Звездный пепел

— Я не могу вернуться в тот чёртов дом, — пробормотал Сириус. На дворе стоял ранний апрель. Было утро, и впервые за несколько суток Сириус поспал, причем проспал он около пятнадцати часов, накануне задремав ещё до захода солнца. Лежа рядом с ним в кровати, Римус лишь погладил его по растрепанным кудрям и вздохнул. — В чём смысл мне владеть двумя домами, если в одном я никогда не отделаюсь от призраков прошлого, призраков своей семьи… Блять, мой брат и родители буквально умерли там! А второй мне напоминает о моём употреблении… Даже если я избавлюсь от остатков веществ в нём, от ассоциации меня избавит разве что амнезия, — фыркнул Сириус, переворачиваясь на спину. — Понимаешь? Его взгляд был пустым, но если что-то и можно было разглядеть за безразличием в его глазах, так это боль. И Римус прекрасно понимал, что могло быть её причинами: помимо физической ломки после срыва, Сириус определённо мучился душой. Вероятно, его страдания никогда и не прекращались с момента смерти Регулуса: даже у самого Римуса при прослушивании несвязного и смазанного рассказа о его трагичной смерти по телу пробежали мурашки; его самого словно ударили обухом по голове. Он почти не знал Регулуса при жизни: они учились в одной школе, но тот был для него не более, чем младшим братом Сириуса с Зелёного факультета. Сам Сириус в пору юности не любил говорить о своей семье, и никто не лез к нему с лишними расспросами. Римус и подумать не мог, что Регулус мог принимать наркотические вещества: он думал, что болезненный вид того был обусловлен не иначе как подорванным здоровьем. Ведь именно так это объяснял Сириус, когда условный Джеймс с издёвкой замечал, что младший Блэк был похож на копию своего брата, из которой вытащили все органы и высосали всю радость. — Как ты себя чувствуешь?.. — шепотом спросил Римус. — Могу задёрнуть шторы. — У меня болит что-то в груди, — вздохнул Сириус, игнорируя его предложение. — Как будто позвоночник между ребрами. И костяшки пальцев. У тебя ещё осталось обезболивающее? — На тумбочке слева от тебя. Вместе с водой. — Знаешь… — едва не подавившись ибупрофеном, Сириус прокашлялся. — Мне кажется, смерть и правда не хочет меня. — Как она смеет, — фыркнул Римус, закатывая глаза, но всё же нахмурился. — Не то чтобы я расстроен. Но с чего ты опять думаешь о ней?.. — С того, что я анализирую, чем пичкаю… пичкал своё тело. Насколько разные вещества мешал, — ложась обратно в кровать, Сириус болезненно простонал, сжимая и разжимая кулаки, видимо, в надежде унять боль в костяшках. — Менее удачливый человек на моём месте, наверное, умер бы больше года назад. Конечно, иногда действие одних веществ нейтрализует побочные эффекты от других, но… не то чтобы это омолаживало и регенерировало мои органы. — Слушай, раз тебя может провоцировать на срыв место употребления… неужели такие разговоры не могут иметь тот же эффект?.. — вдруг осторожно предположил Римус. Сириус лишь пожал плечами. Римус вздохнул, придвигаясь ближе к нему. — Разговоры о проблемах в прошлый раз отчасти помогли мне… это было в каком-то закрытом клубе анонимных наркоманов… хотя я всё равно ведь потом сорвался, а воспоминания о том месте ощущаются, как лихорадочный сон, — Сириус безэмоционально усмехнулся и вновь уставился в потолок. Римус уже видел его таким, но это всё ещё было ужасно непривычно. Видеть Сириуса Блэка тихим, потерянным и без азартно-похотливого блеска в глазах было физически больно. — Ты не хочешь попробовать сходить туда ещё раз?.. — предложил Римус. — Ну, или не раз. И вновь в ответ Сириус лишь пожал плечами. — Скажи мне, Римус: ты веришь в чудеса? — тихо спросил он после долгого напряжённого молчания. — Я знаю, что мог подорвать твою веру в них в последнее время, но… — Не совсем, но это ещё смотря, в какие. В воскрешение мёртвых, увы, не особо, как бы мне ни хотелось иметь хоть какую-то надежду на то, что мне ещё доведётся хоть на мгновение воссоединиться с близкими, которых больше нет. Римус нервно сглотнул, наблюдая за тем, как едва заметная улыбка коснулась лишь искусанных до крови тонких губ Сириуса, но не тронула пару серых глаз. — Но что касается тех, кто ещё не умер… Случаются ли чудеса для них и с ними? Знаешь… перед тем, как уйти, Регулус прощался со мной. В форме письма. Рассуждал о смерти и о звёздах. И он писал, что звёзды, пускай и мерцают красиво, по факту, сгорают до тла. Но никому нет до этого дела, пока она не догорит и последний взрыв не развеет её прах, её пепел по бесконечному космосу. Пока она не исчезнет навсегда. Как исчез он. Я… много думаю над этим с того дня. И… проанализировав своё плачевное состояние и печальную ситуацию, последняя звезда из рода Блэк чувствует, что вот уже не один год она догорает. Думаю, для тебя это теперь не новость. Ну, понимаешь, смерть звезды — процесс затяжной. Но… Как думаешь: возможно ли возродить звезду из пепла, словно феникса, пока пепел этот ещё собран в нечто целое, нечто, что ещё не развеял по пугающей бесконечности финальный взрыв? Римус застыл, внимая его словам и не сводя с Сириуса настороженного взгляда. И если его не подводили глаза, тот за всё время своих рассуждений ни разу не моргнул. — Мне кажется, что те, кто ещё не умерли и ещё властны над своей судьбой в какой-либо мере, должны учиться на ошибках своих и чужих и делать всё, чтобы ухватиться за жизнь и постараться насладиться ей настолько, насколько это возможно. По крайней мере, пока есть те, кого конечный «взрыв» той или иной «звезды» опечалит. Как бы трудно то ни было, — поразмыслив и осторожно выбирая слова, ответил он. — Неужели мой «взрыв» настолько повлиял бы на людей? — хмыкнул Сириус. — В плане… я верю, что в ваших сердцах любви хватает и на меня, но… чем я её заслужил, объективно? — спросил он, поворачивая голову к Римусу. — Любовь не то чтобы заслуживают. Любить можно и за просто так, когда же ты поймешь это! — вздохнул тот. — Ну… лично я, наверное, за просто так полюбил тебя ещё подростком. И всё ещё люблю тебя потому, что знаю, каким ты был в прошлом. Какой ты есть на самом деле и до сих пор, просто… теперь спрятанный за немного другим имиджем и лишившийся своего блеска после того, как жизнь из года в год отнимала одну твою опору за другой. Начиная с твоего дяди… — Римус коснулся своей шеи, почувствовав, как в горле его встал ком. — И, честно, мне сейчас очень больно наблюдать за тобой в моменты, когда ты разрушаешь себя, тем самым отдаляясь от своей истинной сущности и рискуя лишить мир его самой яркой звезды преждевременно. Но я готов быть рядом с тобой в трудные моменты, покуда у меня будет хоть малейшая надежда на то, что однажды ты снова будешь тем Сириусом, который украл моё сердце в шестнадцать лет и уже навряд ли вернёт его. Я готов переступать свою какую-никакую гордость, терпеть оскорбления, пытаться сдерживать свои негативные эмоции… лишь бы вновь обрести его. Надеюсь, ты и полностью трезвый и здоровый будешь нуждаться во мне так же, как ты стал нуждаться во мне, когда тебе стало плохо, — он сошёл на тихий шёпот и нервно сглотнул. Он перевел взгляд на лицо Сириуса. В уголке серого глаза огромной каплей сформировалась слеза, тут же скатившаяся на подушку по белоснежной щеке. — Я и в шестнадцать лет был подонком, — заметил Сириус, и его уголок губ нервно дернулся три раза подряд. — Просто уж очень красивым. Этим я и пользовался, завоёвывая сердца людей. Но судя по тому, как я и во взрослом возрасте говорил только то, чего не стоило бы… видимо, подонком я так и остался. О красоте уже судить не могу, да и не то чтобы она для меня очень важна. За ней долго прятаться всё равно не выйдет, — он сухо усмехнулся, пустым взглядом глядя на Римуса. Тот прочистил горло, думая над своим ответом. Разумеется, нездоровый образ жизни и стресс не могли не сказаться на внешнем виде Сириуса, визуально немного старя его при ужасно молодом возрасте. Татуировки на его теле в сочетании с утонченной аристократической внешностью в глазах смотрящего вызывали легкий визуальный диссонанс. Потухший взгляд и вовсе всегда придавал человеку возраста, как ничто другое. Но всё же, некрасивым Сириуса назвать при этом было нельзя. — Ты… всё ещё имеешь свой шарм. Уверен, что если… нет, не «если», а «когда»… всё будет хорошо, ты снова расцветёшь ещё больше, — сказал Римус. — Но ты, пожалуй, прав. Внешность не решает абсолютно всё. Стало быть, и любят тебя не за неё, — мягкая улыбка коснулась его губ. — Когда же всё станет хорошо? — хмыкнул Сириус. — Я, честно, не вижу перед собой какое-либо точное будущее. Я и настоящее-то проживаю с трудом. Мне кажется, я изо дня в день вновь оказываюсь в прошлом. Ни дня не проходит, чтобы я не думал о нём. Не думал о том, что было бы, если бы тогда, юный и бестолковый, я был лучшим братом для Регулуса. Лучшим сыном для родителей. Лучшим парнем для тебя. Если бы я не демонизировал всю свою семью, видя в них одно большое зло. Если бы я, привыкнув, что родители были эмоционально холодными людьми и сами справлялись со своими проблемами, и привыкнув делать так же, не решил, что Регулус был таким же. Что он не нуждался в «нежностях». Что… упрёки и укоры сработали бы на нём лучше, чем простая человеческая поддержка. С меня ведь не убыло бы. Как и если бы я удосужился навещать мать почаще, когда не стало сначала брата, а потом и отца. Какой бы суровой женщиной она не была, не думаю, что кому-либо легче скорбеть о супруге, и уж тем более — о ребенке, в гордом одиночестве, чем в обществе кого-то, кто мог бы разделить боль его утраты. Я ведь был всем, что осталось от её семьи. И… стало быть, жизнь моя была бы другой, если бы я… ещё в школе был достаточно смелым для того, чтобы не строить из себя непонятно что. Чтобы открыто назвать тебя моим, когда ты только полюбил меня. Если бы я тогда понял, что то, что для меня кажется сущей мелочью, для тебя могло быть огромной проблемой и страшным комплексом… если бы я, не умея извиняться и переступать свою гордость, не отдалился от тебя и потерял тебя тогда… Мне ведь не пришлось бы заполнять пустоту одиночества и глушить боль сожалений алкоголем и порошками самых разных сортов, если бы я умел пользоваться мозгами и не разрушил свою жизнь сам, как ты, пожалуй, верно заметил, когда я совсем тронулся после дня рождения Джеймса. — Я погорячился, — тут же перебил его Римус, хмурясь. — Я не знал всей твоей истории. Мне не стоило судить о том, в чём я не мог быть уверен. А про школьные годы забудь, молю. Людям ведь свойственно меняться и осознавать свои ошибки. Я на тебя зла не держу, — он вздохнул, поглаживая Сириуса по руке. Тот лишь слабо улыбнулся ему. — Оттого, что плохие люди меняются к лучшему и даже признают свои ошибки, прошлое не изменяется и мёртвые не возрождаются. — Ты не плохой человек. С тобой просто постоянно случались плохие вещи, — заметил Римус, придвигаясь ещё ближе. — С самого детства. Ты не виноват в том, что тебе в более осознанном возрасте пришлось учиться проявлению и принятию любви. Учиться эмпатии и тому, как к каждому человеку нужен разный подход. — Но как мне, даже с таким осознанием, начать жить заново? Точнее, продолжить жить, при том, как я уже проебался со своей жизнью?.. Как мне стать нормальным человеком, как избавиться от боли, которая всегда со мной и в трезвости, и в опьянении? — дрожащим голосом спросил он. — Избавься от того, что может подталкивать тебя к тому, чтобы снова сорваться… И, пожалуйста, обратись к специалистам, которые могут помочь тебе более эффективно, чем я, — вздохнул Римус. — В этом нет ничего стыдного или страшного. Прошу тебя, я серьёзно: пообещай, что обратишься за профессиональной помощью. — Я не сдамся в реабилитационный центр. Не после того, как мне рассказывали другие люди, как их там заставляли таскать тяжести. Или как угодно в принципе унижали их и не считали за людей. К тому же, это ведь официально поставит на мне клеймо. Я не могу рисковать своими свободами и правами из-за этого. Римус понимал опасения Сириуса, но всё же одарил его немного разочарованным взглядом. — Думаешь, справишься сам?.. — неуверенно спросил он. — У меня нет выбора, — Сириус прикрыл глаза. — Это будет сложно, но… я сделаю всё, что смогу. — Но… что насчет психологической помощи? Может, хотя бы за ней обратишься? — предложил Римус. — Конечно, там ты навряд ли расскажешь обо всех своих интересных увлечениях, но… Она должна хотя бы облегчить всю твою эмоциональную боль, накопленную за последние годы. — Заставив меня заново пережить её, — фыркнул Сириус. — Не «заново пережить», а «прожить и отпустить», — поправил его Римус. — Знаешь, это как обезболивающий укол. Тебе больно до него, ты морщишься и шипишь от ещё большей локальной острой боли в моменте во время него, но после… Ты медленно поднимаешься на ноги и возвращаешься к своему привычному ритму жизни. — Интересное сравнение, — хмыкнул Сириус, и было видно, как вздымалась его грудь от тяжелых вздохов. — Сам пробовал? — Было дело, — Римус кивнул головой и прикусил губу. — Я ведь тоже не так давно остался без семьи. Совсем. — Помню, — сжав губы, Сириус отвёл взгляд. — И мне очень жаль, что тебе тоже пришлось пройти через это. Но ты-то, надеюсь, не винишь себя в том, что случилось? Римус почувствовал, как сжалось всё его нутро, пытаясь совладать собой. Разумеется, он не винил себя непосредственно в том, что его мать приняла решение добровольно покинуть этот мир. Но, тем не менее, время от времени он всё же не мог отогнать от себя размышления о том, мог ли он как-либо повлиять на это, мог ли он облегчить её боль. Возможно, переехав на час езды дальше от университета, но ближе к матери, когда она заболела. Или постаравшись уделять ей всё своё внимание, отложив учебу (пускай он и понимал, что не мог рисковать быть отчисленным из университета, большую часть цены обучения в котором покрывали как раз-таки сбережения его родителей, накопленные ещё до смерти его отца от онкологии несколькими годами ранее). Или хотя бы не подталкивая мать на рискованные операции, которые могли бы поспособствовать продлению её жизни, но в любом случае были чреваты болезненным восстановлением или даже осложнениями. — Не знаю, будет ли тебе от этого легче, но… кажется, вне зависимости от того, как сильно мы заботимся о наших близких в последние месяцы их жизней… когда они покидают нас, в той или иной степени мы в любом случае ловим себя на мыслях, что мы сделали недостаточно, — с отрешенной печальной улыбкой заметил Римус. — Обнадёживаешь, — Сириус приподнял брови. — Я… так и быть, рассмотрю такие варианты, как психологическая помощь, клуб анонимных торчков и отказ от того, что может меня провоцировать, но… — он втянул щёки и вновь отвел взгляд. — Боюсь, мне придётся тогда продать свои дома, — он нервно усмехнулся. — Ты мог бы сдавать их, — заметил Римус. — Тебе не пришлось бы расставаться с ними, как и следить за их сохранностью, как и в принципе жить в них… Да и дополнительный источник дохода лишним для тебя навряд ли будет. Сириус задумчиво посмотрел на него. — Дом детства я, наверное, всё же не доверю никому. Он хранит историю семьи, и… мне не хотелось бы, чтобы кто-либо вмешивался в неё. — Дело твоё, — понимающе кивнул Римус. — А что касается второго… думаю, можно будет рассмотреть его сдачу, когда мне станет лучше. Но мне нужно будет, чтобы ты съездил туда со мной, чтобы забрать важные для меня вещи. Чтобы ты проследил за мной и я случайно не снюхал лишнее. Римус напрягся и поджал губы, но в конечном итоге всё же просто вздохнул: — Конечно. Правда, боюсь, твоё имущество может и не влезть в мою квартирку, — усмехнулся он. — Да и, боюсь, её хозяин может быть немного недоволен тем, что я заселялся один, а потом очень очевидно начал снимать квартиру с кем-то. — Давай снимем… нет, купим новую. Попросторнее и на двоих, — устало и непринуждённо пробормотал Сириус. — Что? — спросил он, всё же заметив удивление на лице Римуса. — Теперь, когда нашелся тот, с кем я готов прожить хоть всю жизнь, я готов сделать это, вместо того, чтобы скитаться по чужим квартирам, пока у меня стоит без дела своя недвижимость. — Мне было бы, мягко говоря, неудобно вот так быстро начинать жить за твой счет, — признался Римус, убирая от лица упавшую ему на глаза прядь волос. — Во-первых, тебе идёт, когда твои волнокудри отрастают, — заметил Сириус, глядя на него. — А во-вторых, я последний месяц живу и выживаю за счет твоей энергии и твоих нервов, не заметил? — усмехнулся он. — Я, кажется, пока что даже не отдал тебе свою часть платы за аренду и прочее. И… я бы хотел, чтобы ты жил за мой счёт. Считай это хоть моим проявлением любви, хоть ценой, которую я плачу тебе за то, что ты… просто есть в моей жизни и любишь меня. К тому же, я считаю, что ты, у которого жизнь тоже не то чтобы ощущается как ложка мёда во рту, заслуживаешь быть свободным от работы. Пока ты учишься, по крайней мере. Честно: когда я только переехал к тебе и ты жил в ритме учебы и работы шесть дней в неделю, ночами после долгого дня ты выглядел едва ли лучше, чем я в своём культурном запое. — Трактовка «цена, которую я плачу тебе за то, что ты есть в моей жизни и любишь меня» звучит либо так, словно мы уже супруги, либо так, словно я твой… человек по вызову, скажем так. Но… — Римус вздохнул, думая о том, что возможность сфокусироваться на учёбе и не беспокоиться ни о работе, ни об оплате жилья и прочих базовых необходимостей была весьма заманчивой. — Я подумаю. — Пожалуйста: я не могу жить один, — пробормотал Сириус. — Я нуждаюсь в тебе, — накрыв руку Римуса своей, трясущейся и ледяной, прошептал он. Римус почувствовал, как болезненно защемило его сердце. Он поднял взгляд на пару серых глаз, глядевших на него с немой мольбой. — Ты можешь обещать мне чудо? — едва ощутимо поглаживая палец Сириуса своим, тихо спросил он. — Я… — Сириус стиснул зубы и нервно сглотнул: Римус бездумно проследил за движением его острого, немного заросшего щетиной кадыка. — Честно, я постараюсь приложить все усилия для того, чтобы заставить чудо свершиться. Или и вовсе сотворить его своими руками, если мне хватит сил и… поддержки, наверное. Я уже видел, что случается без неё. Римус вновь одарил его печальной улыбкой. — И если… когда… жизнь снова затечёт по моим жилам, я торжественно клянусь сделать всё возможное, чтобы ты чувствовал себя всё же скорее моим супругом, нежели моим… как ты там сказал… «человеком по вызову»? Римус сухо усмехнулся, но всё же почувствовал, как приятное тепло растеклось в его груди, а улыбка на его губах стала скорее смущённой. — Мне приятно слышать, как ты начинаешь говорить о будущем и хоть как-то планировать его, даже если это всё пока что только в теории, — заметил он. — И я польщен, что пока что я являюсь частью этих планов. — Кого ещё, если не тебя, мне включать в них? — Сириус повернулся на бок, лицом к нему. — Я, конечно, мог оступаться так, чтобы лишь чудом не упасть в овраг тотального саморазрушения, мог распылять шарм и чистоту своего тела на неправильных людей, но… за всю мою жизнь душа и сердце мои признавали только одного человека. Они, конечно, тоже запятнаны моими грехами, так что я не знаю, насколько много они значат… — он вздохнул. — Для меня они значат многое, если не всё, — пробормотал Римус, касаясь кончика его носа своим. Он заметил, как искра теплоты сверкнула в глазах Сириуса, оживляя их взгляд вперые за долгое время. — Так… выходит, ты согласен быть рядом со мной в моей борьбе?.. И стать моим будущим, моей жизнью после моей победы в ней? — осторожно уточнил тот, заставляя Римуса испытать бабочек в животе, точь-в-точь как в пору ранней юности, такими красивыми словами. — Выходит, ты всё же веришь в чудо?.. — Выходит, я хочу поверить в него с тобой, — не тая смущенной ободряющей улыбки, ответил Римус, накрывая его сухие горячие губы своими.