Звезда в окне

… и вы не можете не согласиться, что в столь непростой ситуации, когда его величество Карл Оллар постигает азы управления великим государством, Талигу и регенту Алве не обойтись без опоры в виде неизменно верных трону фамилий. И что так укрепит клятву верности правящей династии, если не заключение союзов, столь приятных обеим семействам, не раз доказавшим свою преданность Олларам и Талигу… Почтенная мать семейства Савиньяк подняла взгляд к потолку, словно уберегая глаза от игл издевательски-образцового почерка. Это письмо пришло ранним утром, но Арлетта взялась за него лишь после завтрака и прогулки по саду. Гербы Ноймариненов и Бергмарков, причудливо переплетенные на футляре послания, не оставляли сомнений в том, кто мог быть автором. Женщина, несчастливая в браке, да еще такого знатного рода, могла искать себе нового мужа, а от Урфриды можно было ожидать не только поисков, но и прокладывания дороги к цели. И, судя по тому, что именно Арлетта Савиньяк стала адресатом трех страниц дорогой бумаги, цель почти очевидна. Осталось понять, кто именно. За Малыша женщина не волновалась — вернее, именно в матримониальном смысле госпожа Савиньяк была спокойна. Младший сын Арно находился в том возрасте, когда каждая дочка трактирщика может показаться любовью всей жизни, а каждый танец — свадебным. И, что особенно важно, сам Арно прекрасно это понимал, поэтому в перерывах между войной наслаждался жизнью. Впрочем, это умели все трое сыновей Арлетты — сказалась и горячая южная кровь, и влияние Росио, и военная карьера, которую без мук выбора избрали все трое. Когда ты не принадлежишь себе, отдав свою жизнь и честь Талигу, все, что остается — безудержно любить жизнь в те редкие моменты, когда над тобой не свистят пули и не вспыхивает молнией эфес занесенной шпаги. Каждый из них — и близнецы, и Арно — знали, что любой день может стать последним. Но Малыш был слишком молод и неопытен, да к тому же титул его слишком уж скромен для потенциальной невесты. Дочь герцога, супруга маркграфа, связанная с двумя правителями вряд ли мечтала избрать своим супругом виконта Сэ, выжженного дотла. Конечно, после войны эти земли отстроят заново, изобилие и благоденствие снова коснутся владений семейства Савиньяк. Но Арлетта не была бы урожденной Рафиано, если бы стала отрицать очевидное: амбиции Урфриды Ноймаринен-Бергмарк простираются далеко за пределы Сэ. Значит, кто-то из близнецов. Кто? — Леворукий бы побрал это выспренное отродье, — выругалась вслух Арлетта, борясь с желанием смять письмо и отправить комок бумаги в камин. Госпожа Савиньяк перебирала в памяти лики старших сыновей. На первый взгляд очевидной кандидатурой, которую возжелала Фрида, казался Эмиль. Он не просто любил жизнь, он радовался каждому новому дню как возможности поделиться с миром еще одной крупицей собственного счастья. Пожалуй, именно это вечное неунывание и сделало младшего старшего любимцем женщин и героем девичьих грез. Право, Эмиль мог считаться завидным женихом еще и потому, что дам он любил без драмы — Арлетта вряд ли могла вспомнить хоть одну историю с чьей-то раненой гордостью и разбитым сердцем. Впрочем, ее незнание не говоила ни о чем кроме того, что если Эмиль и шкодничал с женщинами, то аккуратно и тихо. Да, он был бы идеальным кандидатом в мужья для северянки, чей лед растапливал бы с присущим ему азартом. Если бы Эмиль не был обручен с Франческой Скварца. И эту помолвку он не разорвет, даже если Валме решит вздернуться на ветвях гигантского вяза в дальнем углу сада. И дело даже не в союзе с одной из знатнейших семей Фельпа, а в том, что граф Лэкдеми действительно любил свою невесту и не собирался ее никому уступать. Благо, Марсель Валме сам успешно сгладил неловкость при встрече с Эмилем, да и не был он таким идиотом, чтобы бороться за возлюбленную с мужчиной из семьи Савиньяков. Как не был и образцом уныния, который бы захотел с горя болтаться на веревке лишь потому, что прекрасная вдова выбрала другого. Значит, Лионель. Старший старший, глава рода и наследник титула. Проэмперадор Севера и Северо-Запада, маршал, первенец. Бессердечный. Не потому ли Фрида начала свое письмо с верности? Арлетта вновь поднесла к глазам бумагу. …Создатель мне свидетель, я с достоинством несла бремя титула маркграфини, как и бремя жены правителя Горной марки. Лишь Ему ведомо, скольких усилий мне стоило оставаться верной своему долгу и чести, хранить супружескую верность и преданно служить государству. Однако обстоятельства, о которых вы, возможно, уже осведомлены, освобождают меня от обязательству супружеской клятвы, вследствие чего я освобождена и от долга перед родом Бергмарк, с коим отныне не связана семейными узами. Однако как дитя рода Ноймаринен я остаюсь… Брак Урфриды официально расторгнут и, судя по тому, что детали она опускает, дело вовсе не в том, насколько осведомлена госпожа Савиньяк. Эта женщина ранена в самое сердце, но не любовью, а унижением собственной гордости. Ее учили служить — и воспитывали для того, чтобы в прошлом девочка, а ныне дама высшего круга служила семье, роду, стране. Долг, честь, верность, жертвенность… пока не пожертвовали Урфридой ради тепла не только в постели, но и в сердце. Значит, все-таки Лионель. Арлетта Савиньяк никогда бы не стала противиться выбору сыновей, каким бы необъяснимым он не был. Все трое братьев это знали. Потому Эмиль, отдавая свое слово и руку Франческе, не советовался с матерью, а лишь попросил не быть с ней слишком уж строгой поначалу. Потому Арно не спешит жениться: его время еще придет, и он знает, что сможет сделать свой выбор сердцем. И именно потому Ли до сих пор не женат: слишком тяжело его чувство долга, его клятва, его верность и честь. Сперва Талиг, затем род. А места самому графу Савиньяку уже не остается. Впрочем… Лионель научился смеяться над тем, что у него нет сердца, еще в детстве. Арлетте оставалось лишь не опровергать. Мать знала, что рано или поздно его сердце забьется в чьей-то груди. Но если это и впрямь Урфрида… …я бы никогда не стала беспокоить вас подобного рода строками, но обстоятельства вынуждают меня отринуть собственную честь и гордость. Сударыня, я прошу вас о помощи, не имея возможности просить ее у кого бы то ни было еще, не растоптав при этом мою гордость и честь — честь Ноймариненов. Прошу вас не отринуть мою просьбу, но с холодным разумом обдумать ее. Союз семьи Савиньяков и семьи Ноймаринен — это редчайшая возможность объединить сильнейшие дома юга и севера. Повторю свои слова, уже сказанные выше: когда, если не сейчас, его величеству королю Карлу как никогда нужны верные дворяне, всецело преданные трону Олларов? И что, если не союз наших семей, укрепит эту преданность, сделает ее нерушимой и не поддающейся измышлениям и интригам врагов? Госпожа Савиньяк, я имела беседу с его светлостью проэмперадором Севера и Северо-Запада о том, что нелегкое бремя объединения страны после последнего бунта не под силу будет нести в одиночку даже регенту Рокэ Алве. Я предлагаю верность и честь семьи Ноймаринен семье Савиньяк. Залогом этого союза пусть станет моя жизнь и мое сердце. Я пишу вам, бесконечно уважая вас и, в надежде на вашу мудрость, смею ожидать известий, которые станут благом для наших фамилий. Арлетта дала бы голову на отсечение: если такой разговор и был, то уж точно женитьбы Ли он не касался. А значит, северянка хочет подтолкнуть старшего старшего через влияние матери. Умно, если бы матерью Савиньяка была не Арлетта. И Урфрида не могла этого не понимать. Значит, маркграфиня затеяла игру куда сложнее. И цель этой игры — не только Лионель. Перечитав письмо еще раз, женщина скомкала его и бросила в огонь. Считанные мгновения — и шелковистая бумага, унизанная тончайшими росчерками, превратилась в пепел, ничем не отличимый от праха сосновых поленьев. Один рывок шелкового шнурка, показавшийся громом звон колокольчика, глухое царапанье осторожно открываемой двери. — Что угодно госпоже? — молоденькая служанка — былинка, и как только не переломится! — застыла на пороге, спрятав руки под передник. — Найди моего сына. Пусть придет, как только сможет. И подай шадди. Арлетта поднялась из кресла, взяла с подлокотника шаль. Набросив на плечи и по привычке перебирая пальцами тяжелую шелковую кисть, женщина подошла к окну. За стеклом разливалось ослепляющее солнце. Она не знала, сколько времени простояла так. Сейчас графине не хотелось думать ни о чем: слишком мало сведений, слишком много «если». Из полузабытья ее вернул звук открывающейся двери и — следом за ним — грохот сапог по коридору. Ворвавшийся к матери Арно, запыхавшись от бега, едва не сбил служанку, которая несла поднос с шадди. — Мама, что случилось? Арлетта Савиньяк повернулась спиной к окну и плотнее запахнулась в шаль. — Ничего, что требовало бы затаптывания Коры и появления болота из шадди на ковре. — Младший отпрыск потупился, слегка порозовев ушами, и мать улыбнулась. — Кора, спасибо, ты можешь идти. Никого не пускать. Девочка-былинка, сделав неуклюжий книксен, выскочила за дверь. Арлетта спокойно прошла к столу, взяла чашку шадди и пригубила. Нет, с напитком, который варит Росио, его не сравнить — и даже нельзя сравнивать! — Сын мой, я хочу, чтобы ты написал своим братьям.