Мокрую щёку

Мокрую щёку кладу на подушку

В голове становится влажно и тепло

Поцелуй в спину, поцелуй в макушку

Самое тревожное на меня нашло

      Он не хотел быть победителем. Не хотел быть героем или избранным. Да, признаться честно, когда ещё мальчишкой он впервые столкнулся с волшебным миром и узнал о том, кем является для всех этих магов, Гарри был счастлив и польщён. Он гордился тем, какое знамя нёс, тем, какую роль получил. Ну, а кто бы не был горд на его месте? Никому не нужный, тщедушный и жалкий мальчонка вдруг оказался героем из пророчества, это ли не чудеса? О, как он восторгался тогда.       Быстро же всё это кануло в лету… Первый год был весёлым. Безумным, опасным, порой жутким, но безусловно весёлым. На втором веселья стало немного меньше. И всё же он, Гарри, продолжал видеть сплошные чудеса да причины радоваться. Однако с каждым годом градус веселья падал, тогда как страха и ужаса — рос в геометрической прогрессии. Он сражался как мог. Держался изо всех своих сил. Продолжал быть тем самым символом, которым его сделали, тем знамением, которое в нём жаждали видеть.       Но вот ему уже семнадцать. Он Гарри Поттер, избранный пророчеством наследницы самой Кассандры, он Мальчик-Который-Выжил. Он уберёг философский камень, победил василиска, царя змей, спас жизнь Джинни и многим другим, защитил крёстного от дементоров (а после самолично обрёк на погибель), завоевал кубок в Тремудром Турнире, вёл за собой Армию Дамблдора… Он Гарри Поттер. Мальчик-Который-Выжил, чтобы победить.       Поттер был рождён под голос Трелони, звучащий где-то в запутанных коридорах Отдела Тайн. Ещё до того, как мальчик сделал свой первый вдох, его судьба уже была определена. И он чутко следовал за ней. Исполнял любые её капризы, повиновался воле и не роптал. Всё вынести готов был даже не раздумывая. Он, в общем-то, и не считал, что что-то «выносит». Просто следовал течению, шёл туда, куда его вели. Трудно ли было? Что ж, едва ли у Гарри находилось время подумать об этом. Вплоть до недавних событий, по крайней мере. Событий, после которых изменилось всё. Не могло не измениться.       Ему всего семнадцать. Он никогда не путешествовал, не отрывался ночи напролёт, не сбегал с друзьями повеселиться, не считал «Тролль» страшнейшей проблемой (потому что разве может плохая оценка сравниться с воскресшим Волдемортом?) и по пальцам одной руки мог пересчитать все свидания в своей жизни. Ему всего семнадцать, но каждый день его голова занята мыслями о том, как умудриться выжить в следующем, как спасти как можно больше — к черту себя — других людей, как уберечь близких и не попасться в ловушку вновь.       Он Гарри Поттер.       Мальчик-Который-Выжил, чтобы умереть.

Мне не нужен выход, я хочу войти

Как объяснить, что дышать забываю

Я выбираю краткие пути

Но на меня там всё время лают

      Как бы он ни готовился принимать очередные удары судьбы, к чему-то настолько огромных масштабов подготовиться уж слишком трудно. Буквально невозможно. Узнать, что существуют крестражи, и их отнюдь не два или три — уже было ударом под дых.       Но узнать, что один из них — это ты сам?..       Гарри лежал, уткнувшись лицом в продавленную тонкую подушку. Его трясло. Гермиона говорила, так выглядят панические атаки. Некрасиво. Уродливо, откровенно говоря. Из его глаз безостановочно текли слёзы, от которых мокли что щёки, что потёртая жизнью подушка — совсем не по-мужски. Он задыхался, не способный сделать ни вдоха, ни выдоха, хотя и дышал безостановочно — часто, резко, быстро и громко. Дышал, да только как будто кислорода набрать не мог, не выходило попросту. Сердце его набатом стучало прямо в висках. В ушах. В ладонях и ступнях. Пот, скользя по изрядно обветренной и израненной коже, мешался со слезами.       Гарри умирал, стараясь издавать как можно меньше звуков. Да, он знал точно, здесь и сейчас он уже умирает. Крестраж в нём лишает его жизни каждую прошедшую секунду. Ещё один миг — и ничего в нём живого не останется. Гарри лежал и слышал, как кровь его течёт по венам — резво и бешено, вслед за сердцебиением. Звуков иных вокруг не было — только эти, принадлежащие лишь ему. Свои.       Хоть что-то своё, верно, Гарри?       Впрочем, имеет ли он право называть эти звуки своими? Ведь даже тело его собственное ему, как оказалось, толком и не принадлежит, разделённое с осколком чудовища. Так его ли они, это звуки, которые отчего-то кажутся до безумия громкими в этой абсурдной тишине?

Не боюсь собак, но боюсь клыков

Если нужно так, я отдам всю кровь

У меня внутри вокзальная станция

Возьмите чемоданы, время прощаться

      С тех пор, как Гарри довелось нечаянно узнать эту страшную правду — тайну, скрытую за его знаменитым шрамом — эти самые панические атаки стали его постоянными спутниками. Даже более верными, чем старые-добрые друзья, Рон и Гермиона.       Они приходили часто. Нежданно-негаданно, без всякого приглашения, накатывали девятым валом и отпускали тяжело, нехотя, лишь испив все соки. Они приходили, как приходят те, с чьим присутствием в своей жизни уже смирился, но кого всё равно ненавидишь. Приходили, мучили порой около пары десятков минут, а порой — часами. Почти пытали. Заставляли уверяться вновь и вновь в неминуемости и близости собственной смерти, в безысходности положения и бессмысленности любых попыток бороться. И уходили, оставляя после себя апатичную серость, сплошную пустоту да усталость, измотанность и изнурённость.       Гарри никогда в своей жизни не уставал так, как это происходило с ним после панических атак. А жизнь его была отнюдь не простой, что делало ситуацию лишь удивительнее. Он не бегал марафонов, но убегал от кузена, не ходил в походы, но скитался по лесам, не участвовал в соревнованиях по какой-нибудь лёгкой атлетике, но соревновался с Волдемортом не на жизнь, а на смерть. И всё же какие-то жалкие, ничтожные, даже не материальные панические атаки, вызванные его собственным организмом — предательство от самого себя — умудрялись вымотать его больше, чем всё перечисленное вместе взятое.       Но это не страшно. Гарри справится с этим. Раз справлялся с прихотями судьбы каждый год столько лет подряд, то и сейчас сумеет. Гарри справится с этим, потому что иного выхода у него и нет. Чего стоит одна жизнь, когда на другой чаше весов тысячи, если не миллионы?

Мокрую щёку кладу на подушку

В голове становится влажно и тепло

Поцелуй в спину, поцелуй в макушку

Самое тревожное на меня нашло

      Он затыкает рот ладонью, чувствуя, что звуков становится непозволительно много. Прикусывает кожу как можно сильнее и пытается сосредоточиться на «здесь и сейчас». Не так уж и просто, но вполне выполнимо. Надо только считать и пытаться дышать под счёт. Считать и пытаться видеть, слышать и осязать. Это игра. На выживание. Это спор, соревнование с самим собой. Попытка переиграть собственную тень, вот, что это.       Он закрывает глаза, словно бы пытаясь перекрыть путь солёной влаге. Закрывает и жмурит что есть мочи, будто от этого станет легче. Прижимает колени к груди, да так сильно, что, кажется, вот-вот и впрямь сумеет уменьшиться вдвое. Он эти колени второй рукой обхватывает — ему не то чтобы холодно, но знобит не по-детски, а от подобных жестов создаётся едва уловимое ощущение тепла. Может быть так он быстрее перестанет дрожать?       Гарри снова задыхается, прячась в темноте, словно бы та стала его верной стражницей. Словно бы она, коль что, сумеет защитить от ожившего ночного кошмара, который то ли где-то далеко, в том же Малфой-мэноре, то ли возмутительно близко — в нём самом. Ему мерещится шипящий голос, упрятанный в собственную черепную коробку. Шипящий, жуткий и угрожающий, кровожадный и опасный даже так, исключительно на слух. Он не разбирает ни букв, ни слов, но отчего-то уверен, что голос этот и правда есть. Более того, есть он именно «здесь и сейчас».       Гарри считает дни. Дни, часы и минуты. У него осталось так мало времени, он это знает. И с каждым мгновением его — этого времени — всё меньше.       Он жмурится чуть сильнее и надеется, что смерть застанет его хотя бы не завтра. Может быть, дня через два?

Неинтересна игра, если всегда последний

От спасателя до утонувшего

Нет ничего острее ощущений

Чем к весне равнодушие

      Битва за Хогвартс. Так, наверное, её назовут в учебниках по истории. И он, Гарри Поттер, конечно же будет центральной фигурой этого события. Причём, вне зависимости от того, чья сторона победит. Просто в одном случае у его фигуры ореол будет светлый, героический, а в другом, вероятно, какой-нибудь жалкий и пафосно упокоенный, если можно так выразиться. Гарри думает, можно. В последний день жизни вообще мало что нельзя.       Он яростно и громко отдаёт указания. Как будто и впрямь лидер, какой-нибудь командир. Как будто и впрямь дорос да заматерел. В свои-то семнадцать. Однокурсники и иные студенты слушаются охотно, следуют за его голосом и принимают на веру то, что он говорит. Рон и Гермиона обещают справиться с Нагайной, и Гарри, конечно же, им верит. Но, исключительно на всякий пожарный, сообщает ту же задачу Невиллу. Тот тоже обещает справиться. И ему Гарри, разумеется, тоже верит.       Жизнь — это приключение. Смерть — тоже. Поиск крестражей — приключение не особо веселое, но справились они с ним на ура. Повторять, правда, не хотелось бы. Благо, и не придется.       Зловещий голос мерещится вновь. И Гарри знает, пара мгновений — и он услышит его уже не только внутри, в своей голове, но и здесь, снаружи. В ужасающе материальной реальности.

В серой луже ничего не вижу

Это кто её тут наплакал

Ты себя не ненавидишь

Просто не умеешь оценить по фактам

      Делая шаг навстречу Запретному лесу, Гарри словил себя на совсем несвойственных ему мыслях. Наверное, так оно и положено, перед смертью-то? Ну, как же. Взглянуть на свою жизнь со стороны, оценить её, взвесить всё, что было до, и понять, был ли во всём совершённом хоть какой-либо смысл. Подумать о себе, своих действиях и решениях. Обо всём, что было в прошлом.       Он шёл по влажной земле, утопая в ней изорванной подошвой старых кед, и чувствовал, как смерть подбирается всё ближе. Как ни странно, нигде на пути не виднелась его зачастившая в последнее время гостья — паника. Гарри просто шёл вперёд, не чувствуя, честно говоря, совсем ничего.       Ценил ли он себя когда-нибудь в действительности? Едва ли. Он ведь в себе никогда особой ценности не видел. Не считал себя кем-то значимым или особенно способным. Не предполагал, что может сделать что-то, что вознесёт его уже не как младенца из пророчества, но как Гарри Поттера. Он просто жил. Просто плыл по течению, не пытаясь даже, на самом-то деле, хоть что-то изменить или хоть чему-то воспрепятствовать. Его жизнь была осмысленной и полезной, но только в этом амплуа — в позиции героя, которому в заданный час и в заданном месте необходимо жизнью этой пожертвовать. Он прекрасно понимал это сам.       Но, если так, отчего же ему столь безгранично жаль отдавать эту — свою — жизнь? Жизнь, что драгоценной для него никогда и не была вовсе?       Он ненавидел то, кем являлся. И ничего не хотел больше, чем избавиться от той тьмы внутри — умереть вместе с крестражем.       Он ненавидел то, кем являлся, но так любил то, что его окружало. И ничего не хотел больше, чем остаться жить. Пусть даже так, наполовину монстром.       Адава Кедавра, по крайней мере, обещает быть безболезненной и быстрой. Директор Дамблдор сделал всё, что мог. Гарри благодарен ему настолько, насколько вообще может быть. Тот ведь даже пытался найти способ помочь пережить Аваду во второй раз. Да, директор… Он во многом ему помог. Жаль, не сумел продлить эту не особо-то и ценную жизнь ещё хотя бы на год-другой.       Гарри закрывает глаза лишь в последнюю долю мгновения, когда зелёный свет уже ослепляет, оказываясь слишком близко к лицу. Это так похоже на то, что показывали ему дементоры. Чернота, крики и ярко-зелёный свет.       Вокзал Кингс-Кросс — это довольно поэтично. Подходящее место, как для окончания жизненного пути.       Ему остаётся только уповать на то, что те, кого он вёл по этому пути вслед за собой, сумеют закончить начатое. Положить конец этой долгой и грязной войне. Спасти тех, кого он сам спасти уже не сумеет.       И всё-таки, Гарри Поттер до последнего надеялся, что план директора сработает и он сумеет вернуться обратно.       Жаль, что у реальности ограниченный запас чудес.

Мне не нужен выход, я хочу войти

Как объяснить, что дышать забываю

Я выбираю краткие пути

Но на меня там всё время лают

Не боюсь собак, но боюсь клыков

Если нужно так, я отдам всю кровь

У меня внутри вокзальная станция

Возьмите чемоданы, время прощаться