Cicatrix

Вплоть до этого дня её взору ещё ни разу не открывалась нагота его торса. Не то чтобы она нарочно отвергала любую возможность увидеть его тело. Так просто складывалось. То его рубашка, то стëганое одеяло в кровати, то тëмный покров ночи в их спальне — что-нибудь да прятало его кожу от взгляда еë серых взгляд. Оттого и её сильное изумление.       — Доброе утро, — его дыхание коснулось её волос в преддверии поцелуя, что он оставил на её виске. Однако Микаса уже давно проснулась. Переместившись на бок, чтобы встретить его взгляд своим, полным утренней неги. Так они и созерцали друг друга в эти последние мгновения тишины перед началом нового дня. Летняя ночь оставила их спальню душной и жаркой, из-за чего его тело было едва прикрыто одеждой. Жан первым отвёл взгляд. Нежно улыбнувшись напоследок, он развернулся и сел на край кровати. Вот тогда она и увидела. Шрамы. Целая сеть шрамов врезалась в его тело. Бледные безжизненные перемычки на его смуглой коже слабо блестели в солнечном свете. Чем дольше Микаса глядела, тем больше замечала рубцов, что искажали и рвали гладкую плоть. И тем сильнее сжималось её сердце. Её брови сдвинулись к переносице, стоили мучительному осознанию настигнуть её — те шрамы заняли место ран, полученные Жаном в бою. Как сильно они, должно быть, болели тогда. Как сильно кровоточили. Неровный вздох, сорвавшийся с её губ, выдал её, и Жан повернул голову в её сторону. В глубине его светло-карих глаз замерцало смущение, а следом — уязвимость. Он понял, что она увидела. Не в силах более совладать с самой собой, Микаса придвинулась ближе и неуверенно протянула к нему ладонь, замершую в паре сантиметров от его спины. Вымученная улыбка украсила его губы, однако он всё же кивнул в согласии на её прикосновение. Её пальцы принялись блуждать по его горячей мягкой коже, прокладывая извилистый путь вдоль неровных краёв рубцов. С каждым касанием напряжение в его теле росло. Впрочем, Микасе оно казалось напускным. Уж слишком часто замирало его дыхание, и мелкая дрожь пробегала по его спине под её неумелой лаской. В некоторых местах прикосновение Микасы задерживалось. Там, где шрамы распускались самыми яркими и замысловатыми цветами и её разум блуждал в попытке угадать их происхождение.       — Разве у тебя их тоже нет? — Жан тихо усмехнулся, когда в ответ получил её кроткое “нет”. — Можно было догадаться. Аккерманов, похоже, ничто не может ранить.       — Не говори так, — возразила она, обняв его со спины и притянув ближе к себе. Тепло зародилось меж их крепко прижатых тел. Так крепко — Жан чувствовал трепетное биение её сердца на своей коже. Спустя короткое мгновение он отклонился назад и утонул в её объятиях. Взгляд Микасы, тем временем, нашёл очередной рубец. Тонкая лента, рассекающая его плечо. Поддавшись напору навязчивой мысли, она приложилась губами к жемчужной коже. Думы о шрамах, хранивших память о крови и боли, подарили Микасе облегчение. Окончание войны утешило её, заверило, что все сражения остались позади. И все потери тоже — их когтям больше не достичь её и забрать всё, что дорого её сердцу. Хотелось запечатлеть каждый его рубец, оставить оттиск этой карты в своей памяти. Микаса знала, что эти шрамы навсегда останутся на теле Жана — так же, как и её, где-то глубоко в её душе. И всё же она не могла совладать с собственной радостью. С началом мирной жизни ничего отныне их больше не ранит.