Жёлтая моль

Кэт Каро могла бы всё предсказать и без дешёвого хрустального шара, который не содержал в себе и капли горной породы — самое обыкновенное мутное стекло. Если всматриваться в него достаточно пристально, то вместо будущего видны застывшие в микротрещинах пузырьки воздуха. Что-то внутри испустило свой дух. Даже если бы Кэт хотела разбить этот шар, у неё бы не получилось, и это она знает наверняка — он не раз падал с полки. Его также не стоило забывать на свету, ведь однажды луч, прошедший через него, прожёг занавеску. Тем не менее он ещё был здесь, и порой Кэт Каро вертела его в руках, вглядываясь в отблески и несовершенства. Большинство атрибутов предсказателей, развлекающих публику, — дешёвый трюк. Но она не была бы настоящей провидицей, если бы не знала, что однажды этого никому не нужного шара не окажется на месте. Днями позже его осколки будут лежать под её подушкой, и Кэт не поранит ухо во сне потому, что не ляжет спать. Главный фокус не в исчезновении предмета на сцене, а в том, где он находится в настоящий момент. Наблюдая за движением Луны по кусочку неба, что виден из окна, Кэт пьёт чай. Чаинки на дне чашки складываются в узоры, подают ей какие-то знаки, но между ними встречается сахар и дробит послание на бессмысленную рябь. Чай настолько приторный, что только множит жажду, но именно таким угощают большинство бабочек. Возможно, самая крупная из них предпочла бы ирландский виски, но Кэт охотится вовсе не за ней. Окно пропало, как и стеклянный шар, но появится позже. Итак, фокус с исчезновением всё ещё прост, и иногда продуман заранее — например, у окна существуют створки, позволяющие творить волшебство. Краснохвостка летит на свет, но спотыкается на полпути — Кэт закрывает огонь свечи рукой, сохраняя существо от ритуального акта самосожжения. Бледная, пушистая и тяжёлая от пигмента, моль кажется очаровательной. Кэт заботливо помогает найти ей чашку с чаем и осторожно касается пальцем между крыльев, не портя узор. Виктор и Роуз знакомятся со своими жертвами перед убийством и дарят им розы, а Кэт предлагает чашку чая ночным бабочкам. Маленький милый вредитель, переживший смерть природы, зря покинул свой лес. Кэт может предсказать судьбу этой моли с ужасающей точностью, но та, к сожалению, не заплатит ей за это знание ничем, кроме себя самой. В некотором смысле лепидоптерология — это не только наука об изучении бабочек, но и источник сакральных знаний о получении пегого пигмента и гемолимфы. Конечно, последняя не будет той, что напоминает о древних преступлениях и заставляет забывать о детях цирюльников, но она всё ещё годится как реквизит. Если долго смотреть в ампулу, наполненную гемолимфой, то можно увидеть смерть. Она улыбается и пьёт приторный чай, стирая пигмент с подушечек пальцев. Кэт Каро всё ещё делает индивидуальные предсказания. Иногда это психология, чаще — реальное провидение, изредка — шарлатанство на сцене ради пары искренних улыбок из зала. Люди, знакомые с ней ближе, чем по другую сторону стола с разложенными картами и забытыми чашками, знают, что Кэт действительно видит глубже, чем доступно многим другим. Даже бутафория и напускная театральность не могут скрыть этого от внимательного взгляда. Кэт нравится выступать, принимая облик обольстительной предсказательницы судеб, хотя некоторые из её клиентов хотели бы услышать, что их будущее — в её постели. Но весь этот ореол напускного шарма остаётся за порогом театра, и, шагая в прохладную ночь, Кэт Каро улыбается лишь свету Луны. Ей он нравится больше, чем что-либо остальное. Где-то выше, разгоняя задремавших голубей, по конькам крыш вышагивает Сильвия. Она наблюдает за Кэт и улыбается не менее обольстительно, чем та со сцены, но улыбка эта колкая, как битое стекло под подушкой. Возможно, кто-то и будет рад его обнаружить, но лучше держаться от него подальше. Например, на том же расстоянии, на которое отступает река от берега в полнолуние и новолуние. Кэт хорошо ощущает эту кромку, держась по другую её сторону там, внизу. Кошка, гуляющая сама по себе и исчезающая в темноте переулка. Сильвия, впрочем, исчезает там прежде, чем появляется. Жёлтая медведица появляется ближе к рассвету, когда Кэт уже дремлет у окна, оставив недопитый чай. Создание ночи, похожее на маленький осколок Солнца, что рассечёт небо перед тем, как станет совсем светло. Сменившая несколько ипостасей от жёлто-бурой гусеницы с неостриженными волосами до красно-бурой куколки в сером коконе, сейчас она желта, как осенний лист, и срывается в чашку, увязнув на дне, как в топях. Имаго любят непролазные болота, и это Кэт знает достаточно хорошо. Когда свет касается глаз и робко заглядывает в чашку, ночной мотылёк почти не шевелится. Сахар — неплохой заменитель клея, но фокус с обездвиживанием заключается не в этом. Порой, чтобы всё получилось, нужно замереть неподвижно. Впрочем, чаще нужно убедить другого, что теперь он не может двигаться, прежде чем вонзить в ящик с ним десяток острых мечей, увековеченных на карте таро с афиши. Моли достаточно пары булавок. Кэт Каро также знает, что под подоконником, если отогнуть кусочек обоев, будет выведено имя Сильвии. Ещё вчера его здесь не было, Кэт проверяла это всю неделю, ожидая его появления. Та как-то обронила неосторожно, глядя ей в оба глаза одним своим, что под подоконником будут опавшие листья. Никому из последователей мотылька нельзя верить, ведь «листья» — в чашке, а имя — там, в самом тёмном уголке комнаты, куда никогда не попадает свет. Кэт чувствует его кончиками пальцев и оставляет несколько отпечатков на подоконнике. Завтра на месте этих отпечатков будет красоваться след от ботинка. Окно окажется исчезнувшим раньше, чем успеет открыться. Фокус с телепортацией связан не с тем, в какой точке кто-то находится, а с тем, каким путём он оказывается там, где его быть не должно. Сильвии нравится виски, но больше всего — чужой виски. Залезая в окно незнакомца с ножницами наперевес, она не планирует ничего, кроме веселья, и уходит с этим ничем. Ночь жаркая до огненных всполохов, в которые рад устремиться любой мотылёк. Утро кроваво, будто оно — вечер, и мебель в комнате переломана. Несколько лоскутов кожи свисают со светильника, прикрыв тот словно вуалью. С одеждой пришлось проститься тоже. Бывает, что фокусы — это не только ловкость рук или чудеса обмана, но и расставленные заранее акценты. Глядя на голую девушку редкие по утру прохожие не спросят, зачем ей нужны эти ножницы. В конце концов если хочешь что-то спрятать, то держи это на виду. Платье Кэт неудобное и слишком сковывающее движения, но тем приятнее будет из него вылезти, сбросив то, как надоевшую кожу. У Сильвии одежда Кэт, обувь Кэт, причёска Кэт, осколки хрустального шара Кэт, книга Кэт. У неё нет только Кэт, принадлежащей самой Кэт. Хозяйки нет дома, здесь только чай, книги, ещё больше книг, несколько колод таро, бесчисленные магические безделушки и мёртвые бабочки в рамках. И пускай Кэт Каро не похожа на лепидоптеролога, это кладбище ей удаётся на славу. Сильвия вышагивает нетерпеливо, мечась раненным мотыльком между коньками двух крыш недалеко от театра. Голуби, эти маленькие символы мира и памяти, давно улетели прочь. Для ночных бабочек ещё рано, дневные прибиты к земле дождём. Выходя из театра, Кэт опускается на корточки и вынимает из лужи голубянку крушинную, почти полностью лишённую цвета. Дитя муравьёв, погибшее в шторме. Кэт расправляет её на ладони, наблюдая, как сквозь узор в крыльях проступают папиллярные линии её ладони. Хиромантия — ещё одно оружие предсказателей. На линии жизни можно поставить крест. На всём можно поставить крест — они просто появятся со временем, оплетая ладонь узором. Некоторые кресты исчезают, как, например, хитиновый. На самом деле всё, что стоит знать о человеческих руках, заключено вовсе не в папиллярных линиях и сотне их возможных смыслов, а в том, к чему эти руки прикасаются, нежны они или грубы, покрыты ли мозолями или язвами, испачканы сажей или абсолютно чисты. Руки Кэт слегка испачканы в луже и остатках пигмента с крыльев бабочки. Кэт Каро отнесёт её в место, что станет ей домом. Там горит свет, бабочки его любят, хоть и не видят, потому что им уже темно. Сильвия падает с крыши в неудобных туфлях. Чудеса эквилибристики позволяют обратить эту оплошность в шутку даже перед самой собой — фокусы с левитацией всегда сопряжены с падением. Пускай не к корням леса и не в глубокий его колодец, а просто в грязь, взметнувшуюся на платье нелепыми кляксами. В таком виде Сильвия входит в стены Бюро, слегка хромая на левую ногу. Улыбается, прикрывая и открывая глаза. Конечно, ей расскажут о том, где лежат материалы того самого тела. Конечно, они пожалеют об этом, но не смогут найти, с кем состоялся разговор. На полу и столе нет следов, только осколок стекла и выпавшая из волос шпилька. Эскаписты умеют выбираться из самых удивительных мест, но гораздо интереснее то, как и зачем они в них попадают. Кэт гуляет по улице, только вместо чарующего лунного света — едкий солнечный. Прикрывая глаза, Кэт Каро представляет, как могла бы сиять Слава, и как она это сделает позже, если найдётся то, что её рассечёт, как некогда было с Солнцем-в-Великолепии. В закрытой банке сидит крупноглазка жёлто-бурая, которую Кэт не искала, но которая сама нашла Кэт. К счастью, у неё есть ещё одна банка, ведь что такое сосуд, если он лишился своего наполнения? Раньше в этих банках обитало варенье к чаю, а теперь — бабочки. У Кэт даже есть сачок из старого платка, напоминающий крыло её новой жертвы. Она ловит краеглазку эгерия там, где растут крапчатые грибы. Когда-то очень давно на странице одной из историй некая прорицательница Эгерия, наставлявшая царя Нуму в части религии и законотворчества, после его кончины залилась рыданиями в роще богини Дианы, и была превращена в источник. В другой истории, которую знает Кэт, Эгерия отрезала своё прошлое, превратилась в крапчатую бабочку и ушла на плече Артемиды. Пойманная бабочка не являлась ею, как не стала бы её гемолимфа той самой, что заставляет людей биться, как мотыльков об лампу, в экстазе, но была по-своему ценна. Этот узор был знаком до боли. К тому же, одно из её крыльев было повреждено, лишённое своих глаз. Где-то здесь под деревьями глаз Сильвии прикрыт веками из мягкого мха. Глубокий зелёный подходит к её бездонным теперь глазам. Иногда она видит то, что происходит вокруг, иногда не видит ничего. Она чувствует, как чужая нога ступает чуть выше верхнего (или правого) века. Женщина оборачивается, она несёт две банки с бабочками и лёгкую улыбку того, кто знает больше, чем можно простым смертным. Она смотрит своими двумя глазами в её один, и есть в этом моменте что-то неправильное. Сильвия распахивает свой не отданный лесу глаз в незнакомом ей месте, куда она забралась, когда стало светло. Чердак сырой и дурно пахнет, но это определённо не худшее место, где можно проснуться после двух бутылок подряд и неизвестно куда исчезнувшей третьей. Во рту привкус оливок и будто кошки нагадили. Может, это даже была одна конкретная кошка. Осенние листья лежат под ковриком у двери, в кухонном шкафчике за банкой с перцем, в шкатулке с давно надоевшими украшениями и в кармане зимнего пальто. Они похожи на недавно пойманную крушинницу своей неуместностью в этой обстановке. За окном лето, второй день как льёт дождь. Бабочки в такую погоду не вылетают, но эта билась в окно, отчаянно ища спасения. В квартире Кэт слишком светло, чтобы назвать это милосердием. Тем не менее бабочка сидит где-то на кухне, жёлтая, как лимон. Позднее это место станет её персональным адом, если она в таковой верит. Именем Сильвии испорчено много вещей, а в наволочке так и остаётся крошечный осколок стекла от хрустального шара. Кэт больше на ней не спит, но оставляет подушку рядом, как если бы кого-то ждала. Кого-то, кто бродит по крышам и появляется в чужих окнах. Может, бьётся в них, чтобы впустили и обогрели, потому что на улице дождь. Потом бьётся по другую сторону, чтобы выпустили, потому что лампа — горячая. А ещё говорят, что это у кошек проблема с дверьми и порогами. Окна — тоже маленькие двери. Иногда они исчезают, в этом весь фокус. В книге на каждой странице бабочки. Описанные и подписанные, высушенные, обесцвеченные и будто только заснувшие. Кэт рассматривает их с интересом и ложится спать. Ей снится лес, в котором Мотылёк бродит по деревьям, а вокруг него — призраки бабочек. Они вьются, переливаются, рвутся на свет Славы и сгорают на полпути, не выдержав знания. Мотыльки — маленькие фокусники, и свет софитов убивает в них всё волшебство. Кэт смотрит и запоминает. Многие люди думают, что кошку сгубило любопытство, но на самом деле она жива. Бродит по дворам лунной ночью, заглядывает в отражения и мягко улыбается, предвидя семь из девяти своих кончин. У мотыльков жизнь только одна, и ведомые хаосом они исчезают не только в огне. У сидящей на заборе белой кошки изо рта торчит крыло металловидки золотой, от которой кроме него не осталось и следа. Есть что-то притягательное в том, как кошка слизывает это крыло и проглатывает останки после нескольких укусов. Кэт подходит к ней и гладит за ухом, пока они обе не решают, что хватит, и не расходятся по своим делам. Глаз Сильвии сияет из переулка. На ней только одна неудобная туфля Кэт, юбка от платья Кэт, половина книги Кэт и початая бутылка виски неизвестного никому человека. У Сильвии всё ещё нет Кэт, принадлежащей самой Кэт, и, вероятно, никогда не будет. Фокус с превращением не удался, и сейчас Сильвия похожа на мотылька, наполовину выпутавшегося из кокона. Уже не гусеница, больше не куколка и ещё не имаго, она обдумывает свой следующий ход. Некоторые фокусы требуют таланта внушать другим то, что невозможно внушить даже себе. Сильвия думает, что знает, что будет делать дальше. Кэт могла бы сказать без хрустального шара и карт, что на самом деле это Сильвии не известно. Сны — сами по себе удивительная дверь к иной реальности, и их пороги стерегут, но у Кэт есть ответы на все нужные вопросы. Сегодня она не идёт далеко, оставаясь в тени шатра. У Терезы много историй, ещё больше из них заставляют её вспоминать Кристофера, но сегодня Гальмье говорит ей о Бюро и том, что слышала от них. Вербовщики всё ещё приходят к Терезе, но уходят с пустыми руками, иногда лишаясь секретов. Например, изящной шпильки, с которой к ним не проникают те, кто исчезают до своего появления. Кэт знает, как выглядят её вещи, и знает вкус обмана — приторный чёрный чай. Ещё, может, поцелуй с привкусом крови и оливок. Жжение виски на прокушенной нижней губе. Она качает головой и мягко улыбается, но её глаза не сияют, похожие на чёрный нефрит. Сильвия роется в книгах, уже натянув чужую кожу поверх своей. Фокусы с перевоплощением ей нравятся, но сейчас важнее знание, чем способ его применения. Из карт таро, впрочем, получилось бы сделать простенький флориш, если бы было время. Шелест карт во время фокуса напоминает крылья бабочек, и они тоже разлетаются, оказавшись в неумелых руках. Сильвия так же готова выпорхнуть в закрытую дверь, но смотрит на Кэт, не мигая. Если она закроет глаз, то сможет узнать правду. Только почему-то руки её ищут вовсе не правду, заползая между ног Кэт. Улыбка у Сильвии остра, как бритва, но притупляется о собственный язык. Кэт Каро спит в максимально неудобном положении, неестественно изогнув шею и зацепившись ногами за стул, но Сильвия любит, когда неудобно и дико. Она уверена, что сможет исчезнуть до того, как Кэт Каро посмотрит обоими своими глазами в её один, исчезнувший под подолом домашней сорочки. Сильвия знает очень много фокусов, и некоторые из них крайне приятны. Настолько, что пальцы на ногах сгибаются, и спина идёт дугой с кошачьей грацией. Кэт просыпается плавно и тяжело дышит. Что-то вырвало её прямо из одностороннего разговора с Терезой, что-то разгорячённое и смутно знакомое. Слегка закусив губу от нетерпения и того, как успела затечь шея, Кэт опускает руку вниз. Влажно. Этого она предсказать не могла в отличие от перевёрнутой вверх дном библиотеки. Ей нравится, что хаос всё ещё способен её удивить спустя столько времени. Кэт Каро добавляет к коллекции серпокрылку берёзовую, почти завершая альбом. Она бросает камешек к свечным огаркам и закрывает окно. Последняя бабочка, которая ей нужна, не поймается ни на сладкий чай, ни на ирландский виски, даже если поставить миску оливок на стол или сложить из таро дом-без-стен. Всё, что нужно Кэт — немного терпения, хорошая книга и крепкий сон. Ещё, может, бутылка с сюрпризом, точильный камень и пара мотков верёвки, продетых через несколько крюков. Фокусы можно не только наблюдать и совершать, но и разоблачать. Некто Гарри Гудини, мастер иллюзий и сложных трюков, был воплощением продуманного хаоса задолго до того, как стал раскрывать чужие карты. Он творил фокусы для одних, обрушивая на других непрошенный свет знаний, выманивая их из тьмы невежества. Сколько ни затыкай уши, а слава о нём всё гремела, становясь превыше всего. Закончил он, однако, так и не успев подняться выше, и вечным остался только на страницах газет. Его фокус с исчезновением собственной жизни учит тому, что если замешкаться, то можно лишиться всего, даже если Слава к тебе так близко. Его ошибок Кэт не повторит. На самом деле лучший фокус тот, секрет которого не разгадан. Никто точно не мог сказать, как именно Сильвии удавалось выбираться из комнат так, словно её там и не было, но Кэт знала, что та была. Это знание — страшная сила, способная пригвоздить к стене, как мотылька к тканой подушечке. Сильвия закрывает глаз, как делает это всегда, и Кэт Каро говорит ей правду. Каждый раз, когда Сильвия открывает глаза, она видит новую страницу с бабочкой и бьётся в верёвках, как в паутине. Паучья дверь жаждет крови, как Кэт жаждет знаний. Все фокусы разгаданы, безжалостный свет пролит, уничтожая тайну. Сильвия распята перед ней, как трофей, и Кэт даёт ей ответы на вопросы, чтобы забрать вдвое больше потом, когда погаснут все свечи. Едва сумев повернуть голову, Сильвия видит склянки с гемолимфой. Ей не нужно всматриваться, чтобы узреть в них смерть — та допила свой чай и читает книгу, наполненную отобранными жизнями. Страницы загораются от пламени последней свечи и осыпаются искрами на пол. Сильвия не летит в огонь, но огонь летит в неё. Горячо, но не страшно — это всё будет потом, на пороге, к которому она будет прибита изящными шпильками. В девять лет она потеряла свой глаз, а теперь пришла пора вернуть глазу всё остальное. В результате серии вопиюще опасных фокусов в квартире больше нет дешёвого хрустального шара, нескольких пар туфель, коробки со шпильками, трёх платьев и того, для кого оставалась вторая подушка с осколком в наволочке. Нет коллекции бабочек в книге, но ими всё ещё украшены стены — за каждой рамкой по пятнышку крови. В чашке не приторный чёрный чай, а зелёный без сахара. Книги расставлены по знаниям, что были получены от них. Каждый шаг записан, половина — до того, как будут совершены. Любовные записки сожжены, их содержимое скормлено памяти. Имя стёрто оттуда, где его невозможно найти, и все осенние листья за то и дело исчезающим окном, отделяющим осень от комнаты тонкой прозрачной ширмой. Кажется, что так было всегда, и провидица не заглядывала в этот момент раньше, когда была в своём прошлом. Она называет себя Кэт Каро. Когда-то она была предсказательницей. Кто она теперь, точно не знает никто.