Таинственная история Славы Карелина

      — У одного моего фаната большие проблемы.       Мирон сидит в номере отеля, по турецки скрестив ноги, и смотрит в экран ноутбука. Сеансы терапии по видеосвязи не самая его любимая практика, — кажется, когда ты в комнате один, то это всё начинает пахнуть шизофренией, — но если ты в туре, других вариантов не остаётся. Обычно он просто дождался бы возвращения, но новости, бывает, появляются неожиданно.       Не каждый день СМИ трубят о том, что твоего идеологического врага запирают в психушку, и уж точно не каждый день ты натыкаешься в инстаграме на его сообщения, это подтверждающие.       — Когда вы говорите о фанате, вы имеете в виду…       — Славу.       Мирон вздыхает: произносить его имя всё ещё кажется странным, хотя это не первый раз, когда оно всплывает на сессии. Нелепо: разве мало у него других отчаявшихся докричаться до звезды фанатов, превратившихся в ярых хейтеров? Есть, наверное, среди них и более смелые, честные, не прячущиеся под кучей «постироничных» масок, и более оригинальные, не повторяющие из года в год одну и ту же претензию, и готовые выйти на диалог, а не только гаденько хихикать на расстоянии, как школьник-интернет тролль… Всякие есть, достаточно только захотеть поискать. Но ему не хочется, и вот в чем проблема.       Мирону кажется: пик их противостояния, — не победа на баттле, не последовавшие за ней бесконечные подколки, не строчки в треках, не ебаная «Жертва» в трендах ютуба, будь она неладна… Всё это мелочи, глупости, можно плюнуть и кинуть везде в блок, чтоб не мозолило глаза. Пик — это то, о чём Гнойный и не узнает никогда, что не сможет записать в свой бесконечный список «причины продолжать заебывать Оксимирона». Это…       — Невыносимо. Моё имя полощут в новостях постоянно, когда говорят об этом, и если хоть один комментатор не отпустит шутку, что я должен высказаться и поддержать собрата по проблемам с головой, то это значит, что комментариев просто ещё нет.       — Я понимаю, как это должно быть неприятно. Однако, мы говорили об этом несколько сессий назад, верно? О том, как вы хотите реагировать на всё, что с ним связано, — терапевт хмурится, — Кажется, тогда мы пришли к выводу, что…       — Нужно продолжать игнорировать, да, — Мирон вздыхает и трет пальцами виски, — Это правда помогает. Чувствую себя лучше, когда знаю, что его это злит. И что это моё право, ставить границы. Что я от этого не становлюсь ребенком или слабаком, который не может ответить. Но я просто…       Он замолкает.       Действительно, чего просто? Почему невозможно забыть обо всех оппонентах, выбросить из головы прошлое, продолжать ебашить, как раньше? Это неправильно, — они сто раз по этому проходились, топтались на месте, — чтобы двигаться дальше, нужно принять всё плохое, что было. Гиперопеку матери и школьную травлю; собственные измены и зависимости; прогнившую с самого начала дружбу; обломки так и не выстроенной империи: конфликты, конфликты, конфликты… Мирон учится с этим жить и это, на самом деле, иногда даже здорово: когда оглядываешься назад и видишь, какой путь прошёл, успехи сияют ещё ярче.       Только Гнойный не кажется где-то позади. Он будто всё ещё…       — Рядом, он будто продолжает считать, что где-то рядом. Что ещё можно что-то поменять, выйти на контакт, обсудить всё, наделать друг на друга сто диссов, записать фит, подраться, поехать вместе в тур.       — А что считаете вы?       Мирон улыбается: какой смешной, наивный вопрос. Он представляет, как бы это звучало на интервью у Дудя, если б всё-таки решился туда пойти. Терапевт и интервьюер, — вещи принципиально разные, но ответ всё равно один и тот же, в каком контексте вопрос не задай.       — Что это невозможно.       В лице на экране нет и намека на удивление и Мирону думается, что в некоторых вещах он всё-таки просто ужасно предсказуем.       — И вы бы этого не хотели?       Мирон пожимает плечами.       — С Гнойным? Точно нет.       Гнойный — это яд, капающий с языка; это демонстративный подростковый бунт и неуважение; это ноль творческих идей и потенциала в обёртке от сомнительного таланта наезжать на людей; это страх сказать напрямую про то, какое говно их система… Гнойный — это про всё плохое, что в рэпе было раньше, про зарождение нынешней новой школы с их деланным цинизмом и отсутствием совести. Гнойный — это, в конце концов, про бабки и хайп на чужом имени при полной собственной бездарности.       Терапевт вежливо улыбается:       — А со Славой? Или может… Соней?       Мирон закрывает глаза.       Соня… Соня — это совсем другое дело.

***

      — Уверен, что всё нормально?       Рудбой обеспокоенно нахмурился, в очередной раз одарив сидящего у барной стойки Карелина тяжёлым взглядом. Мирон улыбнулся, — судя по взволнованным взглядам компании, заметно шире, чем стоило бы, — и кивнул.       — А что тут можно сделать? Погнать их из семнашки с вилами?       — Зачем с вилами? Поговорить просто. Они в курсе, что мы тут часто сидим, вот и пусть валят.       Мирон покачал головой: такая агрессивная защита приятна и маленькая, инфантильная его часть даже хотела бы согласиться, но остальная, — та, у которой есть какие-никакие мозги и даже (шутка ли!) диплом об окончании Оксфорда, — решительное осуждает.       — Они пришли первые. Представляешь, какой из этого устроят цирк, если мы им хоть слово скажем? Император русского рэпа настолько зазнался, что решает, кому не место в заведениях Питера!       Компания, уже успевшая хлебнуть алкоголя и от того по части юмора совершенно не привередливая, тут же залилась смехом. Рудбой пожал плечами.       — Ну, если ты так хочешь… Только он и сам уже сваливает, вроде. Смотри, к выходу идёт.       Мирон обернулся: Карелин действительно вдруг поднялся с места и засобирался к двери. Один, без прилипалы Фаллена. Оставив на стойке недопитый коктейль. Мирон покачал головой.       — Покурить, наверное, вышел.       За столом многозначительно переглянулись.