Вилка

      Шоко вставляет в рот сигарету, рядом щелкает зажигалка: Гето подносит огонек, дотянувшись через проход. Прежде, чем прикурить, Шоко цепляет взглядом Годжо. Его губы сжаты в линию, длинные ноги крест-накрест заброшены на парту. Гето убирает зажигалку обратно в карман, не отрываясь от чтения. Лицо Годжо с черными кругляшами очков не меняется еще одну-две-три секунды.       Запрокинув голову, он дурашливо вопит в сторону коридора:       — А Иеири Шоко курит!       Никто не обращает на него внимания. Гето переворачивает страницу и спустя паузу чему-то посмеивается. Смех у него чудесный. Шоко назвала бы его бархатным. Или бархатным называют голос? Когда Гето в настроении пофилософствовать, в глубине его голоса тонешь, но Шоко без проблем переключается на что-то поинтереснее, а Годжо идет на дно. Даже если делает вид, что ему страшно скучно, на самом деле ему просто — страшно. То ли еще будет, когда он наберется храбрости взглянуть своему страху в глаза. Так запросто не выплывешь, — подумывает Шоко, выпуская дым в окно.       Годжо не может усидеть на месте: пользуясь передышкой в учебе, стучит мелом по доске. Рисовать он не умеет, но получается неожиданно здорово.       Если Шоко вздумается нарисовать чей-то портрет, она тоже выберет Гето. Он так и просится на чистый белый свиток: весь словно из черных росчерков, выведенных кистью талантливого каллиграфа — от лисьего прищура и таинственной полуулыбки до раскованной позы, обманчиво расслабленных рук. И челка небрежной прядью — как завершающий штрих, ведь в истинной красоте всегда есть изъян.       В загогулинах на доске легко угадывается знакомый образ: уши как у Будды, пучок на макушке, штаны-парашюты. Гето на секунду поднимает взгляд от страницы и как будто ведется: не меняясь в лице, метко запускает точилкой в виде манящего котика. Но у Годжо глаза на затылке, как похваляется он сам.       — Это мне? Вот спасибо, — развернувшись, он сияет белозубой улыбкой. А кулак разжимать не спешит, как будто поймал что-то живое и не хочет отпускать на волю.       Кулак ныряет в карман, и Шоко добавляет точилку-котика в список Годжо. Он ведет с разгромным счетом. Список Гето намного короче, всего четыре пункта. Первый — удачный кадр втроем: Шоко посередине, Гето и сияющий улыбкой Годжо возвышаются за ее спиной. Гето не расстается с фотографией, пользуется как закладкой. Второй пункт — постер «Войны миров». Они ходили в кино еще летом, Годжо притащил бесплатный рекламный плакат и приклеил над кроватью Гето вечным клеем. Вечный или нет, но постер и сейчас на месте. Шарик Земли в цепком трехпалом щупальце похож на изгнанное Проклятие. Выглядит мрачным предзнаменованием: нас всех вот-вот поглотит Зло. Со дня премьеры прошло полгода, а гигантские Треножники Герберта Уэллса до сих пор всплывают то тут, то там по всей стране. Подобный бум с пришельцами был восемь лет назад — после выхода в прокат «Людей в черном», когда из токийских кофеен вытравливали сладкоежек-Тараканов размером с корову. Проклятые Духи все чаще принимают непривычный вид, все в мире магии меняется и эволюционирует, и Проклятия, и современные техники.       Так или иначе — умрут все, не важно в каком из миров, где и когда. Гораздо интереснее искать ответы на действительно важные вопросы: почему в одних случаях проклятая энергия оказывается сильнее, а в других — не оставляет после исцеления следов? С медициной Шоко давно на ты, осталось получить диплом. А как работает Обратная техника, пока не разобралась. Для этого и нужен Магический техникум.       Иеири Шоко — драгоценная порода, как и Годжо Сатору, и Гето Сугуру. Каждому предстоит огранка в руках мастеров — директора, учителей, семпаев. Занятия в классе и проверка «в условиях, приближенных к боевым». Оба однокурсника рвутся в бой, легко представить, что они устроят на первом задании серьезного уровня. А пока не обтесались, сцепляются гранями, так что искры летят.       Шоко щелчком отправляет окурок за окно. Пару недель назад Гето получил пустяковое ранение, работы целителя — на пять минут, показан щадящий режим и сон. Годжо не дал ему спокойно поспать, притащил шахматы и короб рыбок-печенек. Сам же все и съел, насорив в чужой кровати крошками, а потом отрубился среди мятых фантиков, разлегшись валетом и забросив ноги в кроссовках на спинку изголовья. Шоко заглядывала проведать пациента и щелкнула их на память, скинула потом обоим — каждому плюс один в список.       Четвертый и последний пункт в списке Гето — вилка. Маленькая, десертная, она перевесила все, что успел насобирать себе Годжо. В его комнате полно вещей Гето, они оба одного возраста и почти одного роста, почти одинаково сложены: сразу не разберешь, в чьей наглаженной рубашке Годжо ввалился в класс, как всегда одетый впопыхах; чьим перочинным ножиком расцарапывает парту, над чьей книгой заснул прямо во время урока. Несмотря на лень и безалаберность, свои носки он покупает и стирает сам; Гето нравится все традиционное, кроссовкам он предпочитает кожаные джикатаби на гибкой упругой подошве, в них «лучше чувствуешь контакт с любой поверхностью».       На творение каллиграфа Годжо ничуть не похож: слишком необычные глаза, слишком яркая харизма, всего через край. Он родился с серебряной ложкой во рту, не признает никаких границ, не видит препятствий на пути к намеченной цели. Не привык идти на компромиссы, но быстро учится: старается не перебивать учителей, пробует удерживать баланс своих и чужих интересов и уже начал говорить повежливее. Того и гляди, перестанет всюду опаздывать как примадонна, даже на полигон, — не сомневаясь, что без него не начнут. Как напарник он неплох: вошел в резонанс с Гето сходу, несколько тренировок — и оба готовы для работы в команде. Ягу Масамичи это до сих пор не радует. Настраиваться следует на врага.       Правда, они слишком разные, чтобы дружить как все нормальные люди, но кто из заклинателей вообще нормален? В своей старомодной обуви Гето плавно печатает шаг, бесшумный как на татами в спарринге. Годжо — словно неугомонный весенний ветер, его слышно издалека, а сам он никого не слушает и не слышит ничего, кроме собственного имени. По имени к нему обращается один Гето, и Годжо отвечает взаимностью. Так повелось с первого дня, и в этом больше вызова, чем если бы они хамили друг другу в лицо. Годжо — неслух и грубиян, а Гето никогда не опустится до грубости, но при желании своей учтивой безукоризненной речью с тонкой издевкой может вывести из себя кого угодно — и древнего, как трухлявый пень, глуховатого директора, и сурового Ягу Масамичи, и благодушную Мей Мей. Утахиме эти двое доводят до слез наперегонки. Соревнуются, кто понравится ей первым. Личико у Иори Утахиме нежное, она вся — без изъяна, будто фарфоровая кукла, но вспыльчивая и ранимая, совсем не такая, как стильная красавица Мей Мей. Ее сердце легко разбить.       — О чем опять задумалась? — Годжо присаживается на край парты, голова клонится к плечу. Взгляд за очками успевает метнуться к Гето — туда-обратно, как маятник.       Шоко подавляет то ли вздох, то ли смешок.       — О том, какой Гето классный. Повезет же кому-то…       Гето сдержанно откашливается над книгой.       — А я?.. — Годжо не справляется с голосом, нечаянно дав петуха. Он сбит с толку: не кривляется, не ржет. — Не классный?       — Ну-у… Ты же такой… странный, — находит Шоко замену слову «придурок».       — Я тебе совсем не нравлюсь? — Годжо взял себя в руки, нацепил маску клоуна: надутые губы, взгляд брошенного щеночка.       — Мне — нет.       Гето аккуратно закладывает книгу фотографией, распрямляет плечи и весь напружинивается, но не двигается с места.       — А кому? — оживляется Годжо, простодушный болван. Шоко тянет интригу. Краем глаза видно, как Гето дергает под партой коленом.       — Кое-кому.       — Утахиме?       — Нет. Ей ты точно не нравишься.       — Ну не Мей Мей же.       — Конечно нет.       Годжо для Мей Мей — забава. Будь у нее младший брат, она дразнила бы его точно так же.       — Цукумо Юки? — засомневавшись, сдается Годжо.       О Цукумо Юки в колледже ходят легенды. Никто из них ее не видел, Юки лень тратить время на учебу, но Шоко уже нарисовала себе образ Годжо в юбке.       — Не дорос, — роняет Гето как бы между прочим. Его мягкий голос спокоен, как вода в стоячем пруду. Так сразу и не догадаться, что за бойцовая рыбка скрывается там на глубине под ряской и тиной.       — Можно подумать, ты дорос.       — Как знать, Сатору. Поживем — увидим. Советую стереть свои художества, опять от сенсея влетит…       Теперь они смотрят друг на друга. Сейчас будет драка. Бой петушков, не поделивших аквариум. Бросив взгляд на часы, Шоко сгребает в сумку тетради-карандаши: похоже, сенсей задержится у директора до звонка с урока.       — И что же такое мы увидим, Сугуру? — интересуется Годжо, снимая очки и складывая дужки.       Шоко отбирает у него очки и цепляет вместо ободка, переплетает руки на груди, откидываясь на спинку стула.       Мей Мей и куколка Утахиме могут спать спокойно: Годжо соперничает с Гето, чтобы оставить его ни с чем, а не разбить чье-то сердце. Потому что мнит себя прирожденным лидером и привык побеждать, да только Гето ни в чем ему не уступает — даже в шахматах у них вечная ничья. Гето родился не в семье магов, но был благословлен Небесами даром владения могущественной техникой и готов доказывать всем и каждому: он на своем законном месте, он достоин своего дара и в мире магии станет сильнейшим.       Он ни за что не сдастся, пусть иногда и не справляется с волнением. Ведь ему тоже всего пятнадцать. С медицинской точки зрения половое созревание — энергозатратный процесс, но энергии у мальчишек хоть отбавляй. Шоко ненамного старше, зато ощущает себя умнее их обоих, вместе взятых, примерно раз в десять.       Ее шестнадцатый день рождения выпал на прошлый понедельник, вечеринку-сюрприз устроили после уроков здесь же, в классной комнате. Утахиме принесла торт, испеченный по семейному рецепту, Мей Мей смешивала коктейли на свой вкус: золотой с текилой и дынным ликером, розовый — с коньяком и миндальным сиропом. Годжо в дурацком колпаке на макушке сражался с тортом один на один, потому что Гето не любит сладкое, а семпаи следят за фигурой. Шоко приятно захмелела и ни о чем не думала, что бывало нечасто. Расправившись с тортом, Годжо затеял танцы под музыку, выбранную из плейлиста наугад, пригласил Мей Мей. Импровизированное танго удалось на славу, потому что Мей Мей вела. Шоко отвлеклась от потешного зрелища на минутку, чтобы найти зажигалку, взгляд съехал на учительский стол. Гето возвышался за кафедрой один, с рассеянной улыбкой держал в пальцах вилку — не из стопки чистой посуды, а ту, которой Годжо наворачивал торт. Никто этого не увидел: Годжо и Мей Мей вошли в раж, Утахиме хохотала до слез, когда Гето невзначай поднес вилку ко рту. Шоко затаила дыхание с позабытой в руке зажигалкой: грязные зубцы скользнули между губ, Гето прикрыл глаза, смакуя остатки джема и засохших сливок. Обсосав вилку дочиста, без стука опустил ее на тарелку, тяжело сглотнул.       Шоко высекла огонек и с трудом отвела взгляд от его лица. Не в одном соперничестве тут дело, догадалась она. Или вовсе не в нем. Это не привычная дружба, где оба всегда на равных, и не та похоть, что прет к цели напролом. Шоко пока еще никого не любила, зато с детства любила наблюдать и сразу поняла: то, чему она случайно стала свидетелем, не нуждается в признании, не ищет взаимности. Обреченное на безответность влечение: оно подавляется при малейшем сближении с недосягаемой целью, раз за разом насильно поглощаемое собственной гордостью. Загадочное чувство, слегка отдающее сладкой печалью. Головокружительно сильное: такое не изведешь, не вытравишь из себя никакими ухищрениями. Остается только скрывать. Хранить глубоко внутри, как самый страшный секрет. Если бы она подумала хорошенько, нашла бы определенное сходство с врожденными техниками, а потом бы задумалась и о своей собственной, но ей окончательно погрустнело и захотелось спать.       Оставив очки на парте, Шоко вскидывает сумку на плечо и шагает к двери. Переступает через длинные ноги, обутые в джикатаби, улучшающие контакт с любой поверхностью. На этот раз перевес на стороне Годжо: он сидит на поверженном противнике, заламывая ему руки за спину. Глаза Гето зажмурены, он дышит сквозь растрепанную челку, каменеет всем телом и молчит, но сопротивляется — достаточно убедительно, чтобы этот болван поверил.       Вилка в шахматах — один из самых простых тактических приемов, разновидность двойного удара: нападение одной фигурой на две или более фигуры противника. Гето согласен на размен «плохой» фигуры на «хорошую»; готов проиграть в детской драке, но не выдать себя.       Шоко знает наверняка: когда эти двое закончат, Годжо первым протянет Гето руку, чтобы помочь подняться. Как будет помогать всегда, во всем, — ведь рано или поздно он повзрослеет и поборет свой страх. Через три недели ему сравняется шестнадцать, еще через два месяца Гето его догонит. Они во всем наравне — почти во всем, но это просто исправить.       В ее собственном списке всего один пункт: неудачный кадр с той же пленки, на которую они пытались сделать общее фото. Все трое смотрели в объектив, но в последний момент Годжо повернул голову, взглянул на Гето, и его счастливая улыбка погасла.       Гето не замечает очевидного; Годжо не ценит магический мир, который покорил одним фактом своего рождения, не поклоняется системе, не боится выпасть из нее. Плевал он на все эти условности. Он ценит человека — одного-единственного, который стал для него особенным.       Рисовать Годжо не умеет, но видит в нем, как вдохновленный художник, только лучшее, идеализирует его и превозносит до небес. Занятно наблюдать, как смешно он пыжится, когда получает похвалу от учителя — и тут же смотрит на своего соседа. Как тянется к нему, вламывается в его личное пространство, все время норовит задеть его, толкнуть, таскает еду с его тарелки. Неосознанно перенимает привычки и копирует манеры, всюду следует за ним взглядом, любуется им украдкой, порой меняясь в лице до неузнаваемости. В эти минуты его правильные черты искажает та же едкая боль, что мучает Гето.       В один прекрасный день Годжо прозреет и вытащит чужую тайну на свет — легко, как занозу. Кто, как не он? Иначе Гето отравится своей поглощенной любовью — как чересчур сильным Проклятием, которое оказалось ему не по зубам.       Когда же наступит этот прекрасный день? Явно не сегодня. Возможно, придется подождать еще полгода или целый год. Столько всего еще впереди, размышляет Шоко, вышагивая по коридору и прислушиваясь к тишине за спиной, столько плохого и хорошего. Главное, чтобы они были вместе. Интересно будет на это посмотреть.