она не берегла, когда смазывала помаду, так почему бы не попробовать?       — Хорошо, я с тобой…       Она стянула свой пиджак и осторожными шажками начала продвигаться в центр комнаты, как слепой котенок.       — Ты где?       Только спросила Гермиона, не ориентирующаяся в пространстве, как неожиданно врезалась в Малфоя. Машинально на талию улеглись тяжелые ладони, придержавшие Гермиону, а где-то у виска коснулось теплое дыхание, пропитанное табаком.       — Здесь. Я рядом, — почти шепотом пронеслось над головой.       Она сглотнула, вцепившись свободной рукой в ткани его рубашки, сломленная одним лишь знакомым запахом его парфюма — тем самым, каким он пользовался на рассвете их отношений. Зачем эта невыносимая машина времени? Мясорубка, а не пытка. Оказывается, прикасаться к нему спустя столь долгое время не просто больно, а невозможно. И к кому бы побежать за помощью, чтоб реанимировали? Но эти крепкие руки, чуть сдавившие ее талию, вдруг отпрянули от нее, исчезли с фигуры. И Гермиона сделала шаг назад, руша последний мост между ними.       Молчаливая и уязвимая, она присела на корточки, раскрыла пиджак, постелив его около другого, а сумку уложила рядом, чтобы использовать вместо подушки.       Когда оба кое-как улеглись, с трудом выбирая позу, время потекло слишком медленно. Оно царапало своей бесконечностью, хотя стрелки шли неизменно. Гермиона повернулась на бок, отвернувшись от Малфоя, и задумалась, что раньше, в период кризиса, ничего не сумело уложить их в одну кровать, а тут легко справился всего-навсего поломанный ключ. Оба до отвращения принципиальные и категоричные, со своими непробиваемыми характерами. Это их погубило.       Из нее вырвалась нервная усмешка, а по коже скатилась одна случайная слеза. Гермиона не стала ее смахивать, позволила скользнуть и упасть на сумку под головой. Её раздражала собственная слабость. Она же никогда до этого не позволяла себе пустить слезу по принятому решению или расстроиться, доводя себя до рефлексии, но успокаивала простым объяснением — ее прижали нерешенные проблемы, в какой-то степени появилась осознанность, а значит и осмысление происходящего. Завтра с рассветом солнца будет легче, проще, свободнее и по-новому. А эти внутренние стенания — неизбежный откат назад перед поворотом судьбы.       Неожиданно на плече, через ткань блузы, она почувствовала легкое прикосновение чужих пальцев — осторожное, словно от страха, что ее тело рассыпется, — совсем не те руки, что держали ее за талию.       — Холодно?       Мелко сжавшись, Гермиона неосознанно повела плечом, деликатно отказываясь от его рук.       — Нет, почему спрашиваешь?       — Мне показалось, что… — Малфой прервал мысль. — Ты из-за дня рождения?       Она не сдержала смешок — очередную защитную реакцию — и с усилиями растянула губы, несмотря на то, что никому ее улыбка не предназначалась. А глаза по-прежнему были мокрыми.       — Немного расстроилась, да. Маму жаль, она очень ждала меня.       Последовала тишина, и Малфой что-то обдумывал.       — Ты уже рассказала ей про нас?       — Скрывала до последнего, но когда назначили точную дату развода, призналась. Поэтому не стала напоминать тебе о семейном ужине. Неправильно бы это было — появляться вместе.       Он выдержал молчание, прежде, чем глухо ответить:       — И не поспоришь… Завтра отправляйся сразу к родителям. Я сам заберу кольца, встречу адвоката и подожду, сколько потребуется. Идет?       Гермиона скупо кивнула самой себе и вынуждено сомкнула глаза. Быстрее бы закончился этот сложный день, быстрее бы закончилось всё, что держит в прошлом, быстрее бы… Но назло мольбе всякие мысли копошились в голове, рука затекала, а непривычное дыхание Драко совсем близко якорем держало на поверхности сознания, не давая даже с прикладываемыми усилиями заснуть. Кажется, спустя час Драко тоже не заснул, а только притворялся, чтобы избежать лишние вопросы, потому что тоже чувствовал, что Гермиона не спит. Так и пролежали по разные стороны друг от друга, молчаливые одиночки с роем мыслей. А они кружились и кружились в голове, затягивая тугую петлю на шее с размеренными вдохами и выдохами в пустой тишине.       Когда сквозь сон прорывались чьи-то голоса, а глаза раздражались от искусственного света, стало ясно — наступило утро. Гермиона медленно раскрыла веки, попыталась приподнять голову, но тут же опустила, встречая тупую боль в области шеи. Она повернула голову в бок, все еще не различающая, что тут происходит, и увидела, как ее рука покоится в руке пробуждающего ото сна Малфоя, словно в оберегающем ее мирке. Она высвободила руку из этих объятий, тревожа сон Драко. Он разлепил глаза, и по его виду стало понятно, в какую тягость ему далась эта ночь. Но никто не придал значения случайному соприкосновению — хотя неизвестно, как долго они лежали в такой позе — особого значения, потому что голоса за дверью усиливались и усиливались. Их было много: мужских, женских, встревоженных. Медлить ни в коем случае нельзя.       Красноречиво переглянувшись, невзирая на сковывающую боль в теле, Драко и Гермиона подорвались с места, собирая вещи с пола, поправляя одежду и волосы. А по ту сторону раздавался милейший голосок какой-то встревоженной девушки:       — Мистер Малфой, прошу ответьте, вы там? Я вызвала охрану!       — Мона, все хорошо, не наводи панику, — возвысил он голос, с первых тонов узнав, кто его ищет.       — Слава Мерлину! Они уже здесь, — выдохнула секретарь, по звуку прижавшись к двери.       «Они» — это следящие за порядком в рабочее время авроры, поскольку через секунду после радости секретаря разнеся звук магии, глухой бах в замок, и в кабинет внеслась вся делегация. Двое парней в военной форме и одна девушка с выпученными глазищами окинули кабинет оценивающем взглядом, выискивая что-то угрожающее безопасности, но не наткнувшись ни на что опасное, расслабились, опуская напряженные плечи, палочки в руках и выравнивая дыхания.       — Извините, сэр, вы весь отдел напугали. Вы же всегда приходите раньше меня. На моей памяти опоздание или прогул для вас — катастрофа, вот я на уши всех и подняла, сову отправила к вам домой, а ответа нет, — невпопад объяснилась Мона, рвано дыша. — И вас потеряли, Гермиона. Спрашивали из отдела по работе с маглами.       Малфой скосил испытующий взгляд на мнущуюся на месте Гермиону, которая нарочно проигнорировала его и без сомнений поняла, о ком шла речь. «Выродок», как его за дело окрестил Драко, после рабочего ужина в ресторане потерял тормоза, считая, что теперь-то все двери ее сердца открыты. Но Гермиона не чувствовала ужасного стыда перед Драко за напоминание о коллеге этим утром, поскольку объект ее ненависти с завидной укладкой на светлых волосах и с выразительными глазенками тоже стоял этим утром перед ними, прибив невинный взгляд к Драко, будто бы в выражение неиссякаемой верности. Один-один.       — Подобная ситуация со мной, конечно, впервые, — Малфой важно сложил руки за спиной, включая роль начальника, — но ваша реакция заслуживает похвалы. Больше никакого простоя, действуем по установленному графику.       Он кивнул задержавшимся аврорам, безмолвно командуя им уйти и занять свои посты. А Гермиона не сумела проигнорировать взгляд, каким эта обеспокоенная секретарь сканировала Малфоя, пока он раздавал задачи, а также любопытную пометочку о сове, знающей их адрес квартиры.       — Я вас услышала, сэр, — Мона тоже скоро собралась, проявляя профессионализм. — У вас через полчаса переговоры по бунту в южных лесах. Переносить их не будем?       — Никакие мои личные обстоятельства не стоят выше этого беспредела.       — Хорошо, после переговоров у вас в час встреча со специалистом по бракоразводному процессу.       Девушка оценила атмосферу между Драко и Гермионой, и на всякий случай неуверенно уточнила:       — Сообщить ему, что вы ждете?       — Сообщите, Мона, у нас всё в силе, — вторглась в разговор Гермиона, желая оказаться первой, кто из них двоих проявит твердость. А теснота в горле усилилась.       Но и Малфой нисколько не отстал:       — Мы ждем. Безусловно, мы готовы.       И тишина. Трое человек в кабинете, а добавить больше нечего. Мона учтиво кивнула и спросила:       — Могу я прибраться?       Обернувшись на растаявший торт, Малфой согласился и бросил короткий взгляд на Гермиону, что сложила вещи со стола в сумочку, обулась и сообщила:       — Я не опоздаю. Ровно в час. Не забудь, пожалуйста, кольца.       Властный цокот шпилек и шлейф ягодных духов — все, что от нее осталось. С приходом утра прошлая ночь и разговоры стерлись в труху, будто бы их вычеркнули из памяти. И так всегда, о боже, так было всегда.       Не страшно, когда кровоточит мозоль, страшно, когда кровоточит от порезов на сердце.

***

      Приближаясь к родительскому дому, Гермиона думала лишь о том, что скажет при появлении, какими словами оправдается, и как сообщит внезапную новость. Она выбежала из Министерства и трансгрессировала в укромный лондонский угол, из которого теперь неслась сквозь боль в ноге. Переодеваться, прихорашиваться — бессмысленная трата времени, поэтому какой она была вчера, такой сегодня и предстанет перед родителями.       Небольшой двухэтажный домик из темного кирпича замаячил за поворотом, а около него стояла припаркованная у тротуара машина магловских полицейских. Сердце чувствовало неладное. Гермиона ускорилась.       Она не стучала в дверь, без формальностей внеслась в дом и остановилась сразу в гостиной, увидев, как бледная мама сидела на стуле, позади, уложив руки на ее плечи, ее поддерживал папа, а рядом с обезнадеженными родителями находились двое полицейских — они вносили показания в лист и вели тихую беседу.       Гостиная смолкла, а Гермиона собрала на себе все взгляды: полицейских — безразличные, родителей — выразительные.       — Девочка моя… — надломленным голосом прошептала миссис Грейнджер.       — Что случилось?… — и ее тоже надломился.       А стол ломился от вчерашней еды, но в воздухе витал не аромат блюд, а запах едких лекарств.       — Ты никогда не опаздывала, никогда не забывала… — миссис Грейнджер не сумела выразить ни радости, ни удивления из-за охватившей слабости.       И Гермиона подбежала к матери, опустилась на соседний стул, заключив ее руки в объятия.       — Это все проклятая работа…       — Мы звонили, дочка, — внятно объяснил мистер Грейнджер. — И тебе на мобильный, и связывались с твоим отделом через жетон, который ты оставляла. Утром ответили. Сказали, что ты покидала работу вчера вечером и не появилась сегодня.       — И с Драко тоже не удалось связаться, — добавила миссис Грейнджер, крепко сжимая теперь руки Гермионы. — Мы не могли себе позволить сложить руки и ждать.       — Я должна вам признаться, — ее встревоженный взгляд перекинулся с матери на отца и обратно. — Так сложились обстоятельства, что мы решили… В общем, мы сделали все, что смогли, но у нас не получилось. Мы правда очень сильно пытались… Сегодня в час дня нас…       — Прошу прощения, это пропавшая гражданка? — авторитетный полицейский прервал чистосердечное. — Нам необходима ясность, подкрепление уже на пути к вашему дому.       — Да, это я, — вступилась Гермиона. — Но я не пропала, а застряла на работе в запертом кабинете. Звучит абсурдно, но нас открыли работники только утром, и я сразу примчалась сюда.       Недовольный полицейский смерил присутствующих сосредоточенным взглядом, размышляя, как поступить.       — Радует, что итог истории хороший. Но моей работы от этого меньше не станет. Придется заполнить документы, и вам, гражданка, забрать заявление, — госслужащий обратился к миссис Грейнджер.       И началась волокита с документами, заявлением и письменным отказом. В доме стояла гнетущая атмосфера, все сохраняли вынужденное немногословие. Иногда разбавлял это затишье любопытный напарник полицейского, нескромно интересуясь, а о каких жетонах шла речь и что это за имя такое необычное — Драко? Гермиона отмалчивалась, беспрерывно держа маму за руку, сидя рядом, пока та другой рукой заполняла документы. Она обязательно признается во всем родителям, расскажет, в какой передряге побывала, но позже, когда успокоится сама и успокоит их.       Раз в десять минут взгляд перемещался на настенные часы. Стрелки неслись с необычайной скоростью — вот бы так происходило в нужный момент. Но, увы, близился обед, а там и час дня был неподалеку, и обещание «не опоздать» всячески напоминало Гермионе, что необходимо правильно спланировать время.       Через некоторые минуты раздался стук в дверь, на который полицейский отреагировал незамедлительно, ставя в известность:       — Наше подкрепление.       — Входите, открыто, — громко бросила Гермиона, отнюдь не обращая внимание на окружающую обстановку и не отлипая от родителей.       Голову она все-таки подняла без особого интереса, но потеряла и голос, и буквы разучилась складывать в слова, когда увидела, кто заявился в родительский дом.       — Ты? — только и промямлила Гермиона, не веря, что все взаправду.       Теперь все взгляды собрал он — высокий молодой парень в рваных джинсах и футболке, под стать магловской моде, и с такими же удивленными глазами, ее коллега из отдела по работе с маглами, тот выродок, которого Драко не переваривает на дух.       — Мерлин, ты нас напугала, Гермиона! — его эмоция вырвалась случайно.       — Мерлин? — морща нос, в непонимании переспросил напарник полицейского. — Кто такой Мерлин?       — Дочка, вы знакомы? — спросил мистер Грейнджер, с тревогой в глазах рассматривая незнакомца.       И от вопросов со всех сторон захотелось сжаться, закрыть уши и упасть на пол, но Гермиона вскочила со стула, выставляя руки в стороны.       — Я сейчас все объясню! — заявила она, и голоса поутихли, все ждали. — Это мой коллега по работе, Хьюберт Грин. И я тоже удивлена происходящему. Хью, это мои родители, познакомьтесь.       — Рад встрече, — с уважением сказал он. — Случилась путаница, из-за которой я оказался здесь. Мне бы поговорить с Гермионой, объясниться. Можно?       Он посмотрел на нее с вопросом. Скрипя зубами, Гермиона поднялась и отошла в дальний угол, оставляя родителей заниматься документами под присмотром полицейских. Хью увел ее, приложив руку к ее локтю, но Гермиона ненавидела самовольные прикосновения и вторжение в личное пространство, оттого быстро увернулась, не давая себя тронуть.       — Что происходит? — недружелюбно спросила она, сама не понимая своей агрессии.       — Там переполох в Министерстве, — почти шепотом начал Хью. — Родители с твоим отделом связывались, искали тебя повсюду, слух дошел до нашего отдела, точнее, до меня… А я узнал у коллег, откуда поступал сигнал по следящим чарам в жетоне, и решил сам разобраться, вот и пришел. Все-таки работа с маглами по нашей части.       — Но утром авроры из отдела правопорядка нашли нас в целости и сохранности. Ты у них спрашивал?       — Говорю же, переполох и путаница полнейшие… Видимо, меня уже не было в Министерстве, когда что-то прояснилось… — Хью пробежал лучистым взглядом по ее лицу. — Я рад, что все… Подожди, ты сказала, нашли вас. Кого — вас? Я слышал, что ты и Малфой наконец разводитесь.       Гермиона поджала губы, шумно вздыхая, намереваясь поставить точку в односторонних отношениях с Грином раз и навсегда, но надоедливый напарник полицейского, сам того не подозревая, выбил воздух из ее легких, с кем-то громко заговорив:       — О, вы тот самый Драко? Наслышаны мы о вас, не позавидуем.       Уронив сердце в пятки, Гермиона медленно повернула голову в сторону входной двери. В комнате стоял он.       До Малфоя, казалось, ничего не доходило: ни устремленные взгляды, ни безобидный допрос магла, ни полицейские в доме родителей его жены. Его острый взгляд лезвием прошелся по Хьюберту Грину, и не оставалось сомнений — если бы не торт в руке, упакованный в прозрачную коробку с синей лентой, он бы сжал кулаки и вмазал бы их в стену.       Но после убийства глазами выродка из соседнего отдела, его взгляд переместился на Гермиону, приросшую к полу без возможности выдавить хоть звук — она пребывала в поражении, опять. Опять, черт бы побрал эти случайности.       Этот обмен взглядами продолжался мимолетную секунду, но показалось, что бесконечно долго длилось их общение на расстоянии.       Полицейский хлопнул своего напарника свертком бумаги, заставляя наконец заткнуться и не лезть в чужое дело.       — Мистер и миссис Грейнджер, мое почтение.       Он заговорил: сдержанно, коротко, но до невозможности уверенно. Его обращение имело силу. И сам он держался. Без сомнений, держал лицо, себя в руках и свою речь — это Гермиона знала наверняка. А вот реакцию ее родителей на свой приход он точно не мог предугадать: миссис Грейнджер отпрянула от листа, поставив завершающую точку, и на ее лице пробилась та радость, которую все пытались пробудить.       — Все вместе… Слава Богу, все вместе…       — Я бы хотел, чтоб это прозвучало в другой обстановке, но как есть: с прошедшим днем рождения вас, — произнес Драко.       — О, миссис Грейнджер, у вас был день рождения? — без страха быть заколотым заговорил Хью, отправляя яркую улыбочку. — Мои глубочайшие поздравления.       Драко хлестнул взглядом Грина. Гермионе казалось, что волосы на голове поседели.       — Дружище, и ты здесь? — вдруг смягчился Драко.       И это было страшнее видной злости.       — Малфой, а ты какими судьбами тут, в Лондоне, у родителей Гермионы? — Грин явно хотел поставить того на место.       — Драко Малфой? — удивился напарник главного, округлив глаза. — Твоя мать случайно не любила иностранные фильмы?       — Я принес торт, который Гермиона не успела забрать из нашей квартиры, — Малфой обратился к родителям, показательно игнорируя аж две провокации, прошел к столу и опустил подарок. — Если вы позволите, я бы хотел поговорить с ней наедине.       В глазах миссис Грейнджер возник неподдельный вопрос, который отправился Гермионе, и Драко уловил тонкий смысл их переглядов.       — Какие могут быть вопросы? Болтайте, а я пока заново накрою стол, — нашлась миссис Грейнджер.       Напряжение убавилось, но только не для троицы по несчастью. Начались разговоры между собой, возня с посудой, и теперь никто не мешал закончить беседу. Хмурый, Хью повернулся к заледенелой Гермионе, спрашивая тет-а-тет:       — Вы живете вместе? До сих пор?       А со спины выросла высокая фигура Драко.       — Если ты забыл, она моя жена.       — Бывшая, — отчеканил Грин, не оборачиваясь, и попал в цель, потому что Драко не ответил.       Гермионе впервые захотелось взвыть и сбежать. Теперь переполох добрался и до маленького домишки, и в масштабной путанице ненароком участвовали четыре стороны. И все из-за нее.       — Хью, оставь нас, пожалуйста, — заговорила Гермиона, перебирая пальцы. — Встретимся на работе?       Грин повел губами, выдерживая напряженное молчание, стоя статуей перед ней, хрупкой девчонкой, а затем развернулся, уперся долгим взглядом в ледяные глаза Драко, и молчаливо ушел с гордо поднятой головой, напоследок что-то бросив ее родителям.       Теперь она один на один с ее монстром из той темноты, высасывающим и душу, и выкорчевывающим глухо бьющееся сердце.       — Поговорим?              Как будто чуждо слышать подобное от него после случившегося. Где-то на периферийном фоне доносились голоса:       — Уважаемые, не отведаете моего картофельного пирога? Коронное блюдо по рецепту матери, — лепетала миссис Грейнджер.       — Мы при исполнении, и у нас еще один район до обеда, — отозвался главный полицейский, но Гермиона уже плохо слышала, потому что весь этот любезный разговор остался в другой комнате.       Гермиона и Драко зашли в смежное помещение, которое оказалось детской, ее родной неизменной комнатой с рамочками, грамотами, книгами и поделками. Этот антураж не бросился в глаза — Гермиона закрыла дверь и припала к поверхности, повернувшись лицом к Драко, слыша биение сердца в ушах. Надо бы с чего-то начать, но с чего?       А Драко видел эту неукротимую бурю в ее взгляде и точно знал, о чем спросит в начале:       — Ты им не сказала, да?       Она порывисто выдохнула. Посмотрела щенячьими глазами, которые осуждала в других. Вернее сказать, в другой.       — Я собиралась, но ты видел, как мама была рада твоему приходу? Не знаю, что сподвигло тебя прийти, но если честно, ты очень вовремя поднял ей настроение.       — А что сподвигло прийти твоего дружка? — спросил Драко и сразу себя поправил: — Не думай, это привычка прошлого — злиться, когда около тебя трутся всякие.       — Он выступил добровольцем в поисках. Надеюсь, ты не собираешься убивать его за углом? — Гермиона растянула вялую улыбку через боль в мышцах.       Драко хмыкнул, окидывая оценивающим взглядом комнатку.       — Его убьет твое безразличие. Я все-таки понял, что нет смысла в ревности, если чувствуешь, что человек тебя любит.       Драко посмотрел в тот момент, когда Гермиона потеряла улыбку на лице, смолкнув. Позволила сказанному укорениться в умах, в воздухе, в сердце. И после молчания вдруг сказала:       — Я благодарна тебе за то, что подыграл. Не хотелось бы расстраивать маму в этот день, но и тебя, конечно, задерживать не думала… Если ты понимаешь, к чему я клоню…       — Но я уже здесь.       Она подняла глаза, уловив его намерения.       — Тебе несложно?       — Нисколько. У меня с собой даже кольца.       Нырнув рукой во внутренний карман пиджака, Драко вынул бархатную коробку. И только после всего Гермиона по-настоящему улыбнулась, но углы губ нервно дернулись.       — Ты все-таки забрал, — голос позорно дрогнул.       Драко взял ее ладонь и медленно скользнул кольцом по ее безымянному пальцу, надевая символ их неудавшегося брака, непрерывно глядя во внимательные глаза.       — Ты можешь доверить мне свою жизнь, не то что хранение колец, — в его тоне — ироничная насмешка, небольшое отступление от серьезного разговора, который обоим давался непросто. — Вот так.       Кольцо блеснуло в переливе дневного света. Гермиона засмотрелась, выставив руку, и краем глаза заметила, как второе кольцо тоже заняло свое законное место на его пальце.       — Красиво, — прошептала она, а щеки потеплели.       — А вот так?       Его широкая ладонь соприкоснулась с ее рукой, как единое целое. Теплота их рук перемешалась в этом союзе, и через секунду, когда оба поддались знакомому порыву, пальцы переплелись и соединились в крепкий замок, а кольца просияли холодным платиновым оттенком, переливаясь мелкими драгоценными камнями на ободке. Гермиона сглотнула, приковав взгляд к рукам. Выдавила:       — Как настоящая семья.       — Думаешь, не заметят?       Гермиона помотала головой, а проклятая теснота в горле не отступала.       — У нас отлично получается. Они поверят.       А слова давались тяжело, еще сложнее — представлять, когда это кольцо придется снять из ненадобности.       — А мы сами поверим в нас?       Вопрос, как удар: он заставил Гермиону взметнуть глаза и упереться взглядом в лицо серьезного Драко. А ведь ответить что-то надо.       — Если придерживаться истории, улыбаться… Держаться за руки… Да, и мы поверим… Конечно.       Драко хитро сощурился, раскусив ее лукавство.       — Смотри, я задам тебе этот вопрос еще раз, но после того, как поцелую.       А сердце то неспокойно ударилось об ребра — кажется, оно хотело вырваться, но Гермиона вздернула носик, не забывая уточнить:       — Вообще-то на моих губах…       Что на ее губах, он понял, когда обрушился поцелуем, не давая закончить на полуслове. И был готов ко всему, если его оттолкнут, ударят, поставят на место, но Гермиона на его сладкое покушение прижалась ближе, обвила его шею, и в нетерпении раскрыла губы, чтобы в следующую секунду их сомкнуть — и так по новой. Из раза в раз, пока поцелуй не стал заказным убийством ее внутренних стенаний; пока он не выпотрошил внутренности, которые скручивало постоянно, когда Гермиона ненароком касалась Драко эти месяцы; пока он, наконец, не залечил ту боль от бессилия и расставания.       Оказывается, все это время она до изнеможения скучала по прошлому Драко, не желая мириться с его отрешенной версией, какую она и сама приняла на себя вынуждено. Скучала по тому, на что было способно ее сердце раньше.       Поцелуй неохотно разорвался с характерным звуком, словно в опасение, что их губы больше не встретятся и нужно насладиться моментом, но Драко усмехнулся сквозь сбитое дыхание, ведя большим пальцем около ее нижней губы. Тихо сказал:       — Да, карамельный бальзам на губах.       — Но ты не любишь сладкое.       — Я не люблю сладкое, которое не могу попробовать.       И теперь Гермиона сама взяла его за руку, с легкой улыбкой переплетая пальцы.       — И что мы скажем адвокату в наше оправдание?       — Скажем, что оба поверили в нас. А еще, что наше заявление на развод бесповоротно испорчено, потому что кое-кто им резал торт в порыве голода.       — Но ты сам мне дал ненужную бумажку! — в искреннем удивлении возмутилась Гермиона.       — Именно, потому что, если честно, давно мечтал ее сжечь.