Парадокс

Утренние лучи солнца пробирались сквозь плотные шторы, слабо освещая комнату и падая на пухлые румяные лица детей. Только вот одна кровать пустела, аккуратно и бережно заправленная. Где же хозяин кровати? Видимо, это был мальчик лет десяти, что сидел сейчас за тёмным, цвета горького шоколада, столом, тчательно выводя что-то на бумаге, грызя кончик красного карандаша своими ещё молочными зубами. Он хмурил свои маленькие густые бровки, сосредоточенно смотря глазами на лежащий перед ним листок. На бумаге был изображён портрет милой пухлой женщины с большими белыми серьгами в ушах и такими же большими голубыми глазами. Нос картошкой, губы розовые, но очень маленькие; волосы были русые и аккуратно собраны в небольшой пучок. Пусть портрет и был не совсем правдоподобный по отношению к реальным пропорциям лица и был нарисованный детскими, ещё неумелыми руками, но искренне. И было видно, как мальчик вложил частичку души в свой рисунок. У мамы сегодня был день рождения, поэтому мальчик и решил ей нарисовать рисунок, изобразив на нём свою маму. Мама уже не спала, о чём говорили еле доносящийся звон посуды и лёгкий душистый аромат сваренного в турке кофе, и, чтобы мама случайно не зашла в комнату и не увидела приготовленный сыном подарок, мальчик старался не шуметь и сидеть ровно на стуле, боясь лишний раз пошевелиться. – Дима, ты уже не спишь?.. - тихий звонкий голос донёсся за спиной мальчика. Это была маленькая девочка, что, разлепив свои светлые голубые глазки, смотрела на своего старшего брата. Девочка выглядела болезненно худой, хрупкой, словно лепестки фрезии. Её русые волнистые локоны волос падали ей на маленькие плечики. Лучи, что освещали её волосы, пробираясь сквозь плотную ткань, создавали эффект горения их в полумраке. Будто восковая свеча девочка сидела, пока волосы её «пылали» при золотистых лучах солнца. Ещё чуть-чуть и девочка может расплавиться, стекая каплями по белым простыням. – Не сплю, - шёпотом ответил мальчишеский голос, выпуская кончик карандаша из плена зубов, продолжая выводить различные фигуры на бумаге. – А что ты делаешь? – Подарок для мамы И только стоило мальчику повернуть голову, как девочка уже стояла по левую сторону, рассматривая рисунок старшего брата. Голубые глаза, которые ещё несколько секунд назад слипались и держались лишь на добром слове, загорелись, а детские крохотные ладошки потянулись к брату. –Дима, это так красиво! - детскому восторгу не было придела. Малышка обвила ручками шею брата, обнимая его, - Маме обязательно понравится! – Вер, не кричи, а то мама узнает, что мы уже не спим! - и в знак подтверждения оба замолчали, пребывая в тишине комнаты, вслушиваясь в доносящиеся звуки за дверью. Из-за двери было почти ничего не разобрать, что происходит за ней, и спит ли родительница в столь ранний час. Мальчик лишь на такой защитный барьер от посторонних звуков нахмурил бровки и, встав со своего насиженного места, подошёл к деревянному "барьеру" от другого мира. Бледная ладошка потянулась к металлической ручке двери, прикасаясь фалангами. Она была холодной и отдавала этот холод людям, обменивая взамен на обжигающее тепло человека. Это ручка чем-то напоминала любовь матери к детям. Любовь её была холодной и держалась на одних словах. Мама никогда не говорила «доброе утро» или «спокойной ночи», не целовала в щёку или в лоб, не гладила по голове. Её любовь была лишь в сухой улыбке. Да, она говорила своим детям, что любит их, но никак не оправдывала свои слова действиями. Взамен же она получала тепло от своих детей.

Как так?..

Ладонь мальчика полностью легла на холодную металлическую поверхность, прокручивая её по часовой стрелке. Щелчок, скрип петель на двери, и обстановка из мрачной превращается в светлую и яркую. Тускло-зелёные с отливом охристого цвета глаза сразу же застали яркие лучи солнца, что как по команде начали задорно светить в них, заставляя щуриться и ещё сильнее хмурить брови мальчику. Лучи то и дело игрались между собой, переплетаясь и прыгая с одного места на другое, освещая тёплым светом коридор. – Ну? Что там? - любопытный звонкий голосок раздался за спиной. Мальчишка слегка дёрнулся, поворачивая голову в сторону незаметно появившейся рядом сестры. Она стояла позади него, прижимаясь к худой некрепкой спине брата, сжимая в своих маленьких пальчиках его серую футболку. Было видно, что девочка волновалась по поводу подарка и не хотела бы всё испортить своим не сдержанным восторженным криком. – Нормально всё, Вер. Не переживай, - мальчик потрепал ладошкой светлые кудри сестры, снова поворачивая голову на яркие озорные лучи солнца. Добрый и спокойный голос брата успокоил девочку и смёл все переживания из головы. Брат не злится на неё, что ещё нужно для счастья? На лице появилась лёгкая невинная детская улыбка. В коридоре было на удивление тихо, лишь отдалённо в глубине квартиры можно было услышать тиканье настенных часов, висевших где-то между гостиной и кухней. Тишину можно было редко услышать в этой квартире. Здесь царила постоянная суматоха, каждый член семьи был занят своим делом, загорался новой идеей, творил и добивался успехов. А этот день был тихий и спокойный, будто и не было полчаса назад звона посуды и запаха свежего горьковатого кофе, исходящих из кухни. Может, это была лишь яркая вспышка фантазии мальчика из-за волнения, что он не успеет закончить свой подарок? Сейчас мама могла ещё лежать в тёплой, нагретой двумя телами, кровати, сладко потягиваясь и прибывая в прекрасном сне Морфея. А вдруг еле доносящиеся звуки не показались мальчику, и мама на самом деле не спит? От таких мыслей в маленькой шатенистой голове мальчик сжал свои ладони в кулаки, нахмуривая брови снова. Повернул голову в сторону сестры, приложил указательный пальчик к своим губам, чтобы сестра была по тише и по дороге не шумела. А маленькой проворной девочке не надо повторять дважды, она уверенно кивнула головой, готовая выдвигаться в путь на кухню. Шаг, второй, третий... Маленькие румяные фигурки уверенно и осторожно крохотными шажками передвигались до точки назначения. Брат лишь взял свою младшую сестрёнку за руку, чтобы всегда знать, что она находится рядом и не отстаёт ли от него. Шаг, второй, третий... И тиканье часов становилось всё ближе, а доносящиеся звуки из кухни уже не казались плодом разбушевавшейся фантазии в голове мальчика. Из кухни можно уже было услышать спокойный чувственный голос певицы, поющей из магнитофона, и цоканье каблучков о паркет на полу. Малыши поспешили подойти поближе и, выглянув из-за угла, увидели пухлую небольшого роста женщину, кружившуюся в алом платье. На фоне белой плитки, выложенной на стенах кухни, женщина казалось яркой и привлекающей к себе внимание. "I got my red dress on tonight..." (Сегодня на мне моё красное платье). Шаг, поворот... Цоканье каблучков о светлый паркет и изящное платье, порхающее в воздухе. Женщина, прикрыв свои глаза, кружилась, напевая слова песни вместе с певицей. "Dancing' in the dark in the pale moonlight" (Танцую в темноте при бледном лунном свете.) И хоть слова песни не совсем подходили к тому, что за окном уже светило солнце, но женщина, будто не обращая никакого внимания, продолжала крутиться. "Done my hair up real big, beauty queen style" (Уложила волосы в пышную прическу в стиле королевы красоты). Женщина дотронулась до своих светлых волос, собранных в неряшливый пучок на скорую руку. Она ухватила своими пухлыми пальчиками "крабик" и в движении распустила свои волосы, всё так же напевая заученные слова своей любимой песни. "High heels off, I'm feel in' alive" (Сняв высокие каблуки, я чувствую себя живой.) Шаг и ещё один в сторону... Женщина завершает свой танец, глубоко дыша. Она, будто опьянённая песней, была живой и счастливой. Но улыбка её сразу спадает, как только она открывает свои очи и видит любопытно разглядывающих её детей. – Вы чего ещё не спите? Дети вздрогнули от резко сменившейся обстановки в комнате. Мама уже не казалась такой живой и радостной, а наоборот - уставшей и раздражённой. Лишь молчание последовало в ответ на вопрос от матери. Женщина глубоко вздохнула и подошла к стулу, присев на сидушку, обвитую белой кожей. Из магнитофона продолжала петь певица о своей летней грусти. – Впрочем, неважно... Вам стоит уйти обратно к себе в комнату. – Но!.. - хотел было уже возразить мальчик, хмуря свои брови, как мама сразу его перебивает. – Никаких "но", Дмитрий. Сейчас придёт отец... Вы же не хотите попасться ему под горячую руку? И как только слова слетели с пухлых сухих губ женщины, входная дверь резко и громко хлопнула, оповещая всех жителей квартиры, что кто-то пришёл домой. Небольшая секундная заминка, и из коридора донёсся хриплый мужской голос. – Дорогая! Чёрт тебя дери, где ты опять шляешься!? Женщина прикусила нижнюю губу, уже готовая запищать от плохого предчувствия. Она одними губами прошептала "быстро идите в комнату", вскочила с места и, прокашлявшись, милым голоском пролепетала: – Бегу, бегу, милый! Глядя на такую маму, в голове мальчика что-то менялось, перекладывалось, ломалось или появлялось. Он из-за поведения мамы сам неосознанно начал бояться отца. Аккуратно держа за руку сестру, мальчик старался тихо, но быстро отвести их в комнату, а потом, смотря по ситуации, возможно снова придётся пойти на улицу. Утренняя прогулка обрадует сестру? Мама уже о чём-то добродушно лепетала с отцом, мурлыкая ему что-то на ухо. Скорее всего таким образом она пыталась выиграть больше времени для своих детей, чтобы те успели добраться незамеченными до комнаты, пережидая бурю ярости отца там. - Ну-ну, дорогая, что ты приготовила сегодня на завтрак? Отец будто и не помнил о дне рождении своей дорогой и горячо любимой жены, лишь немного скалился в улыбке, разглядывая коридор, будто пришёл не к себе домой. Может, он забывает про свою семью и квартиру, в которой он живёт? Или ищет своими скользкими глазами неких жильцов под названием «дети»? Краем глаза мальчик замечает, как мужчина провёл ладонью по своим угольным волосам с редкой сединой и приобнял жену за талию. Может, сегодня отец в хорошем настроение? – Дима... А с мамой всё будет хорошо? Беспокойства в голосе девочки не было предела. Было видно, как она сильно переживала за маму, сжимая свои крохотные ладошки в кулачки. С глаз у неё уже скатывались хрустальные бусинки из солёной воды, раздражая кожу на лице. – Вер, ну ты чего... Мальчик, закрыв за собой дверь в их комнату, небольшими шажками подошёл к маленькой бледной подрагивающей фигурке в лице своей младшей сестры. В сердце что-то начало щемить и отдавать глухой болью в районе груди, а губы сжались в тонкую полоску, смотря на лицо сестры. Мальчик неуверенно положил свои руки сначала на худенькие плечи, а после обнял девочку, аккуратно прижимая к своей груди. – Не плачь, Вер... Всё с мамой будет в порядке, слышишь?.. Девочка продолжала подрагивать, хватая своими ладошками серую ткань на теле старшего брата, боясь отпустить. Слёзы маленькими капельками скатывались вниз, доходя до круглого подбородка. Они впитывались в ткань футболки на груди, смешиваясь с соплями. Видимо, сестра незаметно для брата высмаркивалась в его футболку, как только в её носу скапливалось очень много соплей. Мальчик на это ничего не говорил, лишь бережно сжимал в объятиях сестру и поглаживал успокаивающе по золотистым локонам, стараясь успокоить девочку в объятиях. Прошло, наверное, минут пятнадцать, прежде чем всхлипы успокоились, а маленькие ладошки на спине перестали так сильно сжимать тонкую ткань. Можно уже заканчивать успокоительную процедуру. И только мальчик уже хотел отстраниться от сестры, как та вцепилась в него мёртвой хваткой, всё больше и больше зажимая в своих объятиях. –Вер, ты че-... – Прошу, Дима, не оставляй меня одну! Я... Мне... Мне одиноко... Побудь со мной, пожалуйста...Хоть ещё немного. –Вер, да куда я денусь?.. Конечно, я останусь рядом. Глаза девочки от услышанного заблестели. Она полностью верила своему брату и хотела ему довериться, зная, что тот не обманет. Но спокойную обстановку, появившуюся несколько минутами раннее, прерывает резкий хлопок и громкий рёв отца на всю квартиру. – Вер, залезай под одеяло. –А ты?.. – А я вслед за тобой. Девочка уверенно кивнула, залезая под белое тёплое одеяло на своей кровати. Мальчик поспешил за сестрой, присаживаясь рядом и приобнимая сестру за плечо. – Давай поиграем в одну игру. – В какую? Девочка заинтересовано захлопала глазами, внимательно слушая брата. – Игра такая... Мы должны будем играть в молчанку, но при этом ты должна будешь закрыть свои уши. – А зачем? – А затем, чтобы злая бабайка тебя не съела. Веря каждому слову брата, девочка мигом закрыла свои уши и не решалась издать ни единого звука, пока игра не закончится. Так и прошло время маленьких деток, что, сидя под одеялом, играли в своеобразную игру, придуманную старшим братом. Девочке вскоре наскучило играть в неё, и она незаметно для себя уснула, ложась на мягкую белую подушку. Старший брат ещё какое-то время сидел рядом и проверял, спит ли сестра, выслушивая громкие хлопки, резкие истошные крики матери, грубый грозный голос отца и звон разбитой посуды. Всё это было страшно до тошноты. И мальчику приходилось выслушивать это на протяжении уже двух месяцев. В какой момент случилось то, что родители начали чаще ссориться, кричать друг на друга, рвя и метая вещами, избивая друг друга? Снова резкий истошный вскрик разносится по всей квартире, заставляя мальчика поёжиться и вновь всматриваться в лицо младшей сестры, убеждаясь, что та всё ещё спит. –Спи крепко, Вер... Я буду охранять твой сон от злых духов и кошмаров. Обещаю, что буду оберегать тебя от того ужаса, что творится у нас дома и наполнять твою жизнь лишь яркими моментами. Положив свою ладошку на горячий лоб сестры, мальчик прислонился своим лбом, говоря тихое: "Аминь".

***

Созвездие Отрезок – Тошнота

Автоспорт – Я не буду спать

Вы когда-нибудь задавали себе вопрос о том, что вам обычно снится? Запоминаете ли вы свои сны? Есть ли в ваших снах определённая черта, без которой они не могут состояться? Любите ли вы спать? Или делаете это вынужденно из-за простого слова "надо"? Все эти вопросы связаны с одним. Со сном. Я в который раз задавал сам себе эти вопросы, прокручивал их в голове и отвечал на них. Это было похоже на игру в психолога. Я сам задавал себе вопросы, сам на них отвечал, сам анализировал и выносил какой-то общий вердикт из всех ответов. И мне становилось тошно. Тошно от всего. От вновь предстоящего перед моими глазами потолка в темноте, от спёртого воздуха в комнате, от пота, что стекал ручьями по моему телу, впитываясь в постельное бельё. Всё это было из раза в раз повторяющимся, без чего не проходила ни одна моя ночь. Мне было тошно. И вот я снова распахиваю свои глаза, по моему телу стекают капельки пота, перед моим взором предстаёт потолок. В комнате темно, душно и невыносимо тихо. Тихо настолько, что становится сразу же тошно. Мозг снова начинает воспроизводить события из моего сна. Сон был одним и тем же, появляющимся из ночи в ночь. Кажется, если кто и спросит о моём сне, то я без запинки перескажу его, не упуская ни единой детали. Я присел на кровати, встряхивая своей головой. Нет, это было невыносимо. Я не могу спать в своей кровати. Не могу спать в этой комнате, зная, что по ту сторону стены находится спальня моих родителей. Сейчас они спят. Или я тешу себя ложными предположениями? Мою голову снова штурмуют мысли. Нет, мне не стоит заполнять свою голову всякой ерундой. Родители должны меня волновать меньше всего. Встав с мокрой постели и поправив задравшуюся футболку на себе, я пошёл в сторону двери, изредка натыкаясь ногами на мелкие игрушки на полу. Сколько раз говорил своей младшей сестре убирать их с пола. И сколько раз она проигнорировала эту просьбу, оставляя эту мелкотню на полу. В один прекрасный момент я всё же на что-нибудь наколюсь ночью и это оставит след на моей ноге в виде шрама. "След в истории", – как гордо проговорила бы Вера, улыбаясь во все свои двадцать шесть зубов. Лишь тяжело выдохнув через нос и дойдя до двери через "минное поле", я остановился, медленно кладя руку на холодный металл. Холодная ручка приятно обжигала мою внутреннюю сторону ладони, но в тоже время мне было тошно от неё. Нахмурив брови, я поскорее повернул её, открывая дверь. Петли на двери издали противный и такой неуместный скрип, что мне сразу же захотелось закрыть дверь обратно и лечь на кровать, пытаясь вновь уснуть. Нет, лучше уж продолжить свой начатый путь, чем возвращаться на такую любимую, но в тоже время и ненавистную для меня кровать. Кровать хранила в себе множество воспоминаний: от ярких детских улыбок до горьких и печальных слёз . Она видела многое и впитала это в пружинистый матрас, в мягкую удобную подушку и в тёплое большое одеяло, защищавшее собой подушку и матрас под собой. Хранила секреты и много не высказанных слов. По моей спине прошёлся табун мурашек. Из коридора тянул холодный воздух. Нет, даже не холодный, а, я бы сказал, морозный и свежий, что полностью отличался от того, что был в комнате. Я вдохнул его полной грудью. Воздух прошёлся по моей слизистой, проходя к трахеи и бронхам и заполняя собой мои лёгкие. Мне было намного лучше, чем до этого. В квартире раздался грохот, резко врезаясь мне в уши. Этот грохот был как черта, что разделяла реальный мир от пустоты, в которой будто находилось моё тело неопределённое количество времени. Я замер. Идти дальше было уже страшно. Неизвестно кто мог из родителей проснуться посреди ночи, решившись прогуляться по ночной квартире. К горлу подступил комок. Было глупо надеяться, что это всего лишь сквозняк или потусторонние силы. В духов я не верю и о существовании чего-то мистического тоже. Для меня это всего лишь сказки, придуманные для слишком доверчивых людей. Более реально было то, что имело тело, и до чего можно было дотронуться. Вот это правда. Ладно, либо шаг вперёд в холодную квартиру, либо шаг назад в душную комнату. Один вариант из двух. Посмотрев во всю ту же кромешную тьму и не увидев в ней высокого тёмного силуэта с немного посидевш... Кашель вырвался из-за рта, разносясь характерным болезненными хрипами, в то же время собой прерывая мои мысли. Горло будто пронизывало множество острых иголок, а на языке чувствовался привкус металла и чего-то другого. Чего-то другого, что имело свойство призрачной упругости для языка и тягучести – мокрота. Я согнулся пополам, схватившись одной рукой за горло, несильно сжимая его. После кашля осталось неприятное ощущение в зоне гланд, что напоминало недавний порыв моего организма выхаркать мокроту. Во мне снова образовалась тошнота. Эта пресловутая тошнота, что приелась ко мне. И стоило бы о ней говорить никак о нарицательное имени, а как о имени собственном. Она уже стала частью меня. Без неё я бы не был собой. Но сейчас меня пугало не то, что Тошнота вернулась ко мне, а то, что мои болезненные хрипы "разрезали" воздух и невидимое полотно тишины в квартире. Они вполне могли разбудить кого-нибудь. Прикрывать рот и стараться как-то заглушить их уже не имело никакого смысла. Оставалось надеяться, что раздирающий мою глотку кашель никого всё же не разбудил. В особенности Веру. Она ребёнок и ей нужен здоровый сон. Она должна была выспаться. Слабость в руках и ногах, что будто стягивала мои мышцы, застала меня уже после того, как я разогнулся из "складочки" в позу "ровного бревна". В глазах на несколько секунд потемнело, а в мозг передалась пульсация от отростков, что было принято называть "руки и ноги". Было ощущение, будто мозг мой тоже ослабел и не представлял из себя ничего, кроме как небольшого сгустка мышц, занимающего мою черепную коробку. "Надо идти дальше и переступить наконец уже этот чёртов порог собственной комнаты" – говорил разум, не обращая внимания на минутную слабость в мышцах. Но тело говорило другое, требуя отдыха. Тело устало. Ему не хватает отдыха по три-четыре часа в сутки. Но голос разума был громче, и как бы тело не пыталось его перекричать, разум делал то, что сам того хотел. Я встал ровно, переступая порог комнаты. Преодолеть этот рубеж оказалось не так быстро по времени, а даже делом затянутым... Но всё же я смог. Моей ступни коснулся холодный линолеум. Медленными шагами, не торопясь, я шёл вперёд, лишь опираясь на свою память. Передо мной была темнота и неизвестность, а в ногах всё ещё присутствовала слабость, что не есть для меня хорошо. Из-за угла виднелся слабый холодный свет, что заставило остановиться меня и поджать пальцы на ногах. Кто-то всё же не спал. Кашель мой был громкий и хриплый, что вполне могло кого-то разбудить, но тогда бы кто-то из них пришёл на звук и дал бы мне уже пизды. Так от чего же этот кто-то пошёл на кухню, но никак не пришёл на мой кашель? Видимо, в этом была другая причина. И я могу предположить, что кто-то, кто находится на кухне, не спит уже давно. Набрав в грудь побольше воздуха, я двинулся вперёд, ожидая увидеть всё возможное, что могло бы там творится.

Rory in early 20s – Subete no mono no owari wa sugu ni yattekuru.7

А свет исходил от небольшой включённой вытяжки над плитой. Форточка была открыта на распашку, впуская внутрь комнаты холодный свежий воздух с улицы. Грязная посуда образовалась в небольшую гору, так и грозясь упасть и разбить пару тарелок с кружками. А в дальнем углу стояла маленькая исхудавшая фигура, нервно копошась в коробке. Так вот откуда шёл холод, и разносился грохот. Всё же я бал рад, что это не отец, а всего лишь... Я сделал пару шагов навстречу, ёжась от холода. Фигура была меньше меня самого. Исхудавшее за несколько лет бледное тело, покрытое царапинами и синяками, стояло сейчас, дрожа от холода, в тонком халатике, что-то ища в коробке, в которой у нас хранились медикаменты. Это была мама. От прежней мамы, которой я её помню пять лет назад, не осталось и следа. Пухлой изящной женщины, что любила танцевать на кухне под музыку, исходящую из магнитофона, больше не было. Вместо неё была бледная худая с синяками, которые она старательно замазывала тоналкой днём, напуганная и нервная женщина. Волосы её были грязные и отливались на свету жирным блеском, а под глазами были синяки, только уже не от побоев, а от мучившей её бессонницы. Я положил аккуратно свою ладонь ей на тощее плечо, несильно постучав указательным пальцем по нему. Мама вздрогнула, начиная дрожать ещё сильнее. Видимо, подумала что это отец. Он её довёл достаточно за пять лет, что она боится лишний раз вздохнуть или сказать хоть слово. Она лишь медленно повернула в мою сторону голову, приподнимая взгляд на лицо, нервно сглатывая. К её счастью, это был я. Она выдохнула, приподнимая уголки рта в кривой улыбке. Да, отец довёл её за пять лет так, что мне кажется, будто предо мной стоит совсем другая женщина. – Сынок, а ты чего... Не спишь?.. Голос был настолько тихий и хриплый, что маму было трудно расслышать. Она будто боялась того, что нас мог услышать он, и лишний раз не смела повышать голос хоть на один тон выше. Я поджал губы, смотря в печальные глаза мамы, что с теплотой смотрела на меня, подняв руку и потянувшись к моему лицу. Я отшатнулся, сделав шаг назад. Мама после моего движения замерла, несколько секунд смотря на меня с не пониманием в глазах. Она, видимо, не понимала почему я отшатнулся от её руки, но вскоре отпустила поднятую руку и посмотрела в белую плитку под ногами, расколотую и местами потрескавшуюся. – Прости, сынок... Тебе, наверно, противно от такой старухи как я... Мама сжалась, кладя свои ладони на плечи, обнимая себя руками. Влага начала скапливаться у неё в глазах, а тело пробирала мелкая дрожь, только уже не от одного холода, царившего на кухне, а и от горьких слёз, что скатывались не спеша по её бледному, как полотно, лицу. Она медленно опускалась ниже к полу, пока полностью не села на холодную плитку, начиная судорожно всхлипывать. Я стоял, не зная, что делать. Мои ладони от бессилия сжимались и разжимались в кулак, а взгляд был прикован к фигуре мамы. – Прости, сынок... Что тебе приходится видеть весь этот ужас в течение нескольких лет... Мама сидела и всхлипывала, говоря с небольшими паузами. Она то ли хотела, чтобы я её пожелел , то ли хотела вызвать к себе чувство сострадания? – Я... Я правда разведусь совсем скоро с твоим отцом, и всё будет как прежде... Я найду себе хорошую работу и буду обеспечивать тебя и Веру в достатке... Уже который раз подряд обещала мне моя мама. И уже который раз она мне нагло врала в лицо, продолжая терпеть побои от отца и есть успокоительные по ночам. Она замазывала синяки на теле тональным кремом, фальшиво улыбалась нам с Верой по утрам и продолжала говорить, что всё хорошо, и завтра будет намного лучше. Ни о каком завтре и речи не шло. Каждый день был как один, повторяющийся из раза в раз, меняя только название дней недели, а мама всё надеялась на светлое будущее. Её слова были пусты и не имели никакого веса для меня. Она давно истратила доверие к себе, умея разбрасываться только пустыми обещаниями. К горлу снова подступила Тошнота. Мне было тошно смотреть на такую мать, что слёзно извинялась за себя и отца, что чуть ли не подползла ко мне в притык, обнимая мою ногу. От всей этой ситуации было тошно. Я сделал пару шагов назад, выбираясь из плена рук женщины, что сидела, мёрзла на полу, а щёки и глаза её уже покраснели от слёз, смутно видневшихся при таком освещении. Мать сгорбилась, дрожащими руками крепче обнимая себя и тихо всхлипывая, продолжала как мантру говорить мне извинения. – Хватит. Хватит реветь. Голос мой был хриплым и тихим, от чего я сам сначала не понял, что это сказал я. Мама будто и не услышала меня, продолжая говорить пустые извинения. Всё, хватит. Мне противно смотреть на всю эту ситуацию. Я ведь всего лишь пришёл сюда, на кухню, чтобы убедиться в том, кто в ней находится, а не смотреть на плачущую мать. Мне было всё равно на мою бесчувственность по отношению к маме. Она позволила саму себя довести до такого состояния и продолжала жить с садистом, убегая к соседке, прячась у неё от мужа. Она сама решила выбрать такую судьбу. Нет, я её не виню. Агрессия и злоба ведь проявлялась только со стороны отца, а мать, как влюблённая дура, терпит и продолжает на это закрывать глаза. Отец - главная проблема в нашей семье. Я, шмыгнув носом, обошёл маму, подходя к окну. Маму лучше не оставлять мёрзнуть, а то отец даже не посмотрит, что она болеет и будет вдвойне кричать на неё за то, что она - расходник его денег. В душе́ мне было жаль маму. Хотя есть ли вообще у нас душа? Она ведь не осязаемая и её нельзя увидеть или потрогать. Так можно ли говорить, что раз у нас нет души, то мне и не жаль маму? Я закрыл форточку, поворачиваясь лицом к маме, что продолжала плакать, сидя на холодном кафеле. Надо её поднять, а то простудит себе что-нибудь ещё не дай Бог. Пару шагов вперёд, я беру маму за локоть и поднимаю её, ставя на ноги. Она пошатывается, и захлёбывается в слезах, и ничего не видит вокруг себя. Она будто была не здесь: не в этой комнате, не рядом со мной -, а просто в каком-то пространстве и продолжала дотошно извиняться, что хотелось прекратить это и никогда больше не слышать слово "извини" или похожих слов. Я усадил маму на стул, беря лежавший непонятно почему на столе плед. Взяв его и расправив, я укрыл им маму, отходя к навесным шкафам и открывая одну из дверц. Там лежали кружки и стаканы, и, взяв кружку в руки, я налил в неё холодной воды из-под крана, подходя и ставя кружку перед мамой на деревянную поверхность стола. – Аккуратней пей. Вода холодная. Мама, видимо, опомнившись, сквозь всхлипы и рваные вздохи тихо поблагодарила меня, беря дрожащими руками белую кружку. В этой комнате было всё белым. От потолка до пола. Кухонный гарнитур, небольшой прямоугольный стол, деревянные исцарапанные стулья, посуда, маленький холодильник, микроволновка... Всё было белым. Я не любил кухню. Она выглядела как палата в психиатрической больнице, и лишь решётки на окне не хватала для полного дополнения. Но я ведь не в психушке? Правда же? –Ладно, я пойду, пожалуй... Ища, видимо, предлог, чтобы поскорее смотаться из кухни, иначе я не вижу больше причины такого сильного желания у меня уйти из белой комнаты, я развернулся, решив, что дальше мама сама разберётся с таблетками, со своими мыслями и, пожалуй, со всей своей жизнью. Сжав ладони, я аккуратно пошагал до комнаты обратно, остановившись лишь посреди коридора, чтобы задрать голову вверх и посмотреть на настенные часы. И что же в темноте я решил увидеть? Вряд ли я смогу разглядеть стрелки часов, которые в темноте постоянно сливались со всеми часами, но попытать надежду всё же стоило. Я щурил глаза, отчаянно надеясь что-то разглядеть и... О, вот чудо! Какие-то очертание стрелок всё же я разглядел, но цифры я до сих пор не вижу. Можно догадаться по расположению стрелок сколько примерно сейчас времени. Маленькая на пяти, а большая на шести... Половина шестого?.. Устав пародировать людей азиатов с узкими сощуринными глазами, я пошёл дальше в сторону комнаты, надеясь не наступить в самой комнате на мелкие игрушки на полу... Удивительно, но до комнаты я добрался быстрее, чем когда добирался до кухни... Но не суть важна, главное, что добрался в целости и сохранности. Теперь же меня ждёт испытание с прохождением "минного поля" с главным сценаристом и декаратором – моей сестрой. Она, наверное, перед тем как лечь спать, специально сделала его, чтобы ни одна живая душа не добралась до её кровати. Ничего, я доберусь. Всё же её придётся скоро будить... Аккуратный прыжок в сторону, и я приземляюсь на носок, вставая в позе "ласточка". В тишине слышится хруст. А вот хруст чего? Делаем ставки, господа. Ставлю на то, что это скорее всего была моя кость... Широкий шаг второй ногой, чуть ли не сажусь на шпагат. Ладно, тут я преувеличиваю. Если бы я почти сел на шпагат, то мои мышцы на ногах бы разорвались к чертям собачьим, а из ноги уже виднелась бы торчащая кость. Моя растяжка не предполагала таких выкидонов с моей стороны. В любом случае я преодолел хард режим от моей сестры, явно, видимо, надеявшаяся, что я к ней и в жизни утром не подойду. Не тут-то было, моя дорогая. Я кладу свою ладонь аккуратно ей на плечо, тармаша несильно, в попытках разбудить спящую красавицу, что готова была дрыхнуть вечным сном. До ушей моих доносится недовольное мычание, а после она поворачивается на другой бок, высовывая одну ногу из-под одеяла. Это был протест школе? В таком случае я его поддерживаю, но всё же мне придётся разбудить мою сестру и начать с ней собираться. Та ещё какое-то время ворочалась в постели, передавая мне языком жестов (который по всей видимости вышел на новый уровень, иначе она посылала скрытое послание, взаимодействуя всем своим телом), а после резко приподнялась в постели, разворачиваясь ко мне лицом.

the morph, mklv – good morning

– С добрым утром. Будешь завтракать? Не то чтобы я этим интересовался, просто спрашивал ради приличия, зная заранее ответ на свой вопрос. Послышалось урчание желудка в тишине. Вера приподнялась на кровати, свесила короткие ножки и посмотрела бодрым и светлым взглядом на меня. Она подскочила на ноги и резво обняла меня, несильно сжимая худыми ручками. – И тебя с добрым утром, Дим! А что у нас на завтрак сегодня? – голубые ясные глаза устремились на меня, внимательно рассматривая моё лицо. И тут мне стало слегка стыдно перед этим маленьким существом с энергией хоть отбавляй, которая всегда была яркая, как звезда. Я не знал, что ей можно было бы ответить, поэтому сделал слегка загадочное лицо и приподнял уголки губ. – А вот если сейчас быстро умоешься и оденешься, то может быть и открою тебе этот секрет. Эффект моих слов не заставил себя долго ждать. Руки сразу отцепились от меня, моторчик внутри моей сестры завёлся и, кинув быстрое "Я не заставлю тебя долго ждать, братик!", помчалась вон из комнаты, лишь неизвестным для меня образом не наступая на разбросанные игрушки на полу. Я устало улыбнулся вслед исчезнувшей фигуре Веры. По моей груди разлилось тепло, лёгкие будто бы наполнились воздухом, что-то тяжёлое перестало сдавливать мне грудь, а Тошнота и вовсе куда-то пропала, не оставляя после себя и намёка на своё ранее присутствие. Ещё ничто так не приводило в моё сердце радость, как короткие разговоры с сестрой, её улыбка на детском лице, и её радость, и желание жить дальше, миновав страшные и печальные дни. Её энергия как-то передавалась мне, оставляя уверенность в новый день.

Ещё один новый день.

***

Flatsound –a glimpse of heaven, or wherever you are

– Тебе не холодно? – бросив на сестру взгляд, я бегло осматривал, была ли она одета по погоде. – Братик, не переживай, я одела колготки и манишку, как ты и просил. – А... – И варежки тоже! – достав из карманов пару белых меховых варежек, она быстро натянула их себе на руки, смотря мне в глаза. Облегчённо вздохнув, я приподнял уголки губ, прикрывая на секунду глаза. Повода для беспокойства у меня нет, и я могу быть полностью уверен, что сестру где-нибудь не продует, или она не схватит где-то по дороге ОРВИ. Всё же торчать на улице нам стоило ещё около часа. Мы только что с ней вышли из подъезда, стоя под козырьком. Вера то и дело глядела по сторонам, видимо, примечая что-то изменившееся за ночь во дворе, и какое её было бы разочарование, если бы не только машина соседа дяди Вити, что вчера уезжал и пропал на весь день в автосервисе. Напротив подъезда была припаркована семёрка, перекрашенная из чистого белого в малиновый цвет, что так выделялась на фоне белого, местами жёлтого снега. М-да и спрашивается, дядь Вить, вам так в жизни перемен захотелось, что вы свою зарплату на покраску машины въебали? Ладно хоть не в цвета "вырви глаз" перекрасил, а то бы я уж подумал, что дядю Витю пубертат настиг в его то сорок пять лет. – Ну, куда пойдём? – решившись уже не морозиться, стоя у подъезда, глянул я в сторону Верки, что так же не отрывала свои голубые глазёнки от семёрки. Уж очень отличалась она от серого мира, который окружал нас со всех сторон. Тошнота невольно подступила к моему горлу. – На площадку! – радостно воскликнула та, переводя глаза с машины на меня. Её лицо сверкало, а детская радостная улыбка растягивалась в предвкушении, ожидая встречи с любимыми качелями и горками. Что ж, как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не расстраивалось. Сделав слегка задумчивое лицо, будто бы я упорно размысливал над её словами, я всё же прикрыл глаза и молча кивнул, слыша радостный крик от сестры. – Но перед началом нам стоит поесть, – услышав короткое "хорошо", я взял её за руку, направляясь в сторону круглосуточного магазина, что был в пару метрах от дома. – Дим... Я остановился, поворачиваясь лицом к сестре, что слегка поникла. Её детское румяное личико не выражало больше былой радости и предвкушения прогулки перед школой на площадке. Она была чем-то встревожена и боялась спросить меня о том, что её беспокоило на данный момент. Смотря на неё, сердце сжалось, а на груди снова образовался камень, сдавливая мышцы и заставляя напрягаться. – А с мамой всё хорошо?.. Что-то упало у меня вниз с грохотом внутри. Мне стало в какой-то момент стыдно перед Верой. И больше это было не из-за вопроса, что она мне задала, а скорее из-за ответа, что я ей дам, который был всегда заранее придуман. Да, я знал, что состояние матери не укроется от внимательных детских глаз, что всегда подмечали изменения в родительской фигуре. Но когда Вера задавала этот вопрос, я всегда отмазывался и говорил одно и то же "Она просто устала". И можно сказать, что я вовсе не вру Вере, а говорю правду, ведь состояние мамы так и кричит, что она устала от этой жизни и была бы не против лечь в деревянный гроб, засыпая вечным сном под толщей земли. Такое я, конечно, не стану говорить сестре, а лишь снова солгу , переводя тему в другое русло. – Она устала, – к горлу подступила Тошнота. Вера не стала больше ни о чём меня расспрашивать, молча проглатывая ложь, которой я её кормил каждый день.

Ещё не пришло время, когда я смогу спокойно рассказать ей обо всём, о чём старался умолчать.

Мы продолжили идти вперёд, не решаясь заговорить друг с другом. Наверное, оно было и к лучшему. Меня до сих пор продолжала душить подкатившая к горлу Тошнота, что снова дала о себе знать. Стоило отвлечься. Взглянув по сторонам, по дороге я не встретил ни одного человека. Заснеженные улицы были пусты, по дороге проезжали редкие машины. Фонари и вывески магазинов освещали улицу, а из некоторых окон в ранее утро уже горел свет. Это то самое время суток, когда ты можешь уверенно сказать, что город мёртв. Вдыхаешь воздух, лёгкие опаляет морозом, и мозг будто бы проясняется, переставая тревожиться по всяким мелочам. То самое состояние, которое ты можешь почувствовать только зимой. Завидев вывеску с горящим ярко-красным словом "Продукты", я добрёл до неё с сестрой, приостановившись около лестницы. Вера на меня с одной досели ей известной детской тревогой взглянула на меня, вставая рядом со мной, поджимая розоватые потрескавшиеся губки от мороза на улице. Насколько же дети чувствительные по отношению к близким и дорогим им людям, что могут почувствовать и понять внутреннее состояние человека. Стало немного неловко от того, что Вера смогла перенять состояние, в котором сейчас находился я, стараясь тщательно его ей не показывать. Тут была моя оплошность... Я дал слабину, обнажая на долю секунды перед младшой сестрой своё сердце. Оперевшись спиной об холодные железные перила, Вера тихо прошептала: –Дим, а тебе... Самому не холодно? Лёгкие болезненно сжало. – Нет, с чего ты взяла... – А с того, что ты всегда так легко одет, в то время как меня укутываешь всю, чтобы я не замёрзла. Сердце сжималось. Сжималось от осознания поставленного передо мной факта. Тут нельзя было уже никак отвертеться, солгав о том, что мне вовсе не холодно. Я поджал пересохшие губы, нервно их облизывая. Прокашлялся, после чего спокойно и будничным тоном ответил: – Мне нехолодно. На языке чувствовалась желчь. Снова врал не только сестре, но и самому себе, стараясь поверить своим словам. Насколько же мне было противно от собственного вранья и того, что я не мог показать слабость перед Верой. Только не перед ней. Она не должна видеть в старшем брате тряпку и размазню, который старается быть сильным, чтобы уберечь её от невзгод. Я стараюсь её защитить лишь от проблем в семье и ссор родителей. Лишь бы эта звёздочка не погасла в серой тьме. От потока мысленного штурма моей головы меня прервала меховая варежка, что схватилась несильно за мою ладонь. Вера смотрела на меня немного печально и с детской жалостью, будто увидела кота, что мёрз на улице и смирился с тем, что умрёт от переохлаждения. Она улыбнулась мне и, отпустив ненадолго мою руку, сняла с себя варежки, протягивая их мне. – Они тебе нужнее. И поднялась вверх по лестнице, открывая дверь в круглосуточный магазин, звеня колокольчиком, висевшим на двери. По груди разлилось тепло, но Тошнота всё сжимала моё горло, отойдя на второй план. Вера меня поняла, заметив своим внимательным взглядом то, что я ещё не готов рассказать ей всю ту правду, что таил внутри себя уже не первый год. Она была готова ждать. Вер, обещаю, что станешь ты чуть постарше и я постараюсь открыть тебе все шкафы со скелетами, которые имелись у нашей семьи. – Дим, ну ты идёшь? Вера стояла, держа дверь на распашку, впуская внутрь холодный воздух с улицы. Ну и представляю же я, как на неё в этот момент укоризненно смотрела продавщица, стоя за кассой. Оттолкнувшись от перил, я встал на ступеньку, поднимаясь вверх, чтобы встать ненадолго рядом с сестрой, щёлкнуть её по носу и зайти в круглосуточный, дожидаясь пока Вера хвостиком пойдёт за мной.

Продолжение следует...