Потерянный ребëнок

***

— Ребят, мы — звёзды! — влетает на кухню довольный Феликс. — Клип зашёл на «ура»! — Мы его только пять минут назад выгрузили, — удивляется Чан. — Ты недооцениваешь наших стей, — фыркает Джисон. — Там серьёзно уже тысячи просмотров. Я считаю, это успех. Чонин, краем уха слушая болтовню друзей, лезет на их канал чисто ради интереса — сам клип он уже видел. И даже не словил чувство испанского стыда, потому что в этот раз в крупные планы он почти не попал. Так что теперь вполне можно посмотреть ещё раз, оценивая общую картинку, свет и спецэффекты. На кухне начинает греметь посудой дежурный Чанбин, и Чонин уходит в свою комнату. Он пару раз пересматривает их работу, остаётся вполне довольным и, уже закрывая вкладку, обращает внимание на комментарии. Их количество почти пугает, и Чонину до сих пор не верится, что люди настолько их любят, что готовы бросить все свои дела и пойти смотреть какое-то видео. Комментарии действительно в основном положительные, и Чонин правда радуется за Хёнджина, Феликса и Минхо, которыми восхищаются больше всего. И всё идёт просто отлично, пока он не находит комментарий про себя: «Видимо, макнэ вообще не справляется, у декораций больше экранного времени, чем у него». Чонин жалобно морщится, но по одному замечанию делать выводы глупо, и он лезет в ответы. И почти сразу об этом жалеет. «В последнее время часто так». «Кажется, его скоро отправят вслед за Уджином». «И правильно, зачем хорошей группе балласт». «Да, он же вообще никакой». «И со времён трейни ничему не научился». «Короче да, скатертью ему дорога». На втором десятке комментариев Чонин не выдерживает и откидывает телефон. Про свою неумелость он всё прекрасно знает и сам — он действительно не лучший в группе примерно ни в чём — ни в танцах, ни в вокале, ни в рэпе, ни в написании песен. Но теперь он начинает всерьёз бояться, что это может грозить ему вылетом из группы, и удивляется, почему не думал об этом раньше. Ведь про перфекционизм Чана и его преданность «Stray kids» знают все, и Чонин уверен, что тот пойдёт на всё, чтобы они добились успеха. И выгон не перспективного участника при этом выглядит чуть ли не самым простым вариантом. Неизвестность пугает, но Чана напрямую спрашивать страшно. Поэтому он решает зайти издалека и находит на кухне Чанбина. — Как думаешь, кто меньше всех изменился со времён трейни? — спрашивает он, в последний момент решив, что спрашивать про самого отстающего будет не очень корректно. — Сложно сказать, — пожимает Чанбин плечом, не отрываясь от мытья посуды, — наверное, ты. Что за соцопрос? — Неважно, — Чонин быстро ретируется с кухни, чувствуя, как внутри поднимается нехорошее предчувствие беды. В соседней комнате Феликс с Хёнджином рубятся в приставку, и Чонин знает, что с ними будет чувствовать себя третьим лишним. Чан с Джисоном работают над музыкой, а Минхо с Сынмином уехали за продуктами. Как-то вдруг оказывается, что в их большой компании ему просто некуда себя деть, и это пугает. Он вспоминает, как во времена трейни рядом с ним постоянно были Минхо и Чан — чтобы помочь буквально со всем и исправить каждый недочёт, и это было лучшим доказательством того, что они боятся его выгона, и что он им правда важен и нужен. Поэтому вечером он старательно косячит на отработке танца, так, что даже самому становится стыдно. Но Чан только разочарованно поджимает губы и сообщает, что они не укладываются в график. А Минхо хлопает его по плечу, спрашивает устало: — Ты каких ворон сегодня считаешь? И, не дожидаясь ответа, уходит объяснять какие-то движения Джисону. И это бьёт сильнее, чем самый жёсткий выговор. За ужином все ведут себя тише обычного и Чонина не трогают — не лезут обниматься, не треплют по голове и не тычут пальцами в рёбра, и раньше он был бы этому только рад. Теперь это всё воспринимается новым доказательством очевидного. Тем более что на привычно ластящегося ко всем подряд Феликса это игнорирование почему-то не распространяется. Вскоре Чан заявляет, что завтра будет тяжелый день и придётся хорошо поработать, и разгоняет всех по комнатам. Чонин уверен, что это камень в его огород. Несмотря на усталость и разбитость, уснуть не получается — мыслей в голове слишком много, и среди них ни одной радостной. Всё плохо, всем на него всё равно, он — ничтожество, и когда его выгонят из группы — вопрос времени. И это всё — в сотнях вариаций и по тысячному кругу. — Чего не спишь? — поднимает голову с подушки, видимо, разбуженный его ворочаньем Сынмин. — Поздно уже. — Сплю, — буркает Чонин в ответ, скрещивая под одеялом пальцы. Ну заметь же, пожалуйста, что что-то не так, спроси ещё хоть что-нибудь, покажи хоть чем-то, что тебе не всё равно! — Вот и спи, — сонно отзывается тот и укладывается обратно. — Чан нас убьёт, если завтра на тренировке косячить будем. Чонин разочарованно отворачивается к стене и натягивает одеяло на голову. Заснуть не получается. Более того, через десять минут бесцельного ничегонеделанья и развивающихся в геометрической прогрессии упаднических мыслей ему начинает казаться, что он сходит с ума, и он тихо уходит в студию. Плевать, что от внеплановой тренировки у него завтра будет болеть примерно всё, главное сейчас — перестать думать. Он включает на повтор трек с самой сложной хореографией и работает в полную силу, так, что уже через час тело предательски отказывается сотрудничать. Ему хочется расколотить все зеркала, потому что они — свидетели его бездарности. У него никогда не получится двигаться даже вполовину так красиво, как Минхо. Он напоминает себе, что второй из их лучших танцоров, Хёнджин, научился всему с нуля буквально за пару лет, и бессильно опускает руки. Всё правильно, он недостоин места в этой группе. Чонин чувствует, что снова тонет в мыслях и эмоциях, и вскидывает себя на ноги. От злости и отчаяния движения получаются рваными, резкими и неточными, и он вообще не удивляется, когда на сложном переходе теряет равновесие и летит на пол. Поток мыслей о собственной убогости прерывает острая боль в правом запястье. При взгляде на него Чонину почти становится плохо — кисть теперь торчит в совершенно неестественном направлении. Он быстро отворачивается и пытается успокоиться. То, что разобраться с этим самостоятельно не получится, становится очевидным сразу. Нормального медблока у них в общежитии до сих пор нет, квалифицированных врачей тоже, поэтому ему нужно в больницу. Рука, кажется, начинает распухать и отдавать болью в виски, и он пока запрещает себе думать о том, что снова всех подвёл. Его толстовка валяется у двери, и он, поколебавшись, неуклюже натягивает её на себя. В первую очередь, чтобы не тошнило при каждом случайном взгляде на руку, во вторую — чтобы не околеть на улице. У самой двери Чонин вспоминает про оставленный в конце зала телефон, но возвращаться не хочется, тем более, звонить ему всё равно некому. Он выходит из комнаты и беспомощно замирает посреди коридора. Их менеджер, к которому он обратился бы без колебаний, в двухнедельном отпуске. Чана он беспокоить не хочет — знает, что тот очень выматывается последние дни. К тому же, задача не выглядит слишком сложной — просто найти какого-нибудь взрослого. Он бредёт по этажу в надежде хоть где-нибудь увидеть горящий свет, потому что сейчас почти два ночи, и будить никого не хочется. Ему везёт — из двери в конце коридора кто-то выходит, и Чонин торопится ему навстречу, кланяясь почти на ходу: — Извините пожалуйста! Не могли бы Вы мне помочь? Мужчина кажется смутно знакомым, но он, как ни старается, не может вспомнить, где мог его видеть. Возможно, он менеджер новой группы трейни. — В чём дело? — хмурится тот. — Ты кто? Почему не в своей комнате? — Я упал и… — Чонин показывает своё правое запястье. Тот не сдерживает гримасы омерзения, и Чонин не может его в этом винить — выглядит оно действительно отвратительно. — Старшие где? — Наш менеджер в отпуске, я не знал, к кому пойти. Мужчина беспомощно оглядывается, крутит в руках телефон. Ещё раз косится на руку и тихо ругается сквозь зубы: — Взялся на мою голову… Ладно, едем в больницу. Почти всю дорогу они неуютно и напряжённо молчат, и Чонин почти жалеет, что всё-таки не пошёл к своим — рука при каждом неловком движении пульсирует горячей болью, и ребёнку внутри него до слёз хочется, чтобы его пожалели и утешили. Но потом он вспоминает, что его ребятам теперь на него всё равно, и горько радуется тому, что их здесь нет — видеть равнодушие на их лицах было бы в разы больнее. Он закрывает глаза, чтобы не видеть изредка бросаемых на него неодобрительных взглядов, и сжимается на заднем сидении в комочек, чувствуя себя очень несчастным. — Эй! — минут через пятнадцать выдергивает его из полудрёмы недовольный оклик. — Вылезай, приехали. Чонин торопливо вываливается из машины, стараясь не раздражать старшего, и бредёт за ним по ступенькам крыльца, прижимая к себе больную руку. — Ты из какой группы? — не оборачиваясь, спрашивает менеджер. — Stray kids. — Кто лидер? — Бан Чан. Только, пожалуйста, не надо ему звонить, — просит Чонин, — ничего страшного же не случилось. Менеджер что-то неразборчиво отвечает и ускоряет шаг, и Чонин не решается переспрашивать. Рука почему-то начинает болеть сильнее, и следующие десять минут разговора с персоналом и поиска нужного кабинета проходят в жалких попытках не отстать и не заплакать. — Здравствуйте, — наконец появляется откуда-то медсестра, — вы с вывихом? Пройдемте. Он машинально отвечает на протокольные вопросы, выслушивает пару комментариев менеджера про то, что он безответственный раздолбай и своей травмой подвёл всю группу, и окончательно смиряется с тем, что не встретит здесь ни капли сочувствия. Ему делают местную анестезию и подробно расписывают систему лечения. Менеджер незаинтересованно кивает, дожидается окончания и, забрав листок, идёт к двери. — Подождите, — наконец поднимает голову от бумаг медсестра, — Вы не останетесь с Вашим ребёнком? Думаю, ему нужна Ваша поддержка. — Это не мой ребёнок, — отрезает тот и выходит в коридор. Чонину хочется плакать. Анестезия начинает работать, но они для верности ждут ещё немного. Потом ещё ждут — пока придёт травматолог. К тому моменту Чонину становится всё равно примерно на всё, и он только слегка отворачивается, когда запястье возвращают на место и перевязывают. Коротко кланяется в знак благодарности, выходит из кабинета, зачем-то пересчитывая плитку под ногами, ожидая снова услышать что-нибудь вроде «эй, ты», или «наконец-то», или «что так долго?». — Инни! Он удивлённо вскидывает голову и видит спешащего навстречу Чана. Встрёпанного, помятого и почему-то в криво застëгнутой куртке Чанбина: — Инни, ты как? — Хён?! — пару секунд он всерьёз думает, может ли местная анестезия вызывать галлюцинации, но Чан оказывается абсолютно реальным. — Ваш макнэ совсем отбился от рук, — сообщает с соседней лавочки менеджер. — Шатается по ночам непонятно где. Занимает чужое время. Я бы подумал как минимум о дисциплинарном взыскании. Чонин очень хочет назвать его предателем. Чан успокаивающе гладит его по плечу, и, едва повернувшись, так же холодно отвечает: — Я очень благодарен Вам за помощь, но позвольте мне самому решать дела моей группы. В лице менеджера что-то меняется, взгляд становится злым, и он с наигранным сочувствием качает головой: — Кажется, ваша группа не то чтобы Вам доверяет. Чонин чувствует, как вздрагивают на его плече пальцы Чана, и начинает ненавидеть себя ещё сильнее. Теперь из-за него больно ещё и хëну. — Успокаивайте его и поехали обратно. Машина внизу, — бросает менеджер, вставая с лавочки, — мне некогда с вами нянчится. Чан несколько секунд смотрит ему вслед, отпускает едкий неразборчивый комментарий и оборачивается. И, кажется, пугается: — Инни, что?! Рука? Обезбол нужен? В привычном успокаивающем жесте сжимает плечо, бережно поднимает голову за подбородок, вытирает ему щëки, и Чонин только сейчас понимает, что плачет. — Инни, не молчи! Рука болит? Чан встряхивает его чуть сильнее, кажется, начиная паниковать, и Чонин мотает головой, наконец осмеливаясь поднять взгляд из-под растрепавшейся чëлки. Старший выглядит очень уставшим — вряд ли он успел поспать сегодня больше двух часов. В голосе — ни намëка на злость или раздражение, хотя Чонин уверен, что замечание менеджера его зацепило сильно, и новая волна вины и стыда захлёстывает его с головой. — Хëн, это неправда! Мы все тебе доверяем, я не хотел… Я просто… Он изо всех сил пытается сохранить остатки достоинства, но долго не выдерживает и начинает рыдать в полный голос. — Ну ты чего? — почти жалобно выдыхает Чан и сгребает в объятья. Прижимает крепко, гладит по голове, шепчет что-то успокаивающее и не отпускает до тех пор, пока тот не успокаивается. — Прости, — Чонин, пытаясь снова не заплакать, выпутывается из таких надёжных и безопасных рук, вытирает рукавом глаза, — я не хотел, чтобы так всё получилось. Я просто не хотел тебя тревожить, потому что ты и так всегда мало спишь. Этот менеджер — дурак, и ничего не понимает. — Я согласен, дурак, — заговорщически шепчет Чан. Дожидается слабой улыбки, ласково ерошит ему волосы, берëт за здоровую руку: — Всё хорошо? Идëм домой? Всё ни разу не хорошо, и дома у него, скорее всего, скоро не будет, но Чонин слишком устал, чтобы об этом думать, и поэтому просто кивает, соглашаясь. Где-то посередине лестницы у Чана в кармане пиликает телефон, и отключившийся от реальности Чонин по инерции чуть не летит со ступенек, когда старший останавливается проверить сообщения. Хён беззлобно чертыхается, крепче прижимает его к себе, и Чонин готов что угодно отдать за то, чтобы это продолжалось как можно дольше. — О, смотри, что нашёл! Держи! — вдруг радуется Чан, нетерпеливо хлопая его по плечу, и ему приходится отстраниться и открыть глаза. Перед лицом появляется конфета в цветном фантике. — Хён, мне двадцать, — напоминает Чонин, неожиданно для себя начиная улыбаться. — И что? Это всегда помогает, — убеждённо заявляет тот. — Ешь, не думаю, что Чанбин сильно расстроится, судя по его карманам, он регулярно грабит кондитерские. Ешь, говорю! Чонин смеётся, побеждённо вскидывает руки и забирает конфету. Хён, кажется, научился понимать их без слов, потому что на вопросительный взгляд на куртку пожимает плечами: — Минни с Хёнджином пытались устроить генеральную уборку. У меня не было времени перерывать всю квартиру, поэтому пришлось взять первое, что попалось под руку. Чонин понимающе улыбается — тяга этих двоих к чистоте порой походит на стихийное бедствие, после которого в квартире даже обнаруживаются куски чистого пола, но все отказавшиеся сотрудничать и оказывать всяческое содействие ещё пару недель находят свои вещи в самых неожиданных местах. Но потом взгляд падает на повязку, Чонин вспоминает, почему они здесь и вся весёлость бесследно исчезает. — Идём, — он торопливо спускается на пару ступенек и тянет за руку хёна, чтобы тот не успел ничего заметить и не начал снова переживать. На улице идёт дождь — сильный, холодный, осенний. Он раскалывает огни города на тысячи гаснущих искр, пробивает насквозь холодом и отрезвляет. Чан уходит искать их машину, оставив его под козырьком на крыльце больницы, и за эти несколько минут он успевает почувствовать себя по-настоящему бродячим ребёнком. Бездомным, одиноким и очень несчастным. И вроде бы ему двадцать, и он уже давно не ребёнок, но в какой-то момент ему всерьёз начинает казаться, что Чан ушёл совсем. Он знает, что выглядит жалко, но накатившее ощущение потерянности и беспомощности правда пугает. Он обхватывает себя руками, но это ни разу не помогает. — Замёрз? — беспокоится появившийся откуда-то сбоку Чан, и Чонина начинает потряхивать уже от облегчения, — идём. От сидящего за рулём менеджера волнами исходит раздражение, но он, вопреки всем опасениям Чонина, не отпускает ни одного язвительного комментария и только громче врубает музыку. Чонин ловит едва заметную победную улыбку Чана и в очередной раз убеждается, что их хён лучший. И думает, что неплохо бы попросить у него мастер-класс по затыканию стрёмных людей. Чан садится рядом и, убедившись, что младший пристёгнут, безапелляционно притягивает к себе. Обнимает крепко и бережно, словно чувствуя, что ему сейчас это очень нужно. Машину мерно покачивает, от рук хёна тепло и уютно, а Чонин очень устал, и больше всего ему хочется просто поверить этому иллюзорному счастью и просто уснуть. Но он взрослый, и он понимает, что пытаться отсрочить неизбежное глупо. И больно. Поэтому он поворачивается так, чтобы видеть лицо Чана — и ему правда всё равно, что он пару раз мазнул грязным кроссовком по обивке кресла — и негромко окликает: — Хён? — Да? — тот выныривает из каких-то своих мыслей, отворачивается от проносящихся за окном огней. — Ты же мог за мной не приходить, — Чан непонимающе хмурится, и он продолжает, — ну, в больнице со мной всё равно бы ничего не случилось. Ты мог остаться дома, а не мотаться непонятно куда. — Не мог, — голос хёна звучит так, как будто это самая очевидная вещь в мире. — Потому что ты лидер и отвечаешь за каждого в свой группе? — Да, — просто отвечает тот и наклоняется ближе, кажется, заметив дрогнувшие уголки губ младшего, — Инни, всё в порядке? — Получается… — ему приходится сделать паузу и сглотнуть подступившие снова слёзы, потому что даже думать об этом больно, — когда меня выгонят, ты не будешь со мной общаться? Несколько секунд Чан молчит, и Чонин, истрактовавший это как положительный ответ, в попытке исчезнуть глубже зарывается лицом в отвороты куртки. — Откуда выгонят? — наконец непонимающе спрашивает хён. — Малыш, откуда? — Из группы, — наконец выдавливает он. — Кто выгонит? С чего ты взял? — Я вам не нужен. Я лишний. Я ничего не умею, — выплёвывает он наболевшее с очередным всхлипом, и сам удивляется тому, как можно столько плакать. Чан понимающе вздыхает, крепче обхватывает его руками, наигранно строго спрашивает: — Опять комментарии читал? Ну, и что там пишут? — Что я никакой. Что ничему не научился со времён трейни. Что плохо пою, порчу рейтинги и тяну группу вниз. Пальцы Чана на секунду жёстко сжимают его предплечья, и Чонин морщится: — Хён, больно. — Прости, — моментально отдёргивает руки тот. И мягко продолжает: — Я понимаю, очень трудно не принимать это всё на свой счёт. Просто помни, что это пишут те же люди, что считают Минхо жестоким и эгоистичным, Хёнджина — отвратительно танцующим, а Феликса — не умеющим ничего, кроме переделок голоса. — Это же бред! — негодующе вскидывается Чонин. — Вот именно, — соглашается Чан. — Но… — он всё-таки решается сказать то, что цепляет больнее всего, — вы же тоже так думаете. Я теперь вам не нужен. Это звучит очень жалко, и он сразу жалеет о том, что вообще открыл рот. Чан на пару секунд замирает. А потом тянет за плечи вверх, заставляя сесть, и неверяще заглядывает в лицо: — Ты же так не думаешь, правда? На растерянного и виноватого хёна смотреть больно, и Чонин отводит глаза. — Инни?! От ответа его спасает появившееся за окном здание общежития. — Приехали, — выключает радио менеджер. — Спасибо, — бормочет Чонин и торопливо вылезает через дальнюю от Чана дверь. На улице всё ещё дождь, кроссовки мгновенно мокнут в бегущих по асфальту ручьях, но ему всё равно. — Я не знал, — тихо говорит подошедший Чан, — прости. Открывает дверь, пропускает его вперёд. И, кажется, теперь боится его касаться — привычно потянувшаяся к плечу рука замирает на полпути. — За что ты извиняешься?! — Чонин, снова чуть не плача, сам хватает его руку. — Ты ни в чём не виноват! — Виноват, — жёстко отвечает тот. — Я не заметил, что тебе плохо. В глазах не умеющего лицемерить в принципе хёна плещется настоящая, абсолютно искренняя вина. — Хён, прости, я такой дурак! Сам себе всё напридумывал… — он шагает вперёд и первый раз за сегодня обнимает сам — крепко, отчаянно. Чан обнимает в ответ, утыкается подбородком ему в макушку: — Можно тебя попросить? В следующий раз, когда что-то будет не так, скажи. Даже если оно будет казаться глупым, бессмысленным или жалким. Мы всё поправим, обещаю. Ладно? Чонин неуверенно пожимает плечом. — Я клянусь тебе, что ты нам нужен и важен. Просто мы не умеем читать мысли, а намёки далеко не всегда очевидны для остальных так же, как для тебя. Минхо и подумать не мог, что твои косяки на тренировке были попыткой привлечения внимания. Списал на переутомление и, пытаясь помочь, снизил тебе нагрузки. Поэтому слова — не самый простой, но самый надёжный способ. — Я думал… это как-то неловко. И неудобно. — Неудобно забирать тебя из больницы в три часа ночи, — мягко улыбается Чан. — А две минуты разговора мы переживём, я уверен. Договорились? Пока я не прошёл курсы экстрасенсов. — Договорились, — виновато и ласково трётся щекой о плечо хёна Чонин. — А теперь пойдём посмотрим на людей, которым ты не нужен. — Что? — переспрашивает он, но Чан просто тянет его за руку к лифту. В квартире ожидаемо темно и тихо, они стараются не шуметь и разуваются при свете телефонных экранов. Чонин правда не понимает, что имел ввиду хён и хочет спросить, но почти в ту же секунду их слепит включившимся светом. У выключателя обнаруживается Минхо. Привалившийся к стене, со скрещенными на груди руками и нечитаемым взглядом: — Явились. — Зачем ты… — Чан беспомощно показывает на свет, потом на комнаты, — разбудишь же… — А никто не спит, — выглядывает из кухни Чанбин. — Волнуются все почему-то. Может, потому что вы двое исчезли посреди ночи и на сообщения не отвечаете? — Я ответил, — оправдывается Чан. — Да, один раз. Что Инни в больнице и ты поехал к нему. Огонь, — комментирует Минхо. — Со мной всё в порядке, правда, — пытается успокоить всех Чонин. — Но нам об этом же сообщить никто не удосужился. Чонин прячется за спину Чана. И фыркает, когда вдруг замечает крадущегося к нему вдоль стеночки Джисона. Тот заговорщически улыбается, прижимает палец к губам, и, взяв за здоровую руку, куда-то тянет: — Пусть взрослые дяденьки ругаются, а мы пойдём есть панкейки. «Взрослые дяденьки» абсолютно точно всё слышат, но сказать ничего не успевают — его затаскивают на кухню, а Хёнджин закрывает за ними дверь. Сочувственно морщится при виде повязки и очень вовремя ловит за шкирку летящего обниматься Феликса. Негромко замечает на возмущённый возглас: — Осторожней с рукой. Сынмин приветственно машет от плиты лопаткой и перекладывает на тарелку ещё горячие панкейки. Хёнджин мягко подталкивает его к столу и вытягивает из кармана телефон: — Держи, ты оставил в студии. Чонин благодарно кивает, машинально разблокирует экран и почти пугается, когда видит с полсотни пропущенных. — Ну а куда ты делся посреди ночи, — пожимает плечом Джисон, ставя перед ним самую большую чашку с какао. Феликс осторожно обнимает со спины, утыкается подбородком в плечо. Ворчит негромко: — Между прочим, мне обидно. Я тоже хотел играть в побег из Шоушенка, а ты не позвал. — Это не очень весёлая игра, — виновато улыбается Чонин. — Ну мы бы что-нибудь придумали, — убеждённо заявляет Феликс. — Украли бы Бинни, например. — Вдвоём вы не справитесь, я в деле, — падает на соседний стул Джисон, и оглядывается на Сынмина с Хёнджином, — ребят, вы с нами? — Я предлагаю красть Ли Ноу, он слишком занудный, — входит в кухню Чан. Минхо смеряет его убийственным взглядом, ласково треплет Чонина по голове и кладёт на стол упаковку обезбола. Чанбин незаметно суёт ему в карман толстовки шоколадку. Чан с другого конца кухни незаметно одними губами спрашивает: — Всё хорошо? Чонин смущённо прячет лицо в ладонях и наконец-то счастливо улыбается.