Чужие молитвы

Каждый день он выживал. Возможно, на зло судьбе: своей ли, чужой, но присвоенной не по своей воле, или вообще абсолютно новой. Главное же всё равно, что выживал. Даже не так — жил. Скромно, тяжело, но жил и находил в себе силы не только улыбаться и дышать, наконец, полной грудью, но и по возможности помогать тем, кому было ещё тяжелее. С хромой ногой и лишь одной полноценно двигающейся рукой, в пыльных лохмотьях и с запутанными грязными волосами — в те моменты, когда он видел благодарность в глазах, он улыбался так же широко, как очень и очень часто раньше. И несмотря на всю тяжесть своего нынешнего положения, он неизменно наводил в ветхом храме порядок, пожалуй, теперь чуть лучше понимая Се Ляня и его прежний храм Водяных Каштанов. Прибравшись, он оставлял скромные подношения, возжигал благовония и начинал тихо говорить: как прошёл его день, кому он помог, сколько смог раздобыть еды. Смеялся, представляя, что брат мог бы ответить, если бы и правда слова Ши Цинсюаня могли быть услышаны. Закончив с этим, он поднимался, собирал небольшую авоську, чтобы спуститься к воде. Шёл всегда долго из-за хромой ноги, но делал это с завидным упрямством, не обращая внимания на боль и усталость. Они стали его верными спутниками, так чего зря сетовать. Оказываясь на берегу, он с не меньшей тщательностью, как и в храме, раскладывал скромное кушанье рядом с собой, но не для себя. Усаживался, переводя дух, а после снова начинал говорить. Тихо, никого не беспокоя, но вряд ли бы кто-то удивился общающемуся с морем чудаку, который постоянно рассказывал небылицы о жизни в Небесных Чертогах. С морем он делился менее официально, чем с разрушенной статуей. Больше смеялся, улыбался, шутил. Или мог подолгу молчать, а по окончании тихой паузы извинялся. Эти разговоры каждый раз были пронизаны новой эмоцией, но все они оказывались до того искренними, что обратно для беспокойного сна на холодном полу храма он возвращался с задумчивостью на запачканном лице. Сегодня море встретило его лёгким волнением, а на спине отчётливо ощущался пристальный взгляд. Ши Цинсюань не обернулся за всё время своего тихого монолога, но когда он захотел подняться, заметил, что оставленные рядом угощения пропали. Вода провожала его спокойствием и осторожными барашками пены, оседающими мгновенно растворяющимся на гладких камнях берега кружевом.