Паук

Дождливое и холодное утро, с большими лужами на асфальте и пронизывающим до костей ветром. Начавшийся ещё ночью дождь, похоже, не собирался сегодня заканчиваться, заставляя везде брать с собой зонт и кутаться в верхнюю одежду. Сяо Чжань смотрит на затянутое тучами небо и впервые радуется отсутствию солнца. Он никогда не любил похороны, присутствуя на них лишь раз, в далёком детстве, когда умерла его бабушка. И сегодня, хороня Лу Файсинь. Её большая фотография, перевязанная чёрной лентой, стояла в рамке в зале для прощаний, окружённая цветами и зажжёнными в память о ней свечами. Сяо Чжань смотрит на фотографию и хочет запечатлеть Файсинь в памяти именно такой: красивой и улыбающейся.    Сегодня с ней пришли попрощаться даже те, кто знал её мельком, искренне скорбя и не сдерживая слёз. Родители Лу Файсинь настояли на том, чтобы кремировать дочь, не в силах смотреть на тело. Сяо Чжань их понимал, он тоже не смог бы посмотреть на труп вновь. Тот обуглившийся кусок мяса на грязном полу склада не был Файсинь. Настоящая Лу Файсинь здесь, на фотографии, совсем такая же светлая и улыбчивая, как и в жизни. Сяо Чжань видит спины стоящих в зале для прощаний людей, слышит тихие всхлипы и практически кожей ощущает зависшую в воздухе скорбь. Из-за следственных действий полиции, они не смогли похоронить Файсинь по всем надлежащим традициям, и сожаление об этом отражалось на и без того поблёкших от горя лицах присутствующих, словно это заставляло Лу Файсинь мучаться ещё больше.   Сяо Чжань сдерживает слёзы скорби всю церемонию, молчаливо поддерживает родителей Файсинь и принимает соболезнования от тех, кто сегодня явился на похороны. Он видит здесь их с Файсинь общих друзей и коллег, её родственников и просто тех, кто знал её и решил прийти проститься. Чжань смотрит на всех собравшихся, сильнее сжимает челюсти, сдерживая застрявшие комом в горле эмоции, и чувствует, как вместе с Файсинь умерло что-то и в нём самом. У них был просто служебный роман, так и не успевший перерасти во что-то большее, и от осознания самой возможности счастливого совместного будущего, которое так и не случилось, больно тянуло где-то под рёбрами.   — Спасибо тебе, — тихо говорит Чжань, подходя к стоящему у входа в зал для прощаний Ибо.  — Перестань, гэ. Это меньшее, что я могу сделать.   Чжань знает, что Ибо совсем не обязан находиться здесь, и всё же он нашёл время приехать. Ван Ибо не был знаком с Лу Файсинь, но помог организовать похороны, поручив своим людям заняться всеми связанными с ними хлопотами. Ибо не заходит в зал, не стремится высказывать соболезнования семье Файсинь, а лишь молча наблюдает за происходящим со своего места в дверях, не привлекая к себе внимания. Почти никто не заметил ни его появления здесь, ни неожиданного исчезновения, словно Ибо здесь и не было. Сяо Чжань понимал его, в конце концов, Ван Ибо никак не был связан с Файсинь и уж точно не был обязан помогать с её похоронами.   — Мой человек отвезёт тебя домой после, — говорит Ибо, пресекая все возражения на корню.    Сяо Чжань молча кивает и смотрит ему в спину, наблюдая за тем, как он уходит к машине. Сегодня Ван Ибо был не на привычном Чжаню «порше», а около чёрной «тойоты» его ждал мужчина в тёмном пальто — водитель, который тут же открывает перед Ибо дверь. Видеть Ибо не за рулём было непривычно, пусть Чжань и уверен, что на него работает достаточно персонала. Ван Ибо был отзывчив к его просьбам и ясно давал понять, что он не враг, но Сяо Чжань всё ещё сохранял способность трезво оценивать ситуацию, чтобы понимать, кем был Ибо и чем он занимался. Ван Ибо работал на триаду, слишком крепко связанный с криминалом, и, кто знает, сколько крови было на его руках.   Чжань смотрит на обстановку вокруг, цветы и поминальный обед и не может выкинуть из головы мысли об Ибо — всё это было организовано на его деньги. Родители Лу Файсинь считали, что похоронами их дочери занимался Сяо Чжань, и Ибо запретил Чжаню разубеждать их. Он не спрашивал, зачем Ибо хотел помочь ему, и что-то подсказывало, что ответа бы он всё равно не получил. Ван Ибо был закрытой книгой и оттого вызывал ещё больше опасения и интереса. Чем именно он занимался и почему помогает? Он думает об этом, когда к нему подходит человек Ибо, чтобы отвезти домой, и думает, сидя в машине и смотря на мелькающий за окном город. Возможно, ему и не стоило лезть в дебри личности Ван Ибо, а всё, что будет нужно, Ибо расскажет о себе сам.    — Приехали, — оповещает его мужчина, останавливая машину около подъезда.   Чжань уже видел его на складе — кажется, Ибо называл его Каином. Высокий, широкоплечий, со спадающими на лоб немного волнистыми прядями, которые в этот раз он собрал в маленький хвостик позади, с колечками серёжек в ушах и бледным следом от шрама, пересекающим бровь. В Каине не было ничего устрашающего, а его внешность можно было назвать вполне себе привлекательной, но всё же чувствовалась в нём какая-то скрытая угроза, словно при необходимости он без колебаний может застрелить любого, кого сочтёт угрозой. Чжань не сомневался — так оно и есть.    — Спасибо, — говорит Чжань, нажимая на ручку двери. —  Не хворай, — усмехается мужчина, прежде чем Чжань успевает выйти из салона.   Смотря на удаляющуюся машину, Чжань ловит себя на мысли, что рад оказаться вновь один. Казалось, сегодняшний день высосал из него все силы, в голове шумело, а в груди ощущалась пустота. Впереди его ожидал одинокий вечер, а после — бессонная ночь, когда он будет просто смотреть невидящим взглядом в потолок, не в силах заснуть. Чжань действительно ненавидел такие моменты. Вчера ему хотелось кричать, а сегодня у него не было сил даже дойти до собственной квартиры. Он достаёт из кармана телефон, на котором за день накопилось достаточно непрочитанных сообщений, бездумно смотрит на время на экране и даже не пытается открыть хотя бы одно уведомление. К чёрту всё.    Хотелось напиться и забыться во сне без сновидений. Чжань знает, что это не выход, знает, что не сможет убежать от собственных мыслей и эмоций, но именно сейчас пьяное беспамятство кажется единственным спасением от тянущей внутри пустоты. Впервые за долгое время он чувствовал себя уязвимым и потерянным, жалким и не способным что-либо изменить. Тем, кто не ценил то, что имел, а теперь готов отдать что угодно, лишь бы вернуть это. Вот только вернуть ничего нельзя. Ни время, ни Файсинь. Теперь можно было лишь тешить себя воспоминаниями и корить за то, что так и не успел сделать и сказать.    Чжань до крови закусывает губу и заходит в подъезд. От переполняющих душу эмоций хотелось кричать, а в горле застревает уже знакомый ком тошноты к самому себе. Еле переставляя ноги, он заходит в лифт, нажимает на кнопку своего этажа и приваливается к стене. Чжань чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, мечущимся из угла в угол и не имеющим способности выбраться. Внутри него кипела буря эмоций, и как с ней справляться, Чжань не знал. Выходя из лифта, он добредает до двери своей квартиры, не с первого раза попадая ключом в замок, заходит внутрь, чуть не спотыкаясь о вышедшую его встречать кошку, и оседает на пуфик в прихожей, прислоняясь спиной к стене.   — Привет, милая, — протягивает он руку к Орешек. — Как твой день? Надеюсь, лучше, чем мой, да?   Сорвавшаяся с губ усмешка растворяется в тишине квартиры, а в груди начинает болезненно ныть. Что случилось с его жизнью всего за несколько месяцев? Что случилось с ним? В какой момент всё полетело к чёрту? В памяти всплывает грязный подвал, где его приковал сумасшедший брат умершей у них в больнице девчонки, и Чжаню почему-то кажется, что именно с её смерти всё и началось. Почему он оказался в этом замешан? Чжань проводит ладонью по спине трущейся об его ноги кошки и отвечает сам себе: потому что он был с ней в операционной, потому что Е Санъи умерла во время его дежурства.    Сяо Чжань не знал её и не знал, что с ней произошло до того, как она попала к ним, но почему-то чувствовал себя виноватым. Там, в операционной, они сделали всё, чтобы спасти её, и, конечно, никто из работающих тогда хирургов и медперсонала не был причастен к её смерти, и всё же брат Е Санъи посчитал иначе. Мог ли Чжань представить его горе? Теперь мог. Теперь Сяо Чжань понимал всё, что тот тогда чувствовал. Он не был безумен, как раньше считал Чжань, он был безутешен. Убитый горем и потерявший своего родного человека. Как банально, трагично и, чёрт дери, знакомо.   Чжань устало прикрывает глаза и пытается вспомнить, остался ли у него дома ещё тот виски, что ему дарили коллеги. Остался. Целая, ни разу не открытая бутылка. Он никогда не имел привычки заглушать проблемы алкоголем, но почему-то казалось, что сейчас это поможет. Находя в себе силы подняться на ноги, он мягко отодвигает от себя ластящуюся к нему Орешек, скидывает обувь, вешает верхнюю одежду, моет руки и, не включая свет, идёт на кухню, доставая из холодильника кошачий корм и наполняя им кошачьи миски. Пришедшая за ним на кухню Орешек, издав довольный звук, принимается за еду, а Чжань, понимая, что совершенно не хочет есть, открывает кухонный шкаф, беря оттуда бутылку и распечатывая её.    Он не знает, сколько проходит времени, утопая в обжигающем горло алкоголе и собственных эмоциях. Перед глазами всплывает грязный пол склада, на котором лежит обугленное тело, а грудь сдавливает спазмом. Этот образ теперь будет преследовать его повсюду, медленно, но верно заменяя собой лицо Лу Файсинь и стирая из памяти её улыбку, пока от неё не останется лишь имя. Как он сможет её забыть? Чжань делает большой глоток виски прямо из горла, морщась, и позволяет себе истерично рассмеяться во весь голос. Вот так и заканчивается жизнь: раз — и тебя уже нет, а твой образ остаётся лишь на фотографиях.    Хотел ли он знать, кто это сделал? Да, определённо. Хотел бы, чтобы они тоже умерли? Да. Это было бы справедливо. Смог бы убить их своими руками? Он помнит, как Ибо выстрелил в голову похитившему его парню, — смог бы он так же? Чжань делает ещё глоток, морщась, и на краю затянутого пьяной дымкой сознания слышит звук дверного звонка, застывая с бутылкой в руке. Ноги ощущаются ватными, а тело отказывается шевелится. Звонок повторяется вновь, и он медленно поднимается, не выпуская бутылку из рук, и пытается поймать за хвост ускользающий от него ответ. Смог бы? На шатких ногах он идёт к двери, даже не пытаясь посмотреть, кто пришёл, и окончательно теряет из головы все мысли, открывая дверь. Не смог бы.   — Привет, — поднимает он руку в знак приветствия стоящему на пороге Ибо. — Нужно спрашивать, кто пришёл, гэ, — хмурится он, мгновенно замечая полупустую бутылку виски у него в руке. — Это же ты, — пьяно улыбается Чжань, приваливаясь к стене.   Ибо, бросая на него недовольный взгляд, проходит в квартиру, вешает своё пальто на вешалку и, не разуваясь, идёт в гостиную. Чжань с усмешкой захлопывает дверь и следует за Ибо, усаживаясь на диван и делая новый глоток из горла бутылки.   — Почему ты не включаешь свет? — останавливается около него Ибо, позволяя проникающему в окна уличному свету осветить половину своего лица. — А почему ты ходишь по квартире в обуви? Не парься, мне всё равно на это сейчас, — машет рукой Чжань, заваливаясь на диванные подушки. — Каин рассказал мне, как всё прошло. — Ты поэтому приехал? Чтобы я поведал, что было после твоего ухода? Ты ничего не пропустил, если ты об этом.   Ибо молча садится рядом с Чжанем на диван и вынимает из его пальцев бутылку, делая глоток из горла.   — Я приехал поддержать тебя. — Спасибо. За всё, что ты для меня сделал, спасибо.   Ибо молча кивает, делает ещё глоток, и Чжань ловит себя на том, что рассматривает его. Сейчас, в проникающем через окна свете уличных фонарей, Ибо казался совершенно другим. Расслабленным и человечным, словно растерял всю свою холодность. Сейчас Ван Ибо был простым человеком, который умеет что-то чувствовать и сопереживать. Будто к нему можно было прикоснуться без всякой причины, просто потому что захотелось. Чжань видит его освещённое тёплым светом уличных фонарей лицо, точёные черты и задумчивый взгляд и вытягивает руку раньше, чем успевает подумать об этом. Под пальцами ощущается мягкая, горячая кожа, а Чжаню неожиданно становится смешно от собственных мыслей — ну а чего он ожидал?    — Ты человек, — произносит Чжань, видя, как замирает Ибо в удивлении. — А кем я должен быть? — непонимающе моргает он, и от его растерянного выражения лица становится совсем уж смешно. — Дьяволом?  — Дьяволом? — совсем глупо переспрашивает Ибо, очевидно, думая, что Чжаню уже хватит на сегодня виски. — Ты такой же непонятный, опасный и красивый, — смеётся Чжань, вводя Ибо в ещё больший ступор.   Чжань смотрит на зависшего Ибо и думает, сколько людей видели его таким растерянным. Кому вообще позволено видеть эмоции Ибо? Что-то подсказывало, что очень немногим. Внутри разгорается интерес узнать про жизнь Ибо больше, и Чжань с силой закусывает губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь ещё.   — Гэ, ты перебрал, — констатирует факт Ибо, и Чжань не собирается ему возражать. — У меня был сложный день. — У тебя был сложный день, — кивает Ибо, словно принимая эту причину за оправдание. — Каин рассказал мне, как прошла церемония. — Ну, ты там тоже был, — усмехается Чжань, протягивая руку к бутылке в руках Ибо. — Заезжал на пятнадцать минут. Это нельзя считать полноценным присутствием, — хмурясь, отдаёт бутылку Ибо, наблюдая, как доктор тут же прикладывается к ней. — Спасибо, что нашёл время. — Я знаю, как тебе было непросто находиться там. — На работе будет ещё более непросто, — делает новый глоток Чжань.  — Постарайся отвлечься. Иногда работа помогает. — А тебе она помогает? — поднимает взгляд Чжань. — Всегда. Я знаю, о чём говорю, гэ.   Чжань молча кивает и позволяет Ибо вновь забрать бутылку, отпивая из горла. Они сидят так ещё какое-то время, заводя разговор ни о чём и допивая оставшийся в бутылке виски. Когда Ибо покидает его квартиру, время переваливает за полночь, а Чжань, не имея сил даже подняться, засыпает прямо на диване, чтобы утром умирать от затёкших от неудобной позы конечностей и похмелья. Орешек, словно избегая лишний раз подходить к нему, бросает на него долгие взгляды с кресла и даже не мяукает, напоминая, что её нужно покормить. Чжань, хватаясь за гудящую голову и чувствуя себя полностью разбитым, наскоро принимает прохладный душ, умывается, насыпает в миску Орешек кошачий корм и одевается на работу, бросая взгляд на часы и понимая, что сегодня он опоздает.   Выходя из квартиры и на ходу надевая пальто, Чжань вызывает лифт, смотрясь в висящее в кабине небольшое зеркало, и не сдерживает тяжёлого выдоха, глядя на своё помятое отражение. В груди всё ещё болезненно тянуло, но уже не так остро, уступая место похмелью. Он выходит из лифта, спускается по ступеням к дверям подъезда, толкая их, и оказывается на улице, ёжась от порыва холодного ветра. Доходя до машины и заводя в мотор, Чжань несколько секунд смотрит невидящем взглядом перед собой, собираясь с мыслями, и трогается с места, выезжая на проезжую часть.   Он едет по уже наизусть выученному маршруту, проезжает мимо вгоняющих в тоску домов, поворачивает на светофоре, зная, что даже если бы сейчас не смотрел на дорогу — всё равно машинально повернул бы именно здесь. Чжань ездил этим маршрутом уже так много раз, что проехал бы его, даже если бы был слепым. Стабильность, граничащая со скукой. Раньше он не задумывался об этом, считая, что иметь возможность просчитать свой график и заранее построить планы — показатель благополучной, спокойной жизни. Сейчас в его голове впервые билась мысль, что он плескался в болоте нескончаемого дня сурка.    У каждого человека была своя рутина, и это нормально, но сейчас особенно сильно хотелось разорвать этот замкнутый круг, и Чжань знает почему: Лу Файсинь. В каждом его одинаковом дне раньше была Файсинь, сейчас же вместо неё зияла пустота, непривычная, холодная и сводящая с ума. Сяо Чжань любил порядок, любил планировать что-то заранее, любил свою работу и рутину своих одинаковых дней. Теперь же всё то, что когда-то казалось правильным и привычным, стало унылым и бессмысленным.   Чжань подъезжает к зданию больницы, паркуется, поднимается по массивным ступеням крыльца, заходит внутрь и впервые даже не пытается улыбаться кому-то. С ним здороваются проходящие мимо коллеги, и Сяо Чжань просто угрюмо кивает в ответ, словно его язык неожиданно отяжелел, а челюсти потеряли возможность двигаться. Он не заходит в кафетерий за утренним кофе, как это делает обычно, и не заглядывает к Ло Чэнгу или Ли Сяовэю в обеденный перерыв. Сегодня Сяо Чжань очень хочет стать для всех невидимкой, чтобы не слышать соболезнований от то и дело подходящих к нему в коридоре коллег и не видеть их сочувствующие взгляды. Впервые он пытался избегать людей, сам себя не узнавая.   — Доктор Сяо, прошу прощения.   Чжань останавливается у лифта и оборачивается на неожиданно врезающийся в голову голос. Спешащая к нему девушка держала в руках колыхающийся от её движений листок бумаги, явно собираясь отдать его Чжаню. Он плохо помнил имя, но видел её пару раз за стойкой ресепшена в вестибюле первого этажа. Кажется, она была новым администратором вместо госпожи Хуа, которая работала в их больнице, пожалуй, с самого её открытия. В голове на секунду всплывает вопрос, почему же вдруг уволилась Хуа Лин, но его тут же вновь заменяет собой голос приблизившейся девушки. Как же её имя?... Чжань опускает глаза на прикреплённый к униформе девушки бейджик: Ли Сяолэ.   — Господин Сяо, это ваш график дежурств на этот месяц. Господин Ло просил передать его вам, — протягивает она ему лист, что держала до этого. — Спасибо, — забирает он график, мельком скользя глазами по напечатанной на нём таблице.    Девушка молча кланяется ему и разворачивается, возвращаясь к своему рабочему месту на ресепшене. Молодая, похоже, только окончившая институт  — Чжань помнит себя в этом возрасте: горящие энтузиазмом глаза и море амбиций. Он наблюдает, как Сяолэ с улыбкой встречает подошедшего к ресепшену посетителя, и отворачивается, нажимая на кнопку вызова лифта. Впереди его ждал бесконечно долгий день, где к нему ещё не раз подойдут, чтобы выразить соболезнования. Абсолютно пустой, бессмысленный день.    Чжань знает, что мог бы взять несколько отгулов, переживая свои эмоции за бутылкой виски дома, но это казалось самым плохим способом справиться с ситуацией. Лучше уж он будет завален работой в больнице, возвращаясь в квартиру поздно вечером и выпивая стакан виски перед сном вместо нескольких бутылок, как сделал бы, если остался бы дома. Работа определённо помогала ему держаться наплаву, отвлекая от того вороха мыслей, что роились в его голове.   — Ну, как ты? — спрашивает у него Ло Чэнг, заходя во время обеденного перерыва в кабинет. — Справлюсь, — фальшиво улыбается ему Чжань.   Ло Чэнг присутствовал на похоронах, как и Фа Чжун, и Ли Сяовэй, и ещё несколько их коллег. Каждый из них знал, как непросто Чжаню. Каждый из них видел его покрасневшие глаза и побитое состояние.   — Ты же знаешь, что можешь обратиться ко мне, если что? Ну, выговориться там, выходной взять или ещё что, — внимательно смотрит на него Чэнг, и Чжань молча кивает. — Спасибо, — искренне благодарит его Чжань, слабо улыбаясь.   Когда в конце дня Чжань ловит себя на мысли, что не хочет идти домой, он готов признаться, что боится вновь оказаться один в четырёх стенах квартиры, не справляясь с собственными эмоциями. С момента, как он увидел труп Файсинь на складе, бутылка виски стала его лучшим другом, заглушая все тревоги и даря такую желанную тишину. Чжань знает, как быстро люди привыкают к алкоголю, как и знает, что в какой-то момент это перестаёт работать, а организм начинает искать способы заменить алкоголь чем-то другим. Тем, что точно будет работать. Он пил, чтобы найти облегчение от собственной тоски, сам не замечая, как подсаживается. Сяо Чжань ненавидит себя за эту слабость, понимает, что происходит, и абсолютно не находит в себе силы воли, чтобы разорвать этот круг.   Последние три месяца его жизнь была похожа на какой-то плохой фильм, и больше всего на свете Чжань сейчас хотел отмотать плёнку событий назад, когда всё было спокойно, а на душе не скреблись кошки. Он с грустью улыбается своим мыслям, поднимается с места, оставляя на столе неровную кучу документов, с которыми только что работал, снимает с вешалки пальто и выходит из кабинета, наконец-то завершая этот бесконечно унылый день. Думая, чем занять сегодняшний вечер, Чжань минует пустой коридор, заходит в лифт и, спускаясь на первый этаж, пересекает вестибюль, толкая стеклянные двери и оказываясь на улице.    Холодный вечерний ветер бьёт в лицо, заставляя поёжиться, а взгляд натыкается на горящие фары припаркованного прямо напротив входа «порше». Не сдерживая усмешки, Чжань спускается со ступеней крыльца и подходит к облокотившемуся на капот машины Ибо, который, поднося к губам зажатую меж пальцев сигарету и затягиваясь, смотрит на него выжидающим взглядом. Сегодня он был одет в серый костюм, с уже привычно уложенными назад волосами и без пальто. Чжань думает, как ему не холодно стоять на ветру без верхней одежды, и усмехается — это же Ибо, не стоит сравнивать его с обычными людьми.   — Привет.  — Привет, гэ, — выдыхает новую порцию дыма Ибо, как всегда спокойный и безэмоциональный. — Садись в машину.   Сяо Чжань прослеживает взглядом за тем, как Ибо бросает на мокрый асфальт недокуренную сигарету, и ничего не спрашивает, послушно открывая дверь машины. Почему-то не хотелось ни возмущаться, ни задавать вопросы. Чжань думает, что у него просто не осталось на это сил.   — Поедем поужинаем. Ты всё ещё должен мне ужин, гэ, — говорит Ибо, объясняя этой фразой сразу всё.  — И ты решил устроить этот ужин именно сегодня? — не сдерживает усмешку Чжань. — Да. Думаю, именно сегодня тебе это и нужно.   Чжань откидывается на спинку сидения и думает, что Ибо чертовски прав. Иногда казалось, что Ван Ибо понимает его лучше, чем себя понимал сам Чжань, и от этого совсем не становилось легче. Машина плавно трогается с места, выруливая с парковки и выезжая на проезжую часть, а Сяо Чжань вслушивается в играющий в салоне джаз и чувствует, как впервые за день расслабляется. Здесь, в тёплом салоне, смешавшим в себе запахи автомобильного ароматизатора, сигарет и парфюма Ибо он чувствовал себя до абсурдности комфортно, словно оказался в защищённой крепости, где его никто не достанет. Чжань не знает, в какой момент преследующие его рядом с Ибо раньше настороженность и волнение сменились спокойствием, но сейчас, после всего, что сделал для него Ван Ибо, ему казалось, что надёжнее этого человека в его жизни никого нет.    Они доезжают до ресторана итальянской кухни недалеко от центра, небольшого и выглядящего уютным, паркуются на свободном месте и проходят через полный посетителей зал к забронированному Ибо столу. Сяо Чжаню здесь нравится — как будто он и правда переместился в Италию, пестрящую цветущей зеленью, льющейся музыкой, тёплым светом и душистым вином. В этом месте не было кричащего пафоса, как в ресторане, где они ужинали в прошлый раз, но одного взгляда на качественно сделанный интерьер и вышколенных улыбчивых официантов было достаточно, чтобы оценить уровень заведения. Их провожают к столику, вручают увесистые книжки меню и желают хорошего вечера.   — Домашняя итальянская кухня. Тебе понравится, — говорит Ибо, открывая меню.   Сяо Чжань скользит взглядом по названиям блюд и чувствует, как отзывается голодом его желудок. За весь день он выпил примерно литр кофе и съел пожухлый салат в кафетерии больницы — вряд ли это можно было назвать нормальным питанием. Они делают заказ, и Ибо, словно вновь читая мысли Чжаня, заводит непринуждённый разговор, не упоминая ни Лу Файсинь, ни её похороны — именно то, что было сейчас нужно Сяо Чжаню. Весь день выслушивая слова соболезнований и ловя на себе сочувствующие взгляды, меньше всего на свете ему хотелось сейчас вновь чувствовать давление всего произошедшего. Чжаню нужно было отвлечься, и Ибо предоставил ему такую возможность.   — Любишь карбонару? — улыбается Ибо, смотря, как Чжань с аппетитом ест. — Это же главное блюдо Италии, было бы кощунством не заказать её, — усмехается Чжань. — Каждый регион Италии старается сохранить свою индивидуальность, поэтому карбонару можно найти не во всех ресторанах. Рестораны Палермо, Венеции, Милана и Флоренции не содержат в своих меню эту пасту. А вот в Риме и регионе Лацио её считают своим коронным блюдом. — Откуда ты знаешь об этом? Ты был в Италии? — заинтересованно смотрит Чжань. — Для того, чтобы знать что-то про блюдо, не обязательно посещать его родину, — усмехается Ибо. — Но да, я несколько раз летал в Италию, в том числе и в Рим. — Там, наверное, здорово, — тоскливо вздыхает Чжань. — Я никогда не был в Италии. Да, если быть честным, мало где был вообще.  — Хочешь слетать в Рим? — Когда-нибудь я точно это сделаю. Когда переживу всю ту чертовщину, что сейчас творится в моей жизни. — Не сомневайся, гэ, — эти слова звучат как обещание, и Сяо Чжаню почему-то очень сильно хочется в них верить.   Они заканчивают ужин, и Ибо, пресекая все возражения на корню, оплачивает счёт. Это ощущается чем-то непривычным и неправильным, но Чжань не решается спорить, говоря, что в следующий раз он тоже угостит Ибо чем-нибудь. Ибо кивает и молча идёт к выходу, направляясь к припаркованной машине. Чжань послушно садится в салон и ловит себя на абсурдной мысли: он начинает привыкать. К неожиданным визитам Ибо, к его машине, к ужинам в ресторане и — о боже — к запаху сигарет и парфюма. Он стал привыкать к самому Ван Ибо, которого ещё пару месяцев назад боялся до дрожи. Ибо всё ещё оставался жестоким и по-прежнему работал на мафию, но также он по какой-то причине помогал Чжаню, заставляя доктора теряться в своём неоднозначном отношении к нему.   — Отвезти тебя домой или заберёшь машину с парковки? — спрашивает Ибо, заводя мотор.   Чжань смотрит на играющий на коже Ибо тёплый свет от уличных фонарей и откидывается на спинку сидения.   — Заберу машину, — говорит он, вспоминая, что его «тойота» всё ещё стояла на парковке около больницы.   Ибо молча кивает и нажимает на педаль газа, выруливая на проезжую часть. Чжань прослеживает взглядом за проплывающими за окном огнями города, бессознательно читает надписи на билбордах и наслаждается той тишиной, что наконец-то поселяется в его голове. Этот вечер здорово помог ему отвлечься, и Чжань был благодарен Ибо за такую возможность переключиться на что-то приятное. С Ибо было интересно: он знал кучу занимательных фактов о самых простых вещах, разбирался в истории и культуре, много где был и мог поддержать любой разговор. Чжань никогда не спрашивал о жизни Ибо, где он учился и откуда так много знает, но не мог отрицать, что Ван Ибо был отлично образован, обучен этикету и обладал утончённым вкусом.    — Я хочу, чтобы это было у тебя, — говорит неожиданно Ибо, протягивая ему два небольших ключа на цепочке, когда они подъезжают к больнице. — Что это? — непонимающе смотрит Чжань, позволяя Ибо вложить ключи в свою ладонь. — Ключи от моего клуба. Если вдруг ты не будешь знать, куда идти — приходи в «Чёрного дракона». — Ибо, это… Мне неловко брать их, — кивок на ключи в ладони.  — Всё в порядке, гэ. Можешь приходить туда в любое время, я предупрежу охрану.   Сяо Чжань смотрит на спокойного Ибо, всматривается в его расслабленное лицо и почему-то думает, что не может отказаться от этого предложения. Что-то глубоко внутри него знает, что Ван Ибо нельзя отказывать, пусть сейчас он и выглядит доброжелательным. Тонкая грань их взаимоотношений, где Ибо использует свои возможности, чтобы помочь и защитить Чжаня, но точно так же может обратить свою силу и против него, стоит лишь дать повод. Сяо Чжань не боялся его, как раньше, но однозначно всё ещё опасался. Ибо не сделал ему ничего плохого, и в то же время Чжань ощущает себя так, словно вязнет в трясине. Шаг — и тебя засасывает всё глубже и глубже. Он потерян, запутан в собственных мыслях и отравлен пережитым стрессом. Среди происходящего вокруг него хаоса Ван Ибо кажется единственным, кто может помочь ему не завязнуть в болоте окончательно.   — Спасибо, — говорит Чжань, убирая ключи в карман.   Ибо кивает ему с едва заметной улыбкой на губах и наблюдает за тем, как Сяо Чжань выходит из машины, направляясь к своей стоящей на парковке «тойоте». Сегодня доктор, сам того не зная, оказался в его паутине с головой, больше не имея шанса выбраться.