Трещины в глазах

      Нёвиллет думает, что секс — это и не так важно, чтобы быть и чувствовать. Быть и чувствовать можно, когда пальцы морозит от холодной воды, когда щеки жжет от горячих слез, когда сердце рвётся от несправедливости, когда сознание становится полем боя ежедневно. Нёвиллет думает, что для полноценного существования не обязательно быть любимым, быть наполненным, — во всех смыслах, — быть приласканным и изнеженным. Достаточно просто делать что-то, — желательно полезное, — и жить этим действием.       В жизни юдекса много действий, которые нисколько не связаны с чувствами нежными, чувствами, заставляющими душу трепетать. Его намного больше трогают и задевают несправедливость, горечь, человеческая грязь, нежели отсутствие вечером теплого прикосновения к щеке, которое бы стерло высохшие следы соленых слез, приглашая лечь рядом в постель и оставить работу. Ему это не нужно, вернее, ему действительно кажется, что не нужно. Ведь Нёвиллет никогда и не пробовал, а в книгах всё описано слишком пресно, чтобы пробудить желание в существе настолько неземном как он сам.       И даже трещины в глазах, через которые предательски видны все переживания и эмоции спокойного, уважаемого месье, не могут казаться ему чем-то стоящим. Хрусталик из-за влаги скрипит и трескается на множество осколков, ломая голубизну на щепки, пропуская горячие, — контрастно к тонким, холодным пальцам, — слезы.       Нёвиллет уверен, что секс и прочие нежности смертых — пустое. В этом нет смысла, нет какой-то приятной горечи или болезненной сладости. В этом нет ничего, что могло бы разгадать и собрать воедино трещины в его глазах. В хрупких, фарфоровых глазах.       И трещины будто разрастаются дальше, покрывая не только хрусталики, но и уголки — их заволокло паутинкой морщин. Нежная кожа скуляще ломается, покрываясь мелкими-мелкими следами увечий. Странная болезнь: будто многолетняя маска, слой краски, вечная штукатурка облазят, оставляя после себя нечто ранимое, настоящее. Лицо покрывается трещинами, которые, как на игрушке, распространяются, будто рисунок на льду, быстро-быстро и безудержно, затронув изломанные брови, изогнутые уголки губ.       Нёвиллет считает, что любовь и счастье — понятия несуществующие. И если уж и жить, то ради цели, смысла. А цель и смысл должны быть весомыми, стоящими, несущими положительные последствия для окружающих. Поэтому его счастье ломается вместе со слоем кожи на лице — болезненно, но зато честно и без какой-то неприятной горчинки.       И пусть юдекс отрицал это, но горечь была. Горечь, ведь никто не видит эти трещины, расползшиеся по некогда гладкому лицу. Он трескается каждый раз, когда начинает думать, что у него всё хорошо и без нежности, любви, ласки. И сердце как будто верит, соглашается, стучит медленнее, а потом пронзает тело насквозь, до самого хруста.       И хрустит уже не просто лицо, но и кожа на шее, за ушами.       Паутина из мелких царапин, трещин на бледном полотне выглядит особенно. Просто особенно. И пусть Нёвиллет не понимает, — не хочет понимать, — причину этой проказы, он чувствует себя виноватым. Смотря в красивую лужу под ногами, ловя широкими ладонями капли, чувствует, как из трещин в глазах текут слезы. Дождь попадает маленькими жемчужинами на руку с длинными, красивыми пальцами, стекая в морщинки на внутренней стороне, собираясь в небольшие впадинки, грустно мигает и блестит на фоне серого неба.       Дождь скапливается тяжелыми, увесистыми каплями на поседевшей челке, выбивающейся из непослушной копны черных, жестких волос. Ризли знает, почему сегодня в Фонтейне пасмурно. Знает, но молчит, с какой-то несвойственной ему меланхолией разглядывая красивые кристаллики, скопившиеся на ресницах, падающих на впалые щеки, очерчивающие острые скулы.       Герцог считал, что в жизни, для полноценности своей и чужой, нужно понимать желание. Понимать желающее сердце. Это была странная нежность, цветшая в широком сердце, которое Ризли прятал за кожаной броней. И если Нёвиллет думал, что его трещины никто не видит, что болезнь убьет его раньше, чем кто-то наконец-то разобьет стену стеклянную, то верный и преданный, единственный, хоть и несколько грубый, он, Ризли, думал, что трещины на чужом лице — нечто, олицетворяющее хрупкий фарфор уставшей души.       И у Нёвиллета в глазах трещины, сквозь которые текут реки соленые. И преданным псом ему их с лица сцеловывает Ризли.       Он хрустит весь. Ломается. Падает. Как фарфоровая кукла. Преданный слуга закона и правды умирает от лжи — несуществующая болезнь, которой название даже никто не может дать. Он трескается, разбивается на маленькие кусочки и тихо стонет по ночам от боли. Каждое его душевное терзание отражается на бледной, полупрозрачной коже, пуская миллиарды паутинок, трещащим звуком отдающимся в ушах.       Нёвиллет считает, что переносить все свои хворы должен сам, сам отвечать за свои ошибки. Он сам судит себя, даже строже судит, чем самых мерзких отбросов мира.       Он сам себе судья. Сам себе наказание. И сам себе утешение.       Морщинистые руки держат зонтик над Верховным Судьей. Ризли не знает и, если его спросят, не ответит, почему он провожает его, заботливо держит зонтик. Наверное, он просто видит, как красивы те трещины в чужих глазах, через которые текут соленые горячие слезы и которые никто больше, кроме него, не видит. Ему нравится, но он держится стойко, не позволяя перейти тонкую границу, хотя, будь на месте Нёвиллета кто-то другой, уже давно бы начал действовать.       Но он стоит и смотрит, просто смотрит в эти трещины, синими-черными чернилами расходящиеся по слишком нежному лицу.       Дождь уже успел намочить шелковые пряди густых, длинных волос, а Ризли, смотря сверху вниз, только и думал о том, как они пахнут.       Думал о том, как красиво было бы, повернись Нёвиллет к нему лицом, задрав голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Заплаканным, убитым взглядом красных и опухших от слез глаз, обрамлённых склеившимися от влаги ресницами, длинными и густыми. Как красиво было бы, позволь ему он поцеловать свои глаза, уткнуться носом в ворох прядей волос, втянуть запах глубоко-глубоко и не отпускать.       Хотелось молчать и ничего не говорить впервые, смотря на тонкий, изящный профиль, на подрагивающие губы, на морщащийся в моменте носик — слышится всхлип.       — Не отпускай.       Зонт или его? Хотелось бы верить, последнее. Ризли как-то слепо, будто только-только родившийся щенок, тычется носом наобум, удачливо попадает в висок, громко тянет воздух, улавливая судорожное вздрагивание. И зонт тоже не отпускает, закрывая от дождя, — мира, — обоих, наслаждаясь тем, что раньше только снилось.       Ему столько раз снилось, как он творит несвойственную себе нежность. Стоило лишь раз увидеть Нёвиллета вблизи, разглядеть эти трещины, и больше не хотелось отпускать воссоздавшийся образ.       Ризли слепо ведет кончиком носа к ушной раковине, обводит трещины на ней языком, со смешком дует на оставшийся влажный след, замечая недовольное шевеление бледных губ, но не дает ничего сказать. Он тянется к щекам, свободной рукой придерживает острый подбородок, направляя к себе навстречу. Касается горячим языком слезинок и трещинок, целует в закрытое веко, наблюдая античный профиль дежурной, растрепанной музы закона.       Нёвиллет не понимает, почему плавится и тает под этим варварским натиском на свою неприкосновенность. Он не понимает, почему позволил ранее смотреть на себя таким взглядом, почему не оттолкнул руку с зонтом. Ведь всегда считал, что может справиться сам, что трещины не заберут его раньше, чем он закончит свое святое дело здесь. Он не рассыпется — обещал себе.       И теперь рассыпается на атомы, чувствуя нежный язык, ловящий его слезы, большие пальцы, обводящие контур губ, ласкающие подбородок. И кажется, что ощущения топят в своей глубине. Хочется сказать что-то, оттолкнуть или притянуть ближе, но горячий шепот на лице перебивает:       — А трещины-то затягиваются.