Ненавистная любовь

Они встретились у старого подъезда, в котором была квартира Юстаса. Шуршал дождь. В этом городе всегда были лишь дожди. И серость. И одиночество. — Ты опоздал, — сказал он. Голос — низкий, как гудение проводов под дождём. Юстас остановился. Дождь стекал по его вискам, капал с подбородка. Он не ответил. Только смотрел. В него. В этот призрак, что вернулся, как собственная тень, от которой не скроешься. — Ты мог бы не приходить, — сказал Вениамин. — Ты знал, что я приду. Они стояли. Вода текла по брусчатке, уходила в решётку канализации, жадно глотавшую всё — грязь, пепел, голоса. Позади, за домом, арка, за которой начинал гнить город. Всё предрешено. Вениамин оттолкнулся от стены. Один шаг. Второй. Нет, он не приближался — возвращался. Как часть, отрезанная и вживлённая обратно. — Ты думал, я исчез? — прошептал он. — Ты думал, что, если не видишь — значит, нет? Юстас сжал челюсти. — Я не хотел, чтобы ты был. — Ты всегда хотел, чтобы я страдал. — Я не хотел ничего. — Врёшь. Ты хотел, чтобы я вернулся. Ты хотел, чтобы я был здесь. Ты хотел, чтобы было так. И в этот момент Веселов коснулся его. Ладонью — по щеке. Холодной, мокрой, но такой знакомой, будто никогда и не уходил. Юстас не отстранился. Он закрыл глаза. Да, всё так, как и должно. Потом — впился в него. Не поцелуй — атака. Губы, зубы, язык, боль. Он прижал Вениамина к стене, словно ещё там, в подвале. Как в первый раз. Как в последний. Вениамин застонал — не от боли, а от облегчения. Он был дома. Вскоре они нырнули в полумрак подъезда, а потом и унылой квартиры Юстаса. Они кусались. Рвали друг у друга одежду. Куртки — на пол. Юстас втолкнул его в спальню. Окна завешены, пол скрипит, стены помнят каждый крик. Секса не было. Была расправа. Было подтверждение. Они не любили. Они существовали друг в друге. Веселов входил в него — жёстко, без прелюдий, с хрипом, с болью. Юстас смеялся. Смеялся сквозь стон. Смеялся, когда его прижали лицом к стене. Смеялся, когда его волосы сжали в кулаке. Когда их ануса Вернадского стекала кровь, что пачкала член. — Давай, — прошептал. — Давай, будто мы снова в подвале. — Заткнись, — выдохнул Веселов. Но не остановился. Они двигались, как два обломка корабля, врезавшихся друг в друга снова и снова. Не ради удовольствия. Не ради близости. А ради того, чтобы почувствовать: ты — настоящий. я — живой. мы — есть. Когда всё закончилось, они лежали на полу. Без слов. Без прикосновений. Только дыхание. И дождь за окном. Через час Юстас встал. — Поедем, — сказал. — Хочу показать тебе кое-что. Веселов курил. Он резко изогнул бровь, взирая на парня ледяными пустыми глазами, но ничего не спросил. Они сели в машину. Тишина. Только шуршание шин по мокрому асфальту. Деревья мелькали за окном, как призраки прошлого. Через сорок минут они сошли на пустынном шоссе и пошли вглубь безлюдной лесополосы. Парни свернули на разбитую грунтовку. Дом стоял в руинах. Крыша провалилась. Окна — как пустые глазницы. Ветер бил в лицо. Земля хлюпала под ногами. Был дождь. И будет снова. Вернадский блекло улыбнулся себе под нос. Жертва и палач. Он был и тем, и другим. Не по выбору — по сущности. Жертва — не потому что страдал, а потому что знал: его сломали. Долго, тихо, ломая. Но он же был и палачом. Потому что, когда пришло время, он не отшатнулся. Он смотрел в глаза и не моргал. Он делал то, что нужно. Потому что он уничтожал когда-то Веселова так, как тот потом уничтожил его. И в этом двуличии — ни оправдания, ни гордости. Только правда. Он не просил быть таким. Но он стал. А ещё он скучал. Не по лицу, не по голосу — по состоянию. По тому, как Вениамин смотрел на него. Без иллюзий. Без жалости. Без любви, прикрытой нежностью. Он смотрел, как на равного. Как на врага. Как на того, кого можно бить, кричать в лицо, топтать гордость. В его грубости была честность, какая бывает только между теми, кто перестал притворяться. Он не говорил: «Ты хороший». Он говорил: «Ты такой же грязный, как я». И в этом была близость. Юстас скучал по этой ненависти. Потому что она была живой. Потому что в ней не было лжи и розовых конфет с сиропом. Потому что когда Вениамин ненавидел его — он, Юстас, существовал. По-настоящему. Не как тень, не как функция, не как орудие. А как человек. Сломанный. Опасный. Настоящий. Он был палачом. Он был жертвой. И он был тем, кто помнил — как это — быть понятым. Даже если взгляд был полон яда. Даже если слово было как удар. Он был виден. И услышан. И это было ближе к любви, чем всё, что было до и после. Юстас остановился у чугунного люка, прикрытого ржавой решёткой. Пахло гнилой листвой. — Смотри, — сказал он. — Там, внизу... Вениамин наклонился. Юстас сделал шаг. Один. Ещё... И с размаху толкнул его в спину. Хруст. Падение. Глухой удар о бетон внизу. — Юстас! — зарычал Вениамин. — Что за... Люк резко захлопнулся. Чугунная крышка — сверху. Щёлкнул замок. Засов — на место. Веселов — в люке. — Почему?! — голос снизу срывался от дикой ярости. — Юстас! Открой! Ах ты мразь! Выблядок! Ты специально меня заманил сюда, падла?! Вернадский стоял и тупо смотрел на люк. На капли начавшегося дождя, стекающие по чугуну. На своё отражение в мокром металле. — Ты не должен был возвращаться, — хрипло прошептал он. — Ты не должен был быть. Открой! Я тебя убью! Потом — бешеный стук по металлу. Юстас стоял. Смотрел на люк. Ни слова. Ни эмоции. Только дождь, сумрак и крики, доносящиеся из-под земли. — Вернадский, я тебе выну кишки! Открывай, сука! Юстас отвернулся и медленно, равнодушно пошёл обратно к автомобилю. — Ты всё равно вернёшься и выпустишь меня! И тогда я убью тебя! Мразь конченная! Но Вернадский никогда не вернулся. А люк так и остался закрытым, припрятанный листвой старого дуба. Как будто его там никогда и не было.