Солнце

Он всегда приходит именно в те ночи, когда Астарион почти что счастлив. Амелия засыпает рядом, и её тёплое дыхание щекочет шею. Камни под спальником не так остро врезаются в позвоночник, уставшие за дневной переход мышцы прекращают ныть, проклятая псина снаружи умолкает, распугав воем всех волков, а лунный свет милостиво избегает щелей полога, оставляя в знакомой, родной тьме. Веки смыкаются против воли, обманутые ложным чувством безопасности. — С нетерпением жду каждой нашей встречи, мой дорогой Астарион. Пальцы Касадора поднимают подбородок с наигранной отеческой заботой, и у Астариона не получается оторваться от хищного взгляда. Хозяин щурится в ведомом только ему удовольствии. Астарион цинично заключает, что так он похож на избалованного домашнего кота, требующего положенное угощение. Так и есть. Астариону это известно. Животный страх перед Зарром вновь сковывает всё тело. До ненависти к себе, до тошноты. Страх пробуждает те самые мысли, от которых днём противно. И хозяин повторяет их слово в слово, придавая предательству сладкий вкус мёда. — Я не буду на тебя сердиться, если ты вернёшься не с пустыми руками. Искорка мерзкой пёсьей радости проскальзывает в сознании. Уголок рта дёргается, сдерживая улыбку. Астарион давит её, давит каждое ощущение, вызванное присутствием повелителя вампиров. А потом хозяин давит его, точно забравшегося под сапог мышонка. Астарион просыпается с застрявшим в горле криком, не сразу отличая реальность от кошмара. — Ещё рано, — сонно шепчет Амелия, и своя личинка, нащупав связь, ударяет в голову тройной дозой успокоительного. — Дай поспать. — Душечка, ну зачем тебе скучный сон, когда рядом есть я? — нагло щебечет вампир. Она со вздохом отворачивается, но обнажённые ягодицы игриво прижимаются к его бедру. Руку протяни — и под пальцами вспыхнет гладкая юная кожа, вздрогнет от мимолётного поцелуя в нежную шею. Дольше — нельзя. Когда прикасаешься к ней губами, то чувствуешь тугую, полную крови жилку, и невыразимо хочется в предвкушении провести вдоль неё языком, ускоряя биение, а потом вгрызться жадно и быстро, как голодное животное. Амелия запрещает пить без дозволения. Она везде полна крови, и ему везде хочется укусить её. Вместо укусов он оставляет поцелуи — на острых плечах и ключицах, прелестных маленьких грудках, животе и узких бёдрах, покрытом тёмными завитками лобке и розовом бугорке ещё ниже; Амелия с благодарностью принимает их, одаривая самыми сладкими на свете стонами. Астариону достаточно осознания, что ему — можно. Трогать её, целовать, играть с ней пальцами и заниматься настоящей любовью. Так, как они хотят. Так, как хочет он. Отныне его добыча не принадлежит Касадору. Астарион смотрит на неё в лучах дневного света и с унынием признаёт, что, как бы он ни был хорош, Амелия не подходит ему. Он не подходит Амелии. Их маленькая игра — в неотразимого вампира и наивную еду — затягивается. Но Амелия — восхитительный лучик, к которому хочется льнуть, быть сильнее, смертоноснее… надёжнее. Чтобы соответствовать и не выглядеть капризным придурком на её сияющем фоне. Амелия тянет всю их разношёрстную кодлу наверх, точно солнышко — упрямые, застрявшие в земле ростки. Даже гитьянки со временем стала похожа (ха-ха!) на человека. Страшнее волшебницы никто из них ещё не встречал. Но чем ближе они к Вратам, тем чаще Астариона посещает Касадор, подрывая весь поднятый ею дух. Следующей ночью ему является Амелия в белой шёлковой сорочке. Босая, с распущенными волосами, она словно поднята из постели. Стоящий за её спиной Касадор оголяет её шею, убирая густые смоляные локоны, и Амелия в его руках податлива, как кукла. Хорошенькая красивая куколка, владеть которой уместнее лорду вампиров, а не отродью. Блаженная улыбка застывает на её полных алых губах, когда Зарр так же, будто издеваясь, оставляет поверх жилки терпкий поцелуй. Непозволительно долгий. — Она бы стала тебе хорошей сестрой, не так ли? — мурлычет Касадор, и картина собственной клетки вспыхивает перед глазами так ярко, что Астарион невольно ранит ладони ногтями. — Или… матерью? Другая картина должна дарить облегчение. Амелии подходит рубиновый гребень в волосах и чёрная парча. Она достойна лучших вин, самых красивых рабов. Да… И её ласковая рука будет утешать его после немилосердного кнута хозяина. Всегда. Вечность. Астарион ненавидит, когда сломленный разум заставляет его думать об этом. Если что он и может сделать для обоих — не позволить Амелии быть мёртвой, как они. Не дать испепеляющему солнцу пропасть из её медовых глаз. Ведь если она мертва, то он в десять раз мертвее, чем был. — Знаешь, что больнее и прекраснее всех твоих пыток, — Астарион разводит руки, исполняя глумливо элегантный реверанс, — повелитель? То, чего твоя гнилая проклятая душа никогда не испытает. Он просыпается за мгновение до того, как разъярённый Касадор сворачивает ей шею. — Ещё рано, — усталым менторским тоном повторяет Амелия из утра в утро, всё надеясь перевести его на «дневной» режим. Астарион подолгу не может забыться ночами и просыпается ради её осязаемости и тепла. А потом мученически плетётся за отрядом, всё порываясь кинуть огрызком яблока в палящее солнце, чтобы оно наконец погасло. Для вида, конечно. Ему нравится солнце. — Знаешь, что я вдруг вспомнил? — воркует Астарион, зарываясь носом в её чудесные растрёпанные прядки. — Что заказал у одного кузнеца во Вратах кинжальчик подлиннее. Так что устраивай свой цирк психопатов на постой, а я схожу его проведать. — Я с тобой, — Амелия моргает, и солнце в глазах опаляет, лишившись безмятежной утренней дымки. Астарион хихикает, с озорством прикусывая её мягкие приоткрытые губы. Ладони саднят от объятий, в которые Амелия вовлекает, но за грудиной саднит сильнее, словно его несчастное покойничье сердце выскребли только вчера. — В другой раз, цветочек.