Дом терпимости

      

Часть I. «Whore»

      — Н-да, — цокает языком мужчина, внимательно оглядывая Антона с ног до головы.       Городецкий старается держаться ровно, чтобы не выдать своего нервного напряжения. Потому что, признаться честно, находиться в одном кабинете с этим мужчиной максимально некомфортно.       Да и обстановка не располагает. В кабинете находится всего три вещи: стол, небольшой диван да небольшой, выцветший ковер перед ним. И все — в темных цветах. Свет тут, как Антон понял, не особо любят.       — Ладно уж, хрен с тобой, — пренебрежительно фыркает тот, что представился Гесером, и сидит сейчас напротив стоящего истуканом и стыдливо прячущего руки в карманы Антона. — Работай. Но учти — одно замечание, и ты вылетишь отсюда, понял?       Мужчина с странным псевдонимом (Нет, серьезно, кто берет себе псевдоним из монгольской мифологии?! У Антона есть ответ на этот вопрос. Он сидит сейчас перед ним, положив подбородок на руки, и совершенно точно не вызывает ничего, кроме чувства смутной и необъяснимой тревоги…) жестом показывает Городецкому на выход.       Что тот имеет ввиду под замечаниями, Антон не понимает. Хотя он в принципе в последнее время ничего не понимает.       Во многом благодаря жизни да учебе.       Потому что жизнь-учеба в Москве и жизнь-учеба в Саратове — вещи совершенно разные. В родном городе практически никто, как и его собственная семья, не обеспокоен ни тем, ни другим, искренне считая, что залог хорошей российской бытности — восемь классов, справка после школы, завод, белка каждые выходные, хотя лес до ужаса далеко, и смерть после поножовщины. Дядя Антона так и умер — в реанимации после нескольких ножевых в живот, так и не приходя в сознание.       Городецкий и раньше знал, что надо сматываться. Но после смерти родственника убедился в этом окончательно — когда на его похоронах все разговоры были только о шестерке, которую оставил почивший дядя после себя. Похороны тогда чуть не превратились в новую поножовщину. Рекурсия по-русски, философия заМКАДья.       Учиться было относительно легко (а жить — нет). В том плане, что у тебя нет выбора, учиться или нет, когда ты живешь с уголовниками и алкашами, а вырваться из сжимающей горло пуще всякой водки атмосферы хотелось. Порой спать в библиотеке было куда спокойнее и полезнее, чем дома, чем он беззастенчиво и пользовался. Так что лично в его случае, когда учителя шутили, что Антон, судя по его знаниям, ночует в библиотеке, они были не так уж далеки от истины.       Родителям было совершенно плевать на него примерно с тех пор, как он родился. А поэтому где конкретно он шлялся по ночам, их не особо интересовало — вряд ли они бы сильно расстроились, если бы в какой-то момент им донесли, что Антон умер. Единственное, что за этим последовало бы — очередная ссора родителей на тему: «Это он в тебя вырос таким ничтожеством!»       Главная ценность ребенка в таких реалиях — деньги, которые он может приносить, живя рядом. Именно поэтому о будущем Антона они не разговаривали примерно никогда — примерно до тех пор, пока он не сказал родителям, что собирается поступать в Москву.       Бойня тогда была практически нечеловеческая: в голову Антона летела вся посуда, которую пьяный отец только смог найти, под пьяный и жалобный вой матери. Выбраться из квартиры живым было большим испытанием, но у подростка, благо, был большой опыт.       Городецкий тогда провел полночи в приемном отделении взрослой больницы, потому что привычные детские травмы были уже закрыты или далеко: одна из тарелок, разбившихся рядом с его головой, все-таки зацепила его осколками. Пришлось вытаскивать, но хорошо, что не зашивать.       Антон любил болтать с врачами — они всегда были очень интересными и интеллигентными, и рассказывали разные истории. Про кольчатых червей, про соответствие расстояний вдоль ушей и вдоль носа, про сессии на вечерке и студенческие приколы.       Поэтому вскоре единственным желанием искалеченного или побоями, или очередными осколками (не важно — бутылок ли, тарелок ли) подростка было тоже получить образование. Чтобы получать хорошую зарплату, которой хватало бы на что-то большее, чем на водку и сигареты, чтобы никогда больше не возвращаться на малую родину, чтобы никогда в пьяном угаре около трупа не доказывать свое право на доисторический и еле работающий жигуль.       Антон старался. Учился так много, как мог и когда мог. Первую половину дня он сидел в школе, потом выкуривал сигарету, стрельнутую у кого-нибудь из прохожих, а потом либо снова учился, а потом шел на работу, либо наоборот — сначала на работу, а потом учиться.       Где только Антон не зарабатывал деньги. Везде, где возьмут. В собственной школе, в качестве дворника летом, чтобы помочь привести учебное заведение в порядок перед новым годом, в ларьках (подальше от дома обязательно, чтобы родители не требовали от него водки бесплатно — плавал, знает), в зоомагазинах, в кафешках. Короче, везде, где брали несовершеннолетних без опыта и образования.       Пропустив один год после сдачи ЕГЭ, потратив его только на работу и накопив как минимум на культурную столицу, Антон стал мониторить список специальностей в больших городах. И, к удивлению, в Москве он нашел направление, которое ему нравилось и которое даже сулило неплохое трудоустройство и зарплату. Сдав дополнительно вступительные экзамены после переезда, по общим баллам он был одним из тех, кто проходят на бюджет.       В этот момент Городецкий был готов даже истязать себя во славу Господа Бога — лишь бы его взяли на бюджет. Он никогда и никому не признается, что однажды, напившись, он стоял на коленях в съёмной на несколько дней комнате и умолял Бога, чтобы у него получилось пройти на бюджет.       Но то ли он просил недостаточно, то ли был слишком нечестивым.       Бог не услышал.       Его место в списке занял человек у которого было втрое меньше баллов, но который относился к категории льготников. На плечи Антона лег шестизначный ценник. И тогда он впервые пролил слезы в Москве — слезы, полные боли и непонимания.       Прием на бюджет в другие вузы уже закрылся, а его денег хватило бы только на первый семестр, даже с учетом скидки, которую ему дали, как высокобалльнику. Выхода было два: или оставаться, крутиться и пытаться не сдохнуть, зарабатывая неподъемную сумму для следующего семестра, или уезжать обратно — признавать поражение, становиться тем, что Антон ненавидел — тем, что было его отцом.       Городецкий смотрел на изрезанный мокрыми полосами потолок и понимал, что выбора у него снова не было. А на первое сентября появилась надежда: куратор сказала, что он сможет попытаться перевестись на бюджет во втором семестре, если будет хорошо учиться и хорошо себя покажет.       И Антон учился. Больше, чем в Саратове. Потому что ему пришлось многое нагонять — все-таки в Москве была другая система обучения и другой объем знаний. Ему нужна была закрытая на «отлично» сессия. А ещё лучше — участие во внеучебной деятельности после учебы. А потом — работа по ночам, где сможет. И, если повезет, несколько часов сна, если ему было ко второй или, дай Бог, к третьей паре.       Куратор смотрела на него глазами, полными жалости. Одногруппники, кажется, ненавидели. Особенно бюджетники, которых он подсаживал.       Хорошо к нему относились только сосед по общаге — Костя, и несколько девчонок с параллельного направления, с которым он познакомился в библиотеке, когда готовился к зачету. Они никогда не жалели для него еды и часто даже заставляли есть его силой.       Потому что тратить свои деньги на еду Антон категорически отказывался. Он питался бичпакетами за сорок рублей, чтобы максимально экономить, или не питался вообще. Брать еду Кости он не соглашался из принципа. Потому что готовили родители Кости явно не для Антона. Даже если тот говорил обратное.       Весь первый семестр был для Городецкого, как в тумане. Если сейчас спросить его, что происходило в эти четыре месяца, он не сможет сказать ничего толкового. Кроме, разве что, Нового года. И то, потому что из общаги все разъехались и Антон мог забыться сном, который не нарушали даже оглушительные залпы салюта.       Когда в январе он сдал экзамены на пятерки и пришел в учебный центр со всеми своими грамотами, достижениями, рекомендациями и зачеткой, его послали нахер. Практически в прямом смысле.       Развели руками, сказали сухим голосом, даже не отрываясь от разговора по телефону: «Извините, ничем не можем помочь, бюджетных мест на вашем направлении нет. Кстати, оплату за следующий семестр нужно внести не позднее первого февраля».       У Антона была лишь половина суммы, долг за оплату общежития и не было сил. А до первого февраля оставалась неделя.

***

      Артур поправляет галстук, когда Антон заходит в соседнюю от Гесерова кабинета комнату. Она слегка поярче, потому что после кабинета главного вообще что угодно будет достаточно ярким. Да и разные вспышки цвета тут и там располагают — кажется, по обилию одежды, именно это помещение было… гардеробной?       Несколько мутных зеркал, туалетных столиков с всякими макияжными штучками на них, несколько шкафов и витражей, и посредине — подставка для… плеток? Их такое разнообразное количество, как видов кольчатых червей, что Антон даже теряется.       Артур приходится ему родственником — да ещё не абы каким, а аж дедушкой. Двоюродным, ещё и лишь на десять лет старше, но все равно дедушкой. Как так получилось, Антон думать не хотел. Все равно разочаровываться в семье ещё больше не хотелось (да и вряд ли получилось бы) — так зачем пытаться?       О своем «дедушке» он знает давно — это единственный персонаж в семье, которого хуесосят практически так же, как и Антона. Потому что тот тоже смотался, махнув хвостом, в Москву и, вроде как, сейчас даже очень неплохо зарабатывает. Поэтому перед самым отъездом Антон забрал телефон у пьяной матери и быстро забил себе телефон родственника.       По которому и позвонил, как только пришел в себя после разочаровывающих новостей. Он собирался занять денег, чтобы вернуть их весной или летом, как только заработает. Потому что летом было аж два свободных месяца, которые он мог бы уделить работе… только вот родственник при встрече денег в долг дать отказался. Зато предложил… работу. Уверив, что если Антон сделает все, как надо, то сможет получить нужные ему деньги как раз за неделю.       Ну и с обязательным условием, что после этого он удалит номер Артура нахер.       Делать было нечего. Даже если это было что-то криминальное — плевать. Лучше на нары, чем в Саратов.       Именно так Антон и оказался тут.       Артур бросает быстрый взгляд на Городецкого, после чего слышится вполне отчетливое и брезгливое «м-да», что не смогли заглушить даже высокие мужские стоны из соседней комнаты. Шустрые руки «деда» вытащили из пачки тонкую сигарету — ментоловую что ли?       — Чего застыл? Иди сюда, — не терпящим возражений тоном говорит Артур, резким жестом показывая Антону подойти и после этого чиркая спичкой.       Не успевает Антон сделать и несколько шагов, пока мужчина затягивается, как на него тут же сваливается информация:       — Слушай и запоминай, — от курева голос опускается на несколько тонов ниже, становится хриплым, будто Артур только что глотал дым не ментоловой сигареты, а сигары, и сейчас собирается откашляться. — По имени меня не зови. Тут я Завулон, понял?       — Понял, — пожимает плечами Антон, ничего не понимая.       — Хороший мальчик, — хрипло смеется «Завулон», и почему-то Антона передергивает в отвращении от этого звука. — Тебе тоже надо бы придумать псевдоним, — Артур делает ещё одну затяжку, придирчиво оглядывая Антона с ног до головы.       — Завулон! — слышится со стороны двери грубый голос Гесера. Через секунду показывается его мрачное лицо: — Тебя там Арина ждет.       — Пусть ждет, — отмахивается Артур брезгливо, размахивая сигаретой. — Все равно она мне за это платит. Сейчас приду, — добавляет он, кидая быстрый взгляд на мужчину в дверном проёме. Тот кивает и скрывается обратно.       — Я… — мямлит Антон, чувствуя себя максимально не в своей тарелке, сам не зная, что собирается сказать.       — Не разговаривай много, — обрывает его тут же мужчина, делая несколько шагов навстречу. — Тут это не особо приветствуется. Подержи, — Артур всовывает Городецкому зажженную сигарету и шагает к одному из стульев, на котором висит пиджак, не переставая, впрочем, инструктировать:       — «Сумрак» предоставляет всяким извращенцам возможность удовлетворить свои максимально странные потребности, которые нормальные люди в обычных отношениях воспринимать отказываются. Так что ты тут теперь в роли доминанта, пусть и формально наемного, так что собери яйца в кулак и попытайся выглядеть максимально уверенным и холодным. А тебе за это хорошо заплатят, — Артур накидывает на себя пиджак со стула, критично осматривает себя в зеркало, поправляя волосы и максимально пижонским движением стряхивая с плеча несуществующую пылинку. Продолжает:       — Говори низким голосом и медленно, не скупись на похвалу или оскорбления, в зависимости от желаний извращенца, если он не выполняет приказов, говори что он плохой мальчик или плохая девочка и бери кнут. Ну или что под рукою будет. Короче, разберешься, но твоя главная роль — доминировать, понял? — Артур поднимает холодные глаза на Антона:       — Не мямлить, не скулить, а доминировать. Твоя доброта тут нахер никому не сдалась, понял? Люди сюда приходят за тем, чтобы им плетью всыпали, — Артур копается в шкафу, пока сигарета в руке у Антона дотлевает. — Твоего клиента на сегодня зовут Лайк. Задолбал меня, сил нет, — вырывается у Завулона с раздраженным вздохом. После он вытаскивает какую-то одежду, из-за чего в шкафу что-то грохочет — видимо, он завалил пару вешалок своим движением. Костюм обычный, классический, как тот, что сейчас на Артуре.       — Оговоренного сценария нет, поэтому… ну, не знаю, — Завулон задумывается, хмуря брови. Подходит ближе, накидывая варианты, как список покупок в магазине: — Сначала выпори его, а потом используй воск. Или сначала воск, а потом выпори, тут как тебе больше захочется, — движение — и сигарету у Антона отнимают. После чего грубым движением впихивают одежду в освободившиеся руки.       — Он шумный и болтливый. Можешь использовать кляп. Но на его провокации не ведись — держись ровно и говори холодным тоном. Сможешь сделать все правильно — за сегодня получишь столько, сколько хватит тебе для закрытия платы за семестр. Облажаешься — вылетишь. Понятно? — Антон кивает чисто по инерции. — Тогда переодевайся. Ещё кое-что. Можешь принудить его тебе отсосать.       — Чего? — выдыхает Антон потерянно.       — Чего? — возмущенно поднимает бровь Артур. — Его кинкует принуждение.       — Чего делает? — беспомощно переспрашивает Городецкий.       Артур закатывает глаза, вся его поза так и выражает презрение.       — Нравится ему, когда его принуждают. Будет рычать «все, стоп, хватит», «перестань», «прекрати» — не реагируй. Его стоп-слово — «Оболонь». Если скажет его — останавливайся. Кстати, — щелкает он пальцами, что-то вспоминая. — Можешь раскрутить его на горловой.       — Но я не гей! — закашливается Антон. Каким это образом он собирается… так, нет, стоп! Он вообще не собирается что-либо делать! Он не собирается терять девственность в грязном (как минимум морально) притоне.       — Блять, Городецкий, — закатывает глаза Артур в раздражении. — Не тебя ебут, а ты ебешь. Тем более в рот. Тем более — в горло. Представь сочную блондинку с буферами, или какие там у тебя фетиши, и все тут. Все равно он стонет примерно так же. И не еби мне мозг с этим, гей, не гей. Взялся за работу — будь добр её исполнить. Одевайся давай, у меня мало времени.       Антон скрипит зубами, оглядывается по сторонам. На слова заботливого «дедушки» он решает забить — не собирается он никого… «раскручивать».       Отдельной комнаты для переодевания естественно, не наблюдается. Содрогаясь от отвращения, мало ли, сколько людей поумирало в этом костюме, Городецкий натягивает на себя это недоразумение, пока Завулон продолжает говорить:       — Прикажи ему встать на колени, поползать, не знаю, можешь приказать ему, кстати, не поднимать глаза от пола. Потому что видит черт, если он на тебя взглянет — убежит.       — Эй…       — Молчать. Так вот, за волосы дергать можешь, но не сильно, он этого не любит. Используй это, — на стол рядом с Антоном приземляется небольшая плеть с кучей кожаных хвостов. — И это, — рядом с ней падает то-то, похожее на длинный хлыст. — Ну и это, конечно, — Артур выуживает из груды вещей… маску. Белую, маскарадную маску. — Анонимность — наша святыня, — поясняет от.       — А теперь давай потренируемся с голосом. Скажи-ка… — Артур томно выдыхает, голос его опускается на несколько тонов ниже, и теперь, вкупе с хрипотцой, врожденным баритоном и придыханием, выдает звук, как из извращенной порнухи: — «Ты был очень плохим мальчиком. И заслуживаешь наказания.»       Антон неловко сглатывает, чувствуя, как краска стыдливо заливает все лицо, и поспешно, дрожащими руками застегивая рубашку. Судя по тому, как горит его лицо, покраснения не избежали даже уши.       Он нервно дергает подол рубашки, глядя куда угодно, только не на Артура, и сбивчиво начинает:       — Ты был очень плохим… — голос срывается в шепот, а потом дает петуха. Городецкий закашливается, пытаясь выровнять голос. — …мальчиком. И заслуживаешь наказания.       — Блять. Лучше молчи. Не особо разговаривай, понял? — тяжело выдыхает Артур, говоря на этот раз нормальным тоном. Не успевает Антон возмутиться, как мужчина берет его за плечи, разворачивая к себе. От какого грубого и неожиданного прикосновения, Городецкого передергивает, но Артур не обращает на это никакого внимания, отходя и рассматривая сидящий на Антоне костюм.       — М-да. Сними пиджак, — приказывает он, и Антон не сопротивляется. Артур в мучении проводит ладонью по лицу. — Ладно. Так уже лучше… — Завулон ещё раз его оглядывает с ног до головы, и Антон давит в себе постыдное желание закрыться и сбежать в зародыше. — Ботинки, конечно, пиздец, но пренебречь. Закатай рукава. Ослабь галстук. Расстегни первые пуговицы. И…       Мужчина делает шаг вперед, запускает руку в Антоновы волосы, тут же растрепывая их быстрым и грубым движением. Антон дергается в сторону от чужой ладони и взмахивает руками в сторону собственных волос. Теперь на лоб лезет дурацкая челка, и Антон смахивает её нервным движением, не слушая, как сердце нервно стучит в горле.        — Ну, нормально, — неохотно выносит вердикт Завулон. Задумывается. — Будешь Антуаном. Или Антонио?       — Бандерасом? — брякает Городецкий, прежде чем успевает подумать.       — Вивальди, блять, — огрызается дедушка. — Значит Антуан. Отзываешься только на это и ни на что больше, понял?       — Антуаном? — бессильно переспрашивает Антон, искренне не понимая, зачем так издеваться над его именем. Проще было что-нибудь совершенно другое взять — не зря же Артур — Завулон, а не какой-то… Артурио. Тьфу ты, блин. Стыдоба.       — У тебя есть идеи получше? — кидает на него снисходительный взгляд Артурио. — У тебя есть пять минут. Потом иди в третью комнату — он там будет. Давай ещё раз: Лайк, принуждение, порка, воск, минет, стоп-слово — оболонь. Повтори.       — Шестая комната, Лайк, принуждение, воск, порка, минет, оболонь. Я все понял, — бурчит Антон себе под нос, но походит больше на шепот.       — Тогда удачи, Антуан, — хрипло хмыкает Артур, панибратски ударяя его по плечу. — Не осрами своего дедулю.       Антон хочет послать его, но проглатывает это снисходительное оскорбление. Не очень-то хочется огрызаться на человека, который в идеале поможет закрыть долги.       — И ещё кое-что, Антуан, — Завулон оборачивается в дверях, и Антона передергивает: как-то слишком гармонично лежит в руке этого мерзкого человека плеть. У Антона так едва ли получится… Хочется думать, что это потому что он не мерзкий. — Держи руки за спиной. А то они у тебя дрожат. Не дело, — и скрывается в тени коридора.       Городецкий зло выдыхает. Отлично.       Он переводит взгляд на свои руки и замечает, что те и правда ходят ходуном. Не так, как обычно, а гораздо сильнее. Антон медленно выдыхает, оглядывает комнату и решает примоститься на небольшом вычурно-красном диванчике рядом с окном.       Времени на осмысление происходящего нет. На моральные дилеммы тоже.       Свежий воздух должен помочь избавиться от этого нервного комка в груди. Антон трет ладонями лицо, и начинает просчитывать варианты будущего. Не ближайшего — про это вообще думать лишний раз не хочется, он надеется, что сможет вывезти на чистой импровизации. А вот если не вывезет… что ему остается?       Закладки раскидывать по Химкам и другим районам области? За это же много денег должны давать в теории? В проституцию он точно не пойдет… Или кредит взять? А ему дадут? Должны же? А если кредит на обучение взять, а не просто кредит? Там же льготы… и вроде отсрочка. Или какие ещё варианты есть?       Антон задушено смотрит на старенькие, советские часы. Ещё три минуты. Интересно, а пораньше ему нельзя прийти? Или у доминантов это не принято?       Городецкий обводит глазами комнату надеясь, найти тут какое-нибудь методическое пособие «для доминантов». Его, к сожалению, нигде не наблюдается. Ну или оно валяется где-то под плетками, масками с секс-игрушками, предназначение которых Антон даже боится предположить, и женских корсетов. Интересно, тут есть доминанты-женщины или их дедуля носит?       Женщины-доминанты… как это вообще называется? Доминантки? Антон слышал какой-то термин вроде доминан…трис? трикс?       Это чтобы бедные гуманитарии сами на колени становились после фонетического сходства со словом «биссектриса» или что?       Сидеть дальше невыносимо, потому что перед смертью (и БДСМ-сессией, видимо) не надышишься, но идти раньше времени не хочется, так что Антон встает, прогуливается до стола, где ещё лежат те две плети, что достал Артур. Антон внимательно смотрит на них, и его передергивает: как вообще кому-то может понравится, когда его бьют чем-то таким? Антона в детстве пару раз основательно так отхаживали ремнем, ничего красивого и удовлетворяющего в этом не было. Были слезы, крики (не только Антона, но и гневливые — отца), злость и душащая от боли паника.       А тут кто-то на это добровольно идет…       Вряд ли грехи замаливать, хотя им не помешало бы.       Городецкий искренне считает, что люди, которые занимаются подобными… извращениями просто больные. И, как и все больные, они делятся ровно на два типа: буйные и спокойные. Антона вполне устраивало то, что в России подобные люди чаще относились именно ко второму типу.       Главное, чтобы ему в комнате не попался «буйный». Видит Бог, он и с обычными людьми не очень-то хорошо общается, а тут — содомиты…       Антон неуверенно берет рукоятку большой плети, которая с одним хлыстом. Та податливо подчиняется, тянется вслед за движением. После этого Городецкий пытается взмахнуть, так, как видел в исторических фильмах, но та совершенно не живописно выделывает какие-то странные кульбиты и задевает своим хвостом Антонову ногу.       Антон шипит, хотя это даже не больно — во-первых, он бил не сильно, во-вторых задело лишь по касательной. Какой-то липкий страх начинает играть в его желудке: он даже не умеет пользоваться этой плетью, как он собирается бить ей кого-то?! Может проще просто рукояткой извращенца забить — какая, нахер, разница, с помощью какой части плётки у него встанет?       За стеной слышится женский вскрик, а потом стон. Антона передергивает, и он чуть не роняет плеть от неожиданности. Мысли, что никак не хотели покидать его голову, как только он зашел в подъезд, начинают крутиться по-новой: какая жесть. Зачем он сюда пришел?       Городецкий выдыхает, сжимает плеть сильнее, решая не обращать внимание на громко жужжащие мысли. Они мешают, забивают голову, запуская по ней противные импульсы боли, которые будто обещают, что дальше будет только хуже. Он усилием воли загоняет мысли о том, что он грязный и испорченный далеко вовнутрь, и отвлекается. Или пытается это сделать.       Повторяет шепотом, как мантру или заклинание: «Лайк, принуждение, воск, порка, минет, оболонь». И тут же скрипит зубами: забудет же… и что тогда?       Антон пытается достать из собственной памяти какие-то обрывочные знания о БДСМ, что у него были, но едва ли они были полные — шутки из КВН, шутки из взрослых мультиков и шутки собственных одноклассников. Сомнительные источники познания. И все же он старается: в памяти всплывают красно-черные комнаты, шелковые (тоже обязательно красные) простыни на большой королевской кровати, свечи (тоже черные и красные), веревки (угадайте, какого цвета), плети…       Что же ещё там было? Наручники, наверное… дубинки? Прямо академия МВД, — проскальзывает панически смешная мысль.       Как-то не хочется думать о том, что в теории может происходить в такой вот обстановке… мысль ускользает быстрее, чем Антон успевает её поймать, и уже в следующий момент в сознании возникает мыслеобраз мужика в латексе.       Антон кривится и хочет удариться головой о стену.       Желание прикасаться хоть к чему-нибудь в стенах этой квартиры резко исчезает, а мысль о том, чтоб трогать мужчину вообще вызывает тошноту.       А если он старый? Рябой, косой? Не то, чтобы и в обычном состоянии он с радостью бы трогал мужчину, тем более в таких условиях, но это же вообще уже край.       А может ещё не поздно уйти нахер?       Антон вздрагивает, когда слышит, как тихо хлопает входная дверь и кто-то проходит мимо… его? их, в контексте — их, шлюх-доминантов, комнаты.       Интересно, Лайк или не Лайк? Что за кличка такая вообще? Так, нет, куда-то он мыслями вообще не туда уносится.       Антон несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. А потом понимает — Артур даже не сказал ему, сколько по времени должна идти сессия! Блять.       Если он закончит её преждевременно, это будет нормально? Или с него ещё долг этот… как его… Гесер потребует за то, что не выполнил условия договора?       Хотя, чисто с юридической точки зрения, никакой договор об оказании услуг он не подписывал, никаких санкций быть не должно, коли нет ни предмета, ни самого договора. Хотя это мало успокаивает: в криминальных кругах едва ли кто-то чтит такую мелочь, как юридический акт. Тем более об оказании услуг шлюхой. А именно ей Антон, по сути, и является.       Ладно, он будет решать проблемы по мере их поступления. Городецкий натягивает на себя тесную белую маску — или она только кажется таковой из-за удушающей тревоги — кидает последний взгляд на зеркало, кривится, и выходит в полумрак квартиры.       С дверей закрытых комнат убого глядят новенькие листы А4 на которых самым обычным шрифтом были напечатаны цифры… Держалось все, видимо, чисто на вере в них да скотче.       Антон встает перед дверью с цифрой три и сглатывает. А он должен стучать? Что ему сказать? Наверное, стоит сразу приказать что-то вроде: «Глаза в пол, рот не открывать»? Нормально?       Если замечания Артура по поводу трясущихся рук были правдой, значит про внешний вид Антона, скорее всего, тоже.       Городецкий выдыхает и, не стучась, открывает дверь.       Первое что бросается в глаза: приглушенный свет, большая кровать посреди комнаты (почти как в тех взрослых мультиках и гиперболических шутах) и темный силуэт, что сидит на кресле и покачивает ногой.       — Артур! Ой, то есть, Завулон, а я заждался уже! — чрезмерно радостно заявляет силуэт с кресла мужским голосом, и Антон теряется.       Во-первых, совершенно не так он представлял себе извращенцев. Они должны быть голые, наверное грубые, абсолютно точно мерзкие, но никак не излучающие радость и беззаботно подтрунивающие над собственным доминантом.       Во-вторых, конечно же, какого черта?!       Он мнется пару секунд, благо, парень — а Антон присмотрелся и понял, что тот был явно моложе тридцати (или просто Антон не разбирался в определении возраста) — на него не смотрел, и выдает:       — Я не Завулон.       — О?       Мужчина… парень… короче, этот сомнительный тип оборачивается, и Антон практически верит, что это шутка. В самом деле, что такой молодой, явно обеспеченный и яркий молодой человек, едва ли старше Городецкого, забыл в этом грязном притоне?       Антон старается не смущаться под пристально-веселым ярким взглядом и, прочищая горло, надеясь, что тьма и маска сокроют его несчастные красные пятна на лице (что появились совершенно неожиданно), а голос не даст петуха — снова — приказывает:       — На колени. Взгляд в пол, рот не открывать.       Голос не подвел, но Антон все равно зарделся. Пошлость, звенящая пошлость.       «Лайк» хихикает, совершенно не собираясь, по-видимому, исполнять приказы.       — Вот так — сразу в омут с головой? А как же познакомиться? — тянет мужчина, то ли насмехаясь, то ли… да хер его знает.       Антон мнется, теряется, мысли пляшут в панике, пытаясь собраться в слова и более-менее осмысленную фразу, но все-таки пытается твердо заявить:       — Я Антуан, — «а ещё кретин» — стонет он про себя, пытаясь держаться ровно, чтобы не сдохнуть от неловкости. Пытается абстрагироваться, будто он — это не он, и вообще — все это происходит не с ним. Так вроде актеры делают? Вот… он тоже актер. Играет из себя хуй пойми что. — Про тебя я и так знаю достаточно. А теперь — на колени.       — Ты миленький, — обезоруживающе-зубасто улыбается Лайк, даже не двинувшись с места, и Антона передергивает.       Ох, это будет сложнее чем он думал. Артур не врал про болтливость и любовь к принуждению, да.?       Не успел Антон придумать хоть какой-то внятный и достаточно доминантный, чтобы не ударить в грязь лицом, ответ, как Лайк все-таки лениво двигается и также с абсолютной хитрой ленцой говорит:       — Хорошо, — боже, блять, Лайк облизывается. — Жалко, конечно, что Завулона я теперь не прельщаю, но, полагаю, это тоже будет интересно. Давно хотелось попробовать что-то новенькое. Разве я могу отказаться, когда такая прелесть сама идет ко мне в руки?       Антон теряет дар речи и, кажется, ему хочется убежать. А, нет, не кажется, ему определенно хочется убежать. Но если одной стороны — ебаная безопасность за пределами квартиры, то с другой — шестизначная сумма и возможность продолжить обучение.       Так что он закрывает глаза, проклиная каждую секунду того мгновения, когда принял решение прийти сюда, и собирается с мыслями. Сейчас — работа… потом уже — сомнения, отвращение и попытки смыть эту грязь.       — На колени… Лайк.       — Уже, Антуан, — мурлычет он в ответ.       Антон открывает глаза — незамедлительная реакция, замена бессознательному желанию вздрогнуть или вздернуться, и видит — Лайк действительно уже на коленях, прямо около того кресла, в котором сидел ещё секунду назад.       Городецкий пару раз быстро моргает — он действительно не слышал шороха одежды или чего-то ещё. Потом пытается срочно сориентироваться. Быстрый взгляд — и он уже замечает на тумбе у окна свечи, какие-то странные приспособления (он не хочет знать, что это такое), у другой стороны — плети, веревки… Ещё крест стоит с наручниками, но Антон принципиально туда не смотрит.       — Хорошо…       Так, какую там мантру Артур говорил ему запомнить? Он все забыл… Но там точно было что-то про воск и плеть, которая все ещё лежит у него в руке. (Про минет он думать не будет)       — Я хороший мальчик? — спрашивает, скорее подразнивая, Лайк, упрямо смотря на него.       Антону хочется глубоко и печально вздохнуть, но вместо этого он делает шаг вперед, хотя хочется назад, и говорит:       — Глаза в пол, и тогда я подумаю.       Лайк улыбается игривой ухмылкой, но склоняет голову. В отзвуке еле светящих ламп Антон может увидеть, что волосы у Лайка длинные, перевязанные в пучок на затылке, а пара прядей падает вниз, обрамляя лицо.       — Ну что?       — Я бы не сказал, что ты был хорошим.       Лайк тут же вскидывается, выпрямляется и снова смотрит на Антона в упор.       — Как это так?! — и звучит ведь, зараза, совершенно не возмущенно. Скорее снова игриво.       — Глаза в пол! — прикрикивает Антон на автомате, не понимая, злится он на себя или на мужчину.       Лайк хмыкает и послушно утыкается взглядом в пол, но с таким видом, будто он делает Антону одолжение.       Что-то злое, раньше раненное, вскидывается в душе у Антона и тянет его вниз, сжимает горло желанием сделать больно за эту наглость, за неуважение, за что-то, что отзывается внутри глухой и непонятной болью.       Городецкий двигается вперед и только через мгновение понимает, что ноги сами несут его к лениво развалившемуся на коленях мужчине. Хотелось что-то сделать, протянуть руку, нанести вред — небольшой, но значительный, чтобы успокоить этим что-то, что шевелится внутри.       Но только Антон касается рукой чужих волос, как его передергивает — злое прячется обратно, сворачивается маленьким незаметным комком, как только руку током прошибает чужое присутствие.       Дергаться поздно, так что Антон сжимает чужие патлы — мягкие, выдрать с корнем так легко, но желания такого уже нет, — и тянет вниз.       Из горла снизу доносится тихий смешок. Городецкий пытается, но не может поймать чужой взгляд, чтобы заглянуть, узнать, препарировать — Лайк уже покорно опустил его.       — Еще раз поднимешь голову без разрешения — оттаскаю за волосы, ясно? — хрипло спрашивает Антон. Голос сел, будто тот гнев, что жрал его связки, заставляя задыхаться, ушел, забрав с собой и то, что пожрал. На его место потихоньку приходило отвращение — ласкало позвоночник, ползло холодом вверх, целовало заднюю часть гребанной шеи.       — А головку можно? — лает Лайк, и Антон дергает его резко вниз.       Гнев оставляет после себя отвращение, а отвращение вызывает злость. Ούροβορος.       Как отрезвляет прикосновение, отрезвляет и чужой злой, задушенный выдох сквозь зубы откуда-то снизу, откуда Антон не ждет.       — Я понял, — шипит Лайк.       Антон же залипает на чужую макушку, пытаясь справиться с тем, что кипит внутри. Он хочет успокоится, чувствует себя истериком, и из-за этого только злится больше. Он же не хочет на самом деле причинять парню боль. Его крутит от концепции насилия — ещё больше крутит от возможности применить его. Потому что боится чего-то, что не хочет обозначать, чтобы оно не выползло из бессознательного, не обрело форму, не стало чем-то больше, чем он.       Лайк трактует его молчание по-своему, дергается в руке, чуть возвращая себе устойчивость, и более спокойным голосом говорит:       — Я понял, сэр.       Антон отдергивает руку.       — Или лучше Антуан?       — Лучше — сэр, — хрипит Антон в попытке обезличить самого себя и отходит на несколько шагов. Кидает плеть на кровать, приказывает, стараясь оградить не-себя от не-происходящего: — Снимай рубашку.       — Да, сэр, — говорит Лайк, и Городецкий не может разобрать, есть там усмешка или нет. Он в принципе не хочет на него смотреть, хочется оставить фигуру такой же обезличенной, сотканной из тьмы, с которой он больше никогда не встретится, и этот патлатый парень, который сейчас будет рыдать под плетью (хотя Антону хочется рыдать больше), просто забудется, как страшный сон, постыдное прошлое, детская травма. это никогда не забывается. жретжретжретжретЖРЕТ пока не выпрыгнешь в окно к свободе       Антон подходит к тумбе, смотрит на стоящие там оловянными солдатиками свечи.       — Завулон сказал мне несколько слов о тебе. А сам о себе чего скажешь? — спрашивает Городецкий, думая все-таки поинтересоваться мнением о сессии у непосредственного участника.       За спиной тихо хмыкают.       — Какой вы заботливый, сэр, — тянет голос, пока Антон ведет пальцами по красным свечам, те не зажжены, но все равно кусают. Городецкий не отдергивает руку. — Я болтливый. Несносный. Очаровательно нахальный. И очень люблю огрызаться с теми, кто пытается доказать мне, что это не так, — Городецкий клянется, что слышит булькающий смех в чужой речи. — Поэтому я тут.       — Звучит, как детская травма, — бурчит Антон себе под нос, размышляя. Стоит ли ему углубляться в это подробнее или это не его дело? Стоит ли попытаться разобраться, чтобы сделать свою работу лучше, или забить и сделать так, как сказано, не углубляясь в грязь чужого дерьма, что потом будет не соскрести с души?       О, да. Антон очень впечатлительный. А самое надежное средство спасти свое большое сердце — либо вырезать его анатомически, либо заставить его быть черствым и жестоким.       Лайк издает какой-то невнятно-веселый звук, видимо, услышав комментарий.       — Мне полагается терапия в виде плети, что вы принесли, сэр, — он чуть ли не мурлычет последнее слово, заставляя букву «р» вибрировать в его рту.       — Да… — кивает Антон. Наконец оборачивается прочь от свеч. Если патлатый решил начать с плети — кто такой Городецкий, чтобы спорить?       Он берет с кровати плеть — длинную, неприветливую, черную.       Кидает взгляд на обнаженную спину, не подходит ближе, чем того требует дальнобойность плети — боится.       И без предупреждения замахивается. Без излишней силы, вроде как. Та целует Лайка чуть ниже лопаток, и Лайк вздрагивает, выпрямляя и напрягая спину. Антон может отчетливо видеть натянувшиеся под бледной — уже поцелованную краснотой — кожей мышцы. Выглядит не страшно, думает Городецкий, имея в виду одну борозду.       Поэтому к ней он добавляет ещё одну. А потом ещё. И ещё.       Старается целиться в разные места, с разной силой, слушая, как шипит и рычит от слишком сильных ударов Лайк. Он тяжело дышит, рвано и как-то загнанно. Колени его скользят по паркету и несколько раз он ерзал, чтобы не упасть вовсе. Закидывал голову, или наоборот склонял себе её на грудь.       Антон хочет отвести взгляд от этого, но боится.       Люди в принципе очень странно реагируют на боль, которую сами же и просят.       — Что, — хрипит Лайк нахально, но уже изрядно уставший. Его бока тяжело вздымаются. Антон практически может разглядеть капли пота на лбу — потому что Лайк слегка повернул голову к нему. Не поднял её, к счастью, видимо, уперев мутный взгляд в чужие ботинки. — Решил…и не разогревать?       Антон ударяет ещё раз, и Лайк влажно матерится, падая вперед, упирая ладони в пол. Он сводит плечи назад, будто пытается избавиться от боли. А Антон смотрит на красно-белую спину, не видя её, но уже начиная замечать, и спрашивает самого себя: а что надо было разогревать? Плеть, что-ли?       — Ты захотел плеть. Я дал её тебе. Ведь я тут, чтобы причинить тебе удовольствие, разве нет? — спрашивает Антон отстраненно. Красные борозды на чужой спине, все четче рисующиеся даже в темноте комнаты, заставляют страх взбурлить и заворочиться в животе, а горло позорно пересохнуть.       Кажется, Лайк услышал в его тоне что-то еще, потому что не возразил. И вообще — замолчал.       Антон решает, что его дело сделано.       Именно поэтому завершает всё ещё несколькими ударами плети. Даже не особо сильными — но Лайк все равно, кажется, удерживает себя на месте одной лишь силой воли. Антон убирает плеть, наблюдая, как на пересечении борозд пенятся капли крови. Горло пересыхает, ему становится мутно.       Поэтому он быстро отводит взгляд, возвращаясь к свечам и оставляя тяжело дышащего Лайка на полу. Щелкает зажигалка, и он не знает, правильно ли поступает.       Ебанный рот, у мужика на спине кровь. И он собирается лить туда раскаленный воск?       Что-то в голове орет, но Антон не может разобрать слов. Наверное, это его совесть, которая просит его остановиться.       Лайк глубоко вздыхает, так, что этот звук проносится по комнате. Антон кидает на него быстрый взгляд, задаваясь вопросом, не забыл ли патлатый слово «Оболонь»? Как там Артур это назвал? Стоп-слово.       Лайк уже сидит в прежней позе, ладонями упираясь в колени. Спина прямая, такая прямая, что, кажется, под лопатками кровь потекла вниз тонкой струйкой. Городецкий отводит взгляд, надеясь, что ему показалось.       Воск немного расплавился, и Антон — из чистого интереса — подносит свое запястье к свечке. Он дергается, когда воск проливается. Место, куда упала капля, горит, и маленькая струйка, что потекла дальше, обжигает. Ощущение, будто он прикоснулся на пару секунд к металлическому кипящему чайнику.       Городецкий оставляет свечку, ногтями соскребает затвердевший воск. Кожа горит и чешется, как после ожога, и Антон панически думает — не будет ли его? Зато отчетливо запахло чертовой ванилью.       И вот это — лить на спину? После плети? Господи Боже.       Антон наблюдает, как его кожа краснеет.       Он берет свечу и поворачивается к мужчине. Делает несколько неуверенных шагов к нему. Неужели кому-то может подобное нравится? Зачем? Почему? Почему бы просто не сходить с этим в дурку? Все-равно дешевле бы вышло…       Он со страхом и внутренним отвращением переводит взгляд с раскрашенной спины на свечку и обратно.       О, он собирается это сделать, не так ли?       Он застывает над Лайком со свечой в руке. Мнется, не смея сделать что-то, хотя бы без предупреждения. Это, черт возьми, больно.       — Ты помнишь свое слово? — шепотом спрашивает Антон. Он не знает, почему это важно. Наверное, ему хочется оправдания.       — Помню, — с неожиданно легким смешком заявляет патлатый. Тоже, почему-то, шепотом. — Продолжай экзекуцию, маленький диктатор, — звучит он почти ласково.       Почему-то это ранит Антона. Он вытягивает руку и льет, пока не передумал.       Впрочем, тут же её убирает. Он наблюдает, как красный воск ползет по чужой спине, как целует такие же красные раны, и Антону кажется, что спина окровавлена. Из-за него.       А Лайк выгибается, но не так, как с плетью. Это выгибает вверх, из-за чего кров-оск ползет дальше, а из груди у него вырывается восторженный глубокий выдох. Он стонет, высвобождая звук откуда-то из глубины горла, низкий, возбужденный.       Антон хочет убежать. Это не нормально.       Но рука сама добавляет ещё немного воска.       И пока Лайк наслаждается, Антон задувает свечу. Он не хочет больше на это смотреть. Не хочет находится рядом с этим.       Он откладывает свечку обратно, подхватывает полотенце. Черное, черт возьми.       Накидывает, нет, скорее кидает на чужую спину, чтобы не видеть кровавое месиво — мужчина ойкает.       — Все? — удивленно спрашивает он, резко поднимая взгляд. Кажется, хочет даже схватить Антона за руку, тянется, но Городецкий успевает отойти в сторону. После чего хватает чужие волосы — резко, болезненно, и снова тянет вниз.       Лайк шипит.       — Все, — подтверждает Антон. Ему плевать, даже ему заплатят меньше, чем могли. Если ему вообще заплатят. Он был слишком самоуверен, когда утверждал, что выдержит все. Потом решает уточнить, вспоминая, что говорил ему Завулон: — Ты не заслужил.       Выходит как-то картонно, неправильно, нелепо.       Но Лайк ничего не говорит.       Тогда Городецкий поднимает плеть, с которой пришел, и старается не бежать к выходу.       — Тогда я заслужу в следующий раз, — догоняет Антона уступчивый голос.       — Если я соглашусь видеть тебя, Лайк, — отвечает он прежде, чем успевает подумать. Блять, что же он делает? Конечно, согласится. Поломается, но согласиться. Деньги на дороге не валяются.       — Я Александр, — прерывает его панические мысли мужчина. Антон оборачивается у двери и видит, что тот ещё стоит на коленях. Голова, конечно, поднята, но не так нагло, как до этого. Она все ещё склонена, но глаза внимательно наблюдают исподлобья — мягко, будто боясь спугнуть.       Городецкий что-то бурчит в ответ, открывая дверь.       — И все? Так и уйдешь, не попрощавшись?       — Пока… Саша, — неуверенно говорит Антон, кидая на коленопреклоненного мужчину последний взгляд. Стоит пару секунд в неловкой тишине и, наконец, выскальзывает в спасительный мрак коридора.       Лайк остается один в отсутствии хоть какого-нибудь звука.       Пытается переварить все, что сейчас произошло. В ушах стоит это неловкое «пока, Саша» от доминанта.       — Очаровательно… — выдыхает он завороженно.

***

      Антон убежал так стремительно, так панически, во многом потому что он совершенно не понимал, что происходит. Куча эмоций, которые он не мог разобрать, грызли ему черепную коробку и кости, так, что кальций осыпался в кровь и, кажется, мешал кислороду поступать к мозгу — почему иначе дышать так трудно, а в глазах — темно?       Он в спешке переоделся в собственную одежду — в костюме было некомфортно. И сидел в комнате ещё полчаса, уставившись в стену и пытаясь дышать. Он слышал чужие шаги за комнатой и все равно не привык к ним — напрягался каждый раз, когда они оставались достаточно громкими.       Через полчаса зашел Завулон. Растрепанный слегка, но довольно облизывающийся. А потом, кажется, Антон испортил ему настроение одним своим видом.       Его под ручку повели к Гесеру, всунули ему какие-то купюры, что-то сказали, Антон запомнил только то, что ему надо прийти во вторник, а потом он сбежал.       Когда в общежитии, после часового душа и сотни попыток смыть с себя грязь, он пересчитал деньги, на его руках было тридцать тысяч. Руки под ними дрожали, и он совершенно не знал, что испытывать. Отвращение или радость.       Он пришел во вторник.       А потом в среду. Пятницу и воскресенье.       Ни в один из этих дней Саша его не ждал. Хотя непонятно, хорошо это или плохо. Другие клиенты Антона были… менее приятными.       «Че ты ломаешься? Дай кому-нибудь, закроешь следующий год учебы за три сеанса», — бурчал Завулон, искренне презирая, кажется, Антона за то, что тот не занимался сексом с клиентами.       От его презрения было ни горячо, ни холодно. Он все равно не смог бы презирать его так же сильно, как сам Городецкий.       Впрочем, нулевое реагирование, казалось, его только распаляло. Особенно он разыгрался в пятницу — Антон тогда вышел из образа, когда мужчина лет сорока заплакал, а из его носа шла кровь. Городецкий что-то говорил, пытаясь как-то успокоить и стереть кровь с чужого лица, даже если прикасаться было отвратительно.       Когда мужчина успокоился, он сказал «спасибо». А потом заорал на него.       После него на Антона орал Гесер. Ну и Завулон подлаивал из-за двери, сардонически смеясь.       Городецкому за эту сессию, конечно, не заплатили. А если бы заплатили — можно было уже никогда сюда не приходить.       Так что в последний день января он снова стоял перед дверью квартиры, и упрашивал самого себя сделать все правильно. Либо сейчас, либо уже никогда.       Ему заплатили. Причем неплохо так. Правда Городецкий тогда не выдержал, и блевал желчью в снег где-то во дворах, как только получил грязные деньги. Он не знал, что послужило спусковым крючком — все это, или женщина, с которой он провел вечность своего воскресения, что воображала, будто она — собака.       Все это попахивало зоофилией. Может, поэтому Антон блевал?       Как бы то ни было, он полуживой заехал в общежитие, взял все деньги, и оплатил следующий семестр в последний день января. А потом ещё и общагу до конца до мая. Денег не осталось.       На следующий день он поехал на пары, не спавши.       Снились кошмары с собаками.       А утром, в переполненном автобусе, где лишний раз нельзя было двинуться, ему в Яндекс Музыке — единственное, за что он платил, скрепя сердце — выпала песня Психеи — Шлюха. Антон не был уверен, что не выблюет оставшуюся желчь людям под ноги.

«Лежи, сука, лежи и смотри

Как маленький мальчик давит грязь изнутри

Такой чистый, как ангел

И грязный, как шлюха»

***Интерлюдия 1***

**«Уютное кафе»**

       — Ты мне скажи, что этот щенок делает в вашем темном царстве? Потерялся и зашел не в ту дверь? — Тянет Лайк и тянется сам.       — Сам подумай, ради чего люди в шлюхи идут, — буркает Артур, кривясь. Он хочет уйти от Лайка подальше. Жаль, заказ уже сделан, а больше свободных мест в помещении нет. — Деньги щенку нужны. На будку, наверное.       — М… — разочарованно-понятливо тянет Лайк.       Действительно. Это только Артур там идейный. Вслух этого Лайк, конечно, не говорит.       Они молчат, пока официантка не приносит Артуру еду, а Саша не заказывает себе стакан пива.       Он закончится наполовину, когда Завулон решит сказать что-то ещё.       — Зачем он тебе вообще? Совершенная посредственность и нелепость.       — Зацепил, — пожимает плечами Лайк, впрочем, отвечая на голубом глазу.       Артур фыркает.       — Ну и забирай себе в содержанки. Нам он, такой правильный, совершенно не сдался.       — Правильный? — поднимает бровь Саша.       — До отвратительности. Завалил недавно сессию Эдгару. Пожалел его, — Завулон кривится так, будто собирается плюнуть. Желательно, Антону в лицо. — Гесеру пришлось извиняться, представляешь?       Лайк что-то утвердительно мычит, задумчиво глядя в окно.       Они выпивают, после чего Завулон почему-то делится:       — Впрочем, не думаю, что тот еще вернется. Щенок вроде накопил себе там… на чтобы он там ни копил, короче. И спасибо за это, Боже.       — Устроишь встречу, если вернется? — интересуется Лайк, отрываясь от окна. Спина чешется.       Артур поднимает бровь.       — А тебе первой не хватило, что ли? Хочется ещё цирка?       — Хочется, — не скрывает Лайк. Завулон сначала удивляется, а через секунду, когда в глазах мелькает осознание, расплывается в паскудненькой ухмылке:       — Что, неужели понравилось?       Саша не отвечает.       — Очаровательно, — гадко улыбается Артур, и в глазах у него одна издевка. — Тебя уделал новичок, как желторотого мальчика. О, я определенно расскажу об этом Гесеру. Мне нужно больше свидетелей твоего позора, — он хрипло, мерзко смеется, и Лайк прячет улыбку в стакане пива.

***Конец интерлюдии 1***

      Антон не планировал возвращаться в «Сумрак». Нет. Окончательно и бесповоротно.       Кровавая ссадина — след — на щеке красовался и горел ярче, чем тысячи солнц. А кожа на руках потрескалась от того, что он постоянно их мыл. Ещё чуть-чуть и она начнет отваливаться кусками. И Антон не то, что сильно против.       Это была крайняя мера, убеждал он себя, на следующий год он будет зарабатывать честно и все лето, а ещё лучше — просто получит себе место на бюджете и даже стипендию.       Поэтому когда во время пары по объективизированному программированию, где он откровенно клевал носом, на телефон приходит от Артура сообщение о следующей сессии, он отвечает лаконичное «спасибо, нет».       А потом проходит два дня, и он не может даже встать с кровати.       Костя паникует, Света, которая отучилась пару курсов в медицинском, тоже паникует, но при этом качает головой. Температура не сбивалась в принципе, а состояние не улучшалось никакими таблетками, что были у подруги в аптечке.       Поэтому Антона срочно повели к врачу (повела Света, потому что Костя пил валерьянку, больно уж он впечатлительный), где ему тоже ничего толком не сказали, да и вообще в самом начале отказали что-то да прописывать и говорить. Видимо, человек без московской страховки лечения не достоин.       Антон с этим практически смирился, но Назарова удивила — настояла на своем. И дежурный, оглядываясь на дверь и камеры, все-таки что-то да прописал. Ну, как прописал. Надиктовал. Света запомнила, умница.       Правда, зачем ему пить магний и железо, он не понял, но его ручной врач сказала: «В твоей ситуации лишним не будет».       В какой такой «его ситуации» он тоже не понял, но да и хрен с ним, решил он. А потом — не хрен, подумал он, когда они зашли в аптеку.       Все, на что ему хватило — нурофен. Из списка на пятнадцать позиций.       Он вздохнул и написал Артуру.       Здоровье — это же важно, да? А ещё там у Кости скоро день рождения… надо же подарок купить… И вообще…       И чем больше Антон об этом думал, тем больше он ощущал себя грязным.       Иногда он задумывался, был ли вообще миг, когда он не был грязным? Память не спешила подкидывать ответ.

«Это всего лишь способ открыться.

Вскрытые вены — всего лишь каприз

Нам и так никогда не отмыться

Упасть на самое дно скорее,

я

хочу

вниз»

      — Вернулся, значит? — зубоскалит Артур, когда Антон заходит в «гардеробную». Или, скорее, заползает.       Городецкий ничего не отвечает, только спрашивает:       — Кто сегодня? — и надеется, что не та дама-без-собачки-потому-что-она-сама-собачка.       — Лайк, — хитро прищуривается Завулон. — Очень сильно просил именно тебя. Что ты с ним сделал? Расскажи дедушке историю, внучек.       Антон морщится, проглатывает матерные высказывания — неясно, то ли в сторону дедушки, то ли в сторону Лайка, — и плюхается на диван. Голова болит, хочется сдохнуть.       Это у него, конечно, хроническое, но последнюю неделю прямо самое настоящее обострение.       — Лишь то, что ты сказал, — буркает Антон в ответ, прикрывая глаза.       — Что, прямо в рот трахнул? Сунул ему член между пухлых губ? Дал помолиться на свою волшебную палочку?       Городецкий тут же вспыхивает, кидает злой взгляд на Артура. Держится из последних сил, чтобы не ударить.       — Нет!       — А, — тут же теряет интерес Артур. — Ну, тогда ясно.       — Что ясно? — подозрительно спрашивает Антон.       — Почему именно тебя просил. Закрывать гештальт будет, — со смешком поясняет Завулон. — Не любит он, когда без секса сцена проходит. Не отпустит он тебя, пока ты его в рот не выебешь, — говорит он так, будто это прописная истина. Пожимает плечами: — Смирись.       Антон теряется. Шмыгает носом. Перед глазами отчетливо встает та дама. Его снова тошнит.       — Не буду я ему… «в рот давать».       — Он сам возьмет. Украинец злоебучий, — сплевывает Артур в странном порыве отвращения, и Антон отчего-то смущается. Наверное, потому что концепцию ненависти к определенной национальности мир проходил ещё в двадцатом веке. Не вышло тогда из этого вообще ничего хорошего.       — Что мне с ним делать? — вместо этого спрашивает Городецкий, уверенный в одном: никому он ничего не даст.       — А самому придумать? — поднимает бровь Завулон, смотря неодобрительно.       — Спрошу лучше совета у старшего коллеги, — еле-еле пожимает плечами Антон и проводит ладонью по лицу. Голова кружится.       — Если подлизывать не умеешь — не пытайся, Городецкий. Жалко выходит, — брезгливо отвечает Артур. — Ладно, хер с тобой, несчастная блудница Вавилонская. Попробуй в этот раз… депривацию, что ли. Чтоб не лез.       — Что попробовать? — не понимает Антон.       — Сенсорная депривация, внучок, это такая штука, когда ты ограничиваешь органы познания. Слух там, зрение, руки связываешь, — с преувеличенной «дедовской» манерой начинает Завулон. Городецкий кривится, что Артуру, наверное, наоборот только нравится.       — Я понял.       — В комнате должна быть повязка на глаза. Её используй. Ну и наручники возьми. Только ключ не потеряй, а то мы его хрен освободим, — продолжает Артур уже нормальным голосом. — Хотя было бы славно его вот так вот в реку скинуть. Жаль, искать будут.       «Тебя б кто в реку выкинул…» — лениво думает Антон про себя.       — А дальше по старой схеме. Бери плеть какую-нибудь. Ты, кстати, спиной не ограничивайся. Колоти по рукам, стопам. До крови. Чтоб жизнь медом не казалась.       Антон сглатывает, от отвращения в глазах темнеет.       — А не слишком ли это жестоко?       Завулон смотрит на него как на придурка. Наверное, заслуженно.       — А за что нам, по-твоему, платят? За то, чтоб мы по голове погладили, сказали: «молодец, ты выполнил задание на пять с плюсом»? — злобно интересуется он. Наверное, Антон его изрядно подзаебал.       Антон не отвечает. Считает, что так здоровее будет.       Завулону, видимо, скучно спорить с молчащим Антоном, что больше похож на объект интерьера, поэтому он бросает напоследок: «Ваша комната — третья, приходи туда через пять минут», и уходит.       Антон выдыхает тяжело и идет переодеваться в костюм. Не тот. Другой. Он натягивает на себя светлый — хотя тот и больше размером. И старается не думать, что происходило с этим костюмом.       Кости стягивает ткань и слабость, и Антону хочется верить, что этого раза ему хватит на покупку всех лекарств. И даже этого ебучего магния.       Он бросает пиджак на диван, не собираясь надевать его, чувствуя, как горло и так пережато. Надевает свою белую маску, берет в трясущуюся руку первую попавшуюся плеть — но не ту, которая была у него в руке в последний раз — та, что все ещё течет ядовитой слюной — на этот раз небольшую, но со множеством хвостов.       Секунду думает о том, чтобы поменять на другую, длинную, чтобы не подходить близко, но успокаивает себя — Лайк не сможет его ни видеть, ни трогать. Не сможет прикоснуться. Не сможет приблизиться к его ногам. Значит, все в порядке.       Он идет в знакомую третью комнату, как шел бы на плаху — страшновато, но апатия побеждает.       Когда он заходит, Лайк лежит поперек кровати на спине, зевая.       — П- Здравствуй, Саша, — говорит Антон, еле успевая исправить неловкое «привет» на более статусное «здравствуй».       Лайк тут же поднимается на локтях, и смотрит.       — Привет… Антуан, — приветствует он. И Антон может поклясться, что смотрит тот хищно. Может, ему так только кажется, после слов Артура, и он себя накручивает, но от чувства всепоглощающего взгляда избавиться не удается.       — Ты знаешь правила, — пытается сказать Антон ровно, ещё стоя в дверях. Потому что, видит Бог, если он сделает шаг вперед — его занесет.       — Не напомните? — мурлычет Лайк, прищуриваясь.       У Антона нет сил играть с ним. Поэтому, молясь одному лишь гемоглобину в своей крови, он идет до кресла, надеясь, что красные тельца услышат его молитвы, донесут кислород в мозг и не дадут ему неловко растянуться на полу в обмороке.       Он садится на кресло, бросает плеть на пол. А потом кидает взгляд на Лайка, который ещё смотрит. И закрывает глаза, откидывая голову.       — Вспомнишь — зови, — бормочет он.       Вообще, думает он, наверное, надо что-то сделать, чтобы не заснуть. Но тело так болит. Двигаться вообще не хочется — каждое движение отзывается противным скулежом костей и вибрацией мышц, что хочется вырвать из тела.       Он вслушивается в эту симфонию его личной маленькой агонии. Благо, звуки не мешают — Лайк ничего не говорит, а в соседних комнатах тишина.       Таинство Страдания лучше, когда оно в тишине. Позволяет прочувствовать всю Божью кару и очищение.       Отвлекает Антона звук со стороны кровати. Вроде, тихий. Антон, конечно, напрягся, но открывать глаза не спешит — больно уж много сил на это действие надо потратить.       — Я… — пауза. — Вспомнил, сэр, — доносится откуда-то снизу.       Городецкий вздыхает и все же поднимает голову, чтобы посмотреть на сидящего на коленях Лайка. Покорно склонившего голову.       — Ну, можешь же, когда хочешь, — бормочет Антон, еле вставая.       Он бы не вставал, но Саша сам на себя наручники не наденет… К сожалению.       Повязка на глаза действительно есть на тумбе, рядом со свечами, кожаная, черная, Господи. Рядом лежит ещё красная. С ума сойти. Городецкий подхватывает ее двумя пальцами, и кидает в сторону Лайка.       — Сам справишься? — спрашивает он риторически.       — Нет? — пытается Лайк.       — Тогда я возвращаюсь в кресло.       — Тогда справлюсь, — кривится патлатый. Антон фыркает. Тот, решив, что лед растаял, пытается еще раз: — Похвалите?       Антон не отвечает. Лайк тяжело, театрально-печально, вздыхает. Надевает на себя маску, аккуратно, придерживая пучок волос. Городецкий ждет, пока он поправит её и уложит руки обратно на колени, и только после этого берет наручники.       Пытается разобраться с замком, и после того, как у него это выходит, подходит к Саше. Смотрит на расслабленную позу — этот вид заставляет крутиться что-то тревожное в животе — и приказывает:       — Руки за спину.       Видно, что Лайк хочет что-то ответить, но прерывает самого себя. Тянет длинные руки назад, скрещивает их за спиной.       Антон, пересиливая себя, садится на корточки. Сможет ли он подняться — другой вопрос…       Городецкий протягивает руку, надеясь, что сможет правильно все сделать. Все-таки у него не было в жизни ситуации, когда ему приходилось надевать наручники. Видеть, как это делают взрослые дяди в форме в его квартире — да, а самому — нет, как бы маленький Антон не просил поиграть с ними и папой.       Когда он касается Саши, руки дрожат, и хочется верить, что это землетрясение не перейдет по коже дальше. Он практически невесомо ведет пальцами по внутренней стороне чужих запястий, чувствует тепло, которое так и жжет его кожу.       Это ощущается так странно, так интимно. Неправильно. Влекуще.       Антон не сопротивляется влечению — желанию единения, даже если это что-то животное, бессознательное, ошибочное, рудиментарное в двадцать первом веке, веке машин и жестокости.       Обхватывает пальцами чуть крепче, резко, будто принимает, что от этого у него точно будет ожог, и поворачивает чужие руки так, как ему надо, отводя их чуть в сторону.       Лайк как будто сразу понимает, что от него требуется, и вытягивает руки удобнее.       Наручники металлические, тяжелые, холодные — щелкают, затягиваются, как змея. Антон задерживает пальцы на секунду, поддаваясь чему-то странному внутри, не желая ни заострять на этом внимание, ни рационализировать это. А потом отстраняется, не желая больше находится так близко, в такой обстановке, и становится спокойно. Спокойно и пусто.       Антон кидает взгляд на Лайка.       А тому тоже спокойно.       Саша абсолютно расслаблен, будто сейчас и не сидит без зрения и возможности освободить руки и хоть как-то защитить в случае чего… Его плечи опущены, кажется, его совершенно не волнует собственное беззащитное состояние и наличие незнакомца с плеткой в метре от него.       Антон же может сделать что угодно. Буквально. Свернуть шею, воткнуть нож в горло. Заставить его задыхаться в крови.       Как можно быть таким безответственным к собственной жизни?       Антона отвращает, скорее от страха и непонимания, это очередное извращение в чужой психике.       Потом он возвращается к реальности. Он ведь здесь не для того, чтобы лечить чужие детские травмы. Он со своими-то справится не может. Он здесь, чтобы извращенцам было хорошо.       А потом он смотрит и понимает — Лайк не снял футболку. Антон зависает.       А как, извините меня, его плеткой бить.?       Антон собирается что-то придумать, но мир резко покачивается в его глазах, и он беспомощно садится на кровать.       Он тяжело вздыхает, пытаясь прийти в себя, но мелкие черные мушки перед глазами заполоняют все его существо, проникают в мышцы и кровь, жужжат в ушах, ещё чуть-чуть и, кажется, польются через нос.       — Сэр? — доносится до него голос Лайка как из-под толщи воды.       — Что ты сегодня хочешь? — слабо спрашивает Антон, снимая маску и протирая ладонью лоб. Душно. Жарко. Тошно.       — Разве сцена обычно не строится на том, что хотят доминанты?       — Если бы она строилась на том, что я хочу, я бы приказал тебе открыть окно. Но ты, к радости не можешь. А то выпрыгнешь ещё.       — Ещё чего, — фыркает Лайк. — Я жизнь люблю.       — Не видно как-то. Кто ж так безответственно отдается в руки непонятного борделя и соглашается на наручники?       Лайк только хмыкает еле слышно.       — Ну от вашей руки и смерть в сладость.       — Ну и придурок ты.       — Спасибо, — лыбится Лайк. Антон этого не видит, но чувствует шкурой. — Стараюсь.       Антон аккуратно поднимается с кровати на трясущихся ногах, бредет аккуратно обратно к креслу. Слава Богу прямо за ним находится окно, которое можно было открыть. Да, февраль на дворе, да, холод пойдет по полу, да, а там Лайк…       Но Лайк — извращенец. Так что если он заболеет, ему, наверное, будет в кайф?       На одной из тех веревок, что были сложены в углу, да, красные и черные, висит тишина. Антону она обычно не особо нравится, но сейчас было спокойно, лишь потому что Лайк был связан и без зрения.       Так что Городецкий спокойно, насколько это было возможно в этой ситуации, открывает окно и садится в кресло, давая ноющим костям немного отдыха.       — Сэр?       — Что? Вопрос ты знаешь, — отвечает Антон, чувствуя, как февральский мороз обжигает легкие, заставляет сердце биться быстрее, практически в такт его трясущимся рукам.       — Что я хочу?       Городецкий не отвечает.       — Я хочу отсосать тебе.       Не отвечает снова. Ему кажется, что это мушки в его ушах сжжужали злую шутку, и это вообще никак не относится к реальности.       — Что? — переспрашивает Антон, глупо моргая глазами. Это едва ли помогает — перед глазами все равно темно, и все, что он может видеть — только силуэт клиента.       — Ой. Извините. Конечно, я хочу отсосать Вам.       Городецкий выпадает. Надолго, кажется, потому что все вокруг как будто останавливается, а остановившись, начинает давить. Это давление отвращением прокатывается по нему, хочется поджать ноги, сжаться, убежать. Чужая легкая улыбка, которую он может видеть даже сквозь тьму, жжет его глаза — хотя, возможно, это воздух — слишком долго он не моргал.       В голове — осколки мыслей. Одни образы. В том числе те, которые он старательно гнал от себя, намыливая руки и лицо сотый раз за день.       Лайк, не дождавшись ответа, принимает это за ответ. Поэтому вскидывается и наугад ползет на коленях к Антону.       Когда доползает, трется щекой о чужое колено и, кажется, хочет пролезть и дальше.       А Антона парализует.       Снова.       Сердце бухает где-то в горле, так сильно, что кажется, вся дрожь, что пошла по телу — это вибрации от столкновения. От них больно. Так больно, что вздох сделать невозможно, невозможно пошевелиться, невозможно оторвать взгляд от мужчины снизу, с завязанными глазами и руками за спиной.       Антон будто и не в реальности. Это больше похоже на какую-то развратную картину, иллюстрацию к какому-то тексту Захера Мазоха, что издательство выносит на обложку. Городецкий почти может видеть эту неестественность, эти неправильные тени и слишком гладкие мазки.       Это все рушится вдребезги, когда он чувствует дыхание на своем бедре. А потом видит, как Лайк вытягивает шею, тянется вперед, к ширинке, улыбаясь так широко. Это не картина, это реальность.       В животе так холодно — наверное, потому что он прижимается в страхе к окоченевшему позвоночнику. Ребра не хотят расходиться, чтобы дать вздохнуть, и Городецкий только подсознанием понимает, что происходит.       — Поможете, сэр? — мурлычет Лайк снизу, и этот звук режет Антону слух так сильно, что кажется, что у него идет кровь.       Одновременно с чужим мурчанием в голове возникает другой голос — насмешливый, циничный, заставляющий чувствовать пепел в горле:

«Будет закрывать гештальт.»

      И другой голос — хотя даже не голос. Собачий лай.       На ширинку ложится язык — теплый, обжигающий, и Антон обжигается. Оледенелые кости приходят в движение, действуют сами, Городецкий может чувствовать только сопротивление где-то около правой ноги, и через секунду тепло уходит, но взгляд едва ли проясняется.       Это похоже на старое кино с слишком малым количеством кадров. Между Лайком на коленях и Лайком, растянувшимся на полу — их всего несколько. А по ощущениям — вечность, холодно-горячих, сводящих живот минут.       Антон подскакивает с кресла, чувствуя, как слабы его ноги, чувствуя отвратительное тепло в районе своего паха. Он не хочет думать, но все его чувства там, и это настоящая агония. Кошмар. Пытка. die Angst. φόβος. Антагонизм страха Господнего.       Он не хочет думать, почему он это чувствует. Почему на его плечи легло небо, почему страх военной сиреной призывал его бежать в укрытие от скорой смерти, почему гадкое чувство предательства разливалось по груди.       Ему не так уж и нужны лекарства. Костя поймет, почему он без подарка. Даже если эти мысли заставляет что-то кровоточить внутри него.       Антон делает шаг ближе, хотя хочет назад, смотрит, как Лайк спокойно лежит на продуваемом полу, чуть улыбаясь, будто его только что не пнули.       — Могли бы просто сказать «нет», я понятливый, — со смешком говорит он, будто ничего не произошло.       Городецкого начинает трясти больше. А от этого — штормит.       — У меня ещё есть право подумать, или меня сейчас просто… — Лайк не продолжает подначивать дальше, потому что в этот момент Антон делает резкий шаг вперед, да, его заносит, и он чуть ли не с глухим, низменным стуком падает вниз, но просто срывает с Лайка греховную маску.       Он хотел бы просто уйти. Но оставлять человека без зрения и в наручниках — перебор. Даже для его больного, трясущегося в агонии сознания. А вот просто в наручниках — нормально, решает совесть, подталкивая Антона вперед.       Лайк замирает, становясь абсолютным отражением его самого минуту назад — ошеломленным и сбитым с толку. Он не хочет думать, почему.       Городецкий кидает ключ от наручников куда-то туда, в сторону рук.       — Освободишься сам, — хрипит, глядя в яркие глаза, он и, покачиваясь, встает.       А Лайк смотрит. Удивленно. И уязвлено. Ни когда находился в наручниках, ни когда спину исполосовали до мяса, но сейчас.       Антону кажется, что сам он выглядит не лучше. Только, наверное, зеленее. Несчастнее. Сломленнее. Грязнее.       Боль где-то по бокам, в сердце, в голове — и вся так и сосредотачивалась где-то в горле желчью, которую Антон терпеть не мог. И только Городецкий собирается сорваться в сторону, убежать, как побитая собака, как его останавливает одно лишь слово.       — Оболонь.       Ему хочется смеяться. Он и сам не знает, почему. Это просто… так сюрреалистично. Останавливать сессию после того, как она закончилась? Или Лайк думал, что его побег — шутка?       И пока Антон мнется, теряется, тонет, Лайк шевелится. Несколько секунд, пару вздохов Антона, и вот — он уже не лежит, а сидит, скрестив ноги и смотря на Городецкого как-то странно. Потому что без улыбки, без ауры безмятежности, что, казалось, была прикреплена к Лайку какими-то чарами да и вообще не могла быть снята ничем.       Антон только больше убеждается в том, что все это — нереально.       — Что случилось? — спрашивает Саша. Спрашивает странно — тихо и аккуратно, так, как Антон никогда не слышал, так, что кажется, что кажется.       И Антон не выдерживает — из него вырывается нервный смешок, который больше похож на всхлип, и воздуха в этом смешке так мало, что он кажется ещё и паническим.       — Расстегни мне наручники, — слышит Антон где-то со стороны Лайка, не понимая, что это говорит Саша, что говорит спокойно, с ноткой приказа, то ли понимая, что ответ не услышит, то ли и не желая его слышать. — Пожалуйста.       Антон не двигается с места. Просто смотрит.       Чтобы расстегнуть наручники, придется подойти близко. А он этого не хочет.       — Я не стану тебя трогать, клянусь, — обещает Лайк, и звучит серьезно. Мягко. Уговаривающе. Как ветеринары, разговаривающие с собаками, прежде чем усыпить их.       Антона съедает совесть. Он мог бы оставить конченного извращенца со связанными руками. Но человека, смотрящего так разумно, без тьмы и потустороннего огня в глазах, без грязного пламени желания, не может. И, возможно, ненавидит себя за это.       Он хотел бы не заботится о людях, чтобы быть в состоянии позаботится о себе. Но он так не умеет.       Он делает аккуратный шаг, чувствуя всем нутром только слабость и боль. Он хочет почувствовать себя в безопасности. Он хочет спать.       Мелькает паническая мысль — если Лайк соврал, ему ничего не стоит сделать с Антоном… что-то плохое. Он не может придумать, или не хочет думать, что он может с ним сделать. Но чувство тревоги жрет.       Следующий шаги даются легче — он скорее просто летит по инерции, запинаясь в собственных ногах, еле успевая их переставлять, пока туловище тянет его вперед. Он находит замыленным взглядом ключ, падает на колени позади Лайка. Руки дрожат.       — Прости, — звучит в тишине. Не от Антона. Он не понимает, что это обращено к нему. — Я не должен был трогать тебя без разговора об этом или хотя бы предупреждения. Я прошу прощения.       Антон не понимает. Он ожидал нападок. Нападения. Боли. Как минимум обвинений. Оскорблений. Не извинений. Или над ним так смеются — иронично, с сарказмом?       Руки ходят ходуном, прикасаться к чужим рукам даже в фантазиях невыносимо, а задумываться о словах мужчины даже нет желания — больнее будет. Слава Богу, расстегивать легче, чем застегивать. Да, дольше, зато не надо трогать.       Когда щелкает замок, Антон теряется. Все?       И как во сне говорит себе: да, все.       Он вскакивает, не реагируя на бешено стучащее сердце и темноту в глазах. Обходит, скорее правильнее будет сказать, стремительно минует Лайка по огромной дуге, не желая приближаться к нему.       Саша что-то говорит ему в спину. Антон не слышит.       Он едва ли видит одну дверь, другую. Чувствует что-то мягкое в руках, чувствует боль от того, как стремительно стягивает с себя рубашку, что застряла где-то в локтях, чувствует, как слабо дрожат колени. Голова гудит, в горле желчь. Хочется курить, даже если это будет означать новый виток головокружения и, возможно, обморок. Если он завалится в снегу — всем на него будет все равно. Возможно, он умрет.       Возможно, это будет хорошо.       Он видит ещё дверь. Ступени. Чувствует холодный воздух. И только через секунду осознает себя на какой-то деревянной скамейке, покрытой снегом, и сам он — тоже. Снежный, покачивающийся.       Стемнело.       Он глубоко вдыхает, открывая рот, несмотря на то, что это приносит боль. Воздух входит и выходит, как обычно. Легче от этого не становится. Он облокачивается лопатками и тонкой курткой на скамейку. Берет трясущийся рукой снег и прикладывает её к вискам. Становится лучше — лишь на секунду, на маленький миг, будто снег и в самом деле забрал лишний жар, но потом боль возвращается, и Антон не может понять — это его жар или его кусает снег.       Он старается не думать много. Не заострять внимание на том, что чувствует.       А что, собственно, произошло? Ничего страшного, на самом-то деле. Подумаешь, чуть не отсосали. Бывает. Просто новый опыт. Новое знание о том, что больше Антон сюда не придет.       Вдруг все оказывается в его глазах и не таким уж страшным. Можно найти работу, забить на учебу до минимально приемлемого уровня. Накопить, запариваться только над экзаменами, не сдавать все в срок. Защитить диплом на пять. Все ведь не так страшно, как кажется, верно? Зачем ему обязательно бюджет? В Москве-то явно платят больше, чем в Саратове, правда?       Ну вот. Все отлично. План есть. Можно больше никогда сюда не возвра-       — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивают сверху. Антон еле слышит, всё-таки в ушах шумит, но кивает, не поднимая голову, не открывая глаз. Когда он только успел их закрыть да скрючиться? — Может, воды? Да и холодно.       — Все хорошо, — шепчет Антон. На большее не хватает. — Я уже ухожу.       — Блять, — выдыхают тихо, совсем тихо сверху. Ощущение, что Антону кажется, но он вполне может представить, что от одного лишь его внешнего вида человек хочет материться. Городецкий чувствует рядом с собой какое-то движение.       Незнакомец садится на скамейку.       — Эй, я, если честно, вообще не хочу трогать тебя после всего случившегося, но подними-ка голову, а то я боюсь, что ты грохнешься в обморок, — звучит обеспокоенно.       Что-то замирает внутри Антона. Очень, блять, нехорошо замирает.       Городецкий не дает себе времени на размышления — резко поднимает голову.       Напротив сидит Саша. В теплом и явно дорогом пальто. И выглядит как-то нелепо в своем клетчатом фешенебельном наряде на еле стоящей и облезшей скамейке в каком-то задрипанном дворе.       Лайк моргает и потом наивно-просто выдает:       — Привет.       И Антон снова теряется.       — Привет? — то ли спрашивает он, то ли здоровается.       Саша смотрит на него большими глазами, но Антон явно может видеть это жадное — обеспокоенное — внимание, что теплится и течет где-то в глубине медовых глаз. Он не выглядит хищно, не выглядит жаждущим, не выглядит смеющимся, как обычно на сессии. Скорее, взволнованным.       — Ты очень бледный, ты уверен, что ты в порядке? — спрашивает он и придвигается ближе, будто одного его присутствия недостаточно для того, чтобы у Антона случился сердечный приступ.       — Какое тебе дело? — спрашивает Антон удивленно, но, наверное, чересчур задушенно. Он бы отодвинулся дальше, да некуда — он итак на краю.       — Даже не знаю. Возможно, потому что после сессии со мной мой доминант буквально сбежал от меня в панике? — поднимает бровь Лайк, впрочем, замечая чужое состояние и откидываясь — на расстояние одного локтя. Антон поджимает губы. Наверное, в его взгляде проскальзывает что-то уязвленное, потому что Лайк тут же добавляет: — Это не насмешка. Мне просто стало страшно. Я не знал, что это твое табу. Извини.       Антон удивленно моргает. Табу? Страшно? Извини?       Они молчат, смотря друг на друга. Антон просто не знает что сказать, да и тяжело это — во рту ужасно пересохло, а Саша просто… разглядывает его.       — Ты не ответил на вопрос, — вдруг говорит он, и Антон в который раз теряется. Какой вопрос?       — А… — вспоминает он. — В порядке, — врет, без зазрения совести. Смысла не имеет говорит правду.       Саша щурится — не верит. Ну, наверное, видит, как лихорадит Антон под снегом — из-за холода и адреналина (то ли от его обилия, то ли от его резкого отсутствия).       — Ты дрожишь, — убивающе-спокойно констатирует факт Лайк, даже не моргая.       — Ага, — подтверждает Антон. Что, ему оправдываться что ли?       — Получается, не в порядке? — уточняет он.       Антон уже рычать хочет — что он заладил-то? Что он вообще делает — решил напоследок поиздеваться что ли?       — Какое тебе дело? — огрызается Городецкий, и пытается натянуть куртку еще повыше — порывы холодного ветра так и норовят забраться ему за пазуху.       Лайк вздыхает, провожая взглядом его движение. Кажется, ему не хочется отвечать честно, потому что он отворачивается и, пожимая плечами, говорит:       — Я не хочу, чтобы Гесер потом орал на меня.       Антон фыркает — скорее от неожиданности, нежели ему действительно смешно. Все ещё в странном состоянии, он бурчит:       — Во-первых, я уверен, он не будет. Во-вторых, я думал, тебе это нравится.       — Терпеть не могу, — весело оскаливается в улыбке Лайк, поворачивая к Городецкому голову. — Предпочитаю тихие приказы. Мне просто нравится доводить доминантов, и ещё больше нравится, когда они на это не реагируют.       Сначала приходит отвращение — ему не хочется ни думать о том, что произошло, ни хоть как-то вспоминать об этом — даже отдаленно, через слова «приказы», «доминанты» и так далее. А потом его мозг анализирует то, что услышал, и следующим щелкает осознание.       «Когда они не реагируют».       И Антон, который был просто не в состоянии реагировать.       Ему хочется смеяться. Или плакать. Он пока не понял — для этого надо анализировать то, что он чувствует.       Он действительно заинтересовал Лайка лишь случайно. Это так похоже на анекдот.       — А Ар… в смысле, Завулон? — хрипит Антон, нервно смеясь.       Лайк, кажется, не замечает внезапного озарения его «хорошего доминанта». Он искренне улыбается, отвечая.       — Завулон орет на меня. Во многом, чтобы досадить мне, — за откровенно возмущенным тоном Антон буквально может слышать улыбку даже через гул в ушах.       Это так сбивает с толку. Как к Артуру можно было относится положительно — загадка. Впрочем, как кто-то когда-то сказал, во всех людях есть неизведанные глубины…       — Разве его работа — не приносить удовольствие? — не понимает Антон. Хотя, наверное, будет лучше прекратить этот разговор. Но тогда они обратно перейдут к здоровью Антона, а Городецкий этого не хочет.       — Не со мной, — пожимает плечами Лайк так обыденно, будто это был закрытый вопрос. — Он был лучшим из тех, кто был в Сумраке… — молчание. А потом, с каким-то странным намеком, совершенно странным тоном, да и более того — с пронзительным взглядом, обращенным прямо на него, добавляет: — До недавнего времени.       Антон открывает рот, но быстро захлопывает. Лайк… на него, что ли, намекает? Городецкий хлопает глазами, теряясь в боли в груди, снегах и взгляде напротив. Становится неуютно. Снова. Как в кино проносятся кадры: Лайк на коленях, окровавленная спина, жар.       Захотелось блевать. Почему-то.       Саша прищуривается, смотрит-смотрит, наверное, ему нравится видеть, как Антон задыхается (даже если этого не видно, даже если это только в голове, даже если единственное, что выдает его состояние — уродская дрожь) и, не дождавшись ответа, продолжает:       — Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не собирался отпускать тебя без разговора? Мне бы не хотелось терять сессии с тобой, — говорит Лайк мягко, ласково, так уговаривающе.       Змий-искуситель. Нахаш. נחָשׁ‎. סמאל.       — Их больше не будет, — выдыхает дрожащую мысль Антон прямо в порывы воздуха, надеясь какой-то частью себя, что ветер унесет его слова подальше и ему не придется объясняться.       Не повезло. Лайк хмурится, а у Антона сводит живот.       — Мне жаль, что я нарушил твое табу. Клянусь, больше лезть не буду. И в следующий раз мы можем обсудить… — начинает он быстро, будто надеется, что сможет склонить Антона. Городецкий почти видит его сбивчивое желание.       — Не будет следующего раза, — прерывает его Антон, отводя глаза от той надежды, что зиждется в чужих чертах лица. Его снова начинает потряхивать.       — Почему? — теряется Лайк.       Антон кусает губы, мечется взглядом по заснеженным скамейкам и мусоркам, лишь бы не отвечать. Это просто неловко — говорить в глаза человеку, что его увлечение одиозно в самом кошмарном роде.       Он хочет смягчить своё мнение. Потому что Лайк неплохой. Его не хочется обижать, не хочется провоцировать на ненависть. Но слова вырываются быстрее, чем Антон успевает их остановить.       — Мне это отвратительно.       Тишина. Почти неловкая. Антон искренне недоумевает — почему же у него язык без костей? А о чем недоумевает Лайк, он не знает. Тот лишь переспрашивает как-то потерянно:       — Что?       Антон мечется, но решает не отступать. Если это правда — разве он должен её стыдится?       — Мне это отвратительно, — повторяет Городецкий. Получается резковато.       И тогда Лайк — такой утонченный, дорогой-богатый, задает вопрос, который Антону, умирающему от температуры и вертолетов, кажется издевательством:       — Зачем ты тогда пошел в Сумрак доминантом?       Городецкий сглатывает желчь, что жжет горло изнутри.       — Идиотом был, — отвечает он. И шепчет так, чтобы это не было услышано, потому что признавать это, будто признавать грех — стыдно, страшно, неприятно, недостойно прощения ни Бога, ни его служителей, ни самого Антона, хотя он ни первое, ни второе: — И деньги нужны были.       Лайк молчит. А потом медленно прислоняется спиной к скамейке — будто тяжело, раздумывая над чем-то. Так они сидят пару секунд. Лайка, кажется, совершенно не напрягает эта тишина, несмотря на общую гнетущую атмосферу, а Антону неуютно. Рассказывать кому-то что-то — неуютно. Жаловаться — неуютно. В принципе — неуютно.       — И как? — спрашивает Саша как-то отстраненно, будто мыслями где-то совершенно далеко.       Антон кидает на него быстрый взгляд. На задумчивый профиль, сведенные брови. На отвратительно вычурное клетчатое пальто да на легкую футболку.       И только когда Саша ловит его взгляд, Антон начинает говорить. Естественно, стремительно отвернувшись от цепкого взора.       — Думал, справлюсь, — выдыхает он обескураживающе-честно. — Не смог. Отвратительно это. Неправильно. Ненормально.       Он переводит дыхание, закрывая глаза и закидывая голову наверх. От чувствует, как на его лицо падают снежинки. Завтра ему будет плохо. Очень плохо. Он не сможет пойти на пары, наверное.       Да и плевать.       Кажется, ему сейчас на саму смерть будет плевать.       — Накопил хоть? — как-то отстраненно спрашивает Лайк. Антон открывает глаза, смотря в небо и не видит там ничего, кроме снега.       Если Максу Ванденбургу обожгли глаза звезды, то Антону — падающие с неба осколки снега.       Он опускает глаза вниз, чтобы они не болели, и кивает.       — Не на все, конечно… но на жизненно необходимое — да.       Это так странно — признаваться в чем-то незнакомцу. Которого избил до крови. Которого заставлял ползать на коленях в извращенном приступе греха сладострастия. Любое его признание как будто не может быть хуже чем это, и все равно он одергивает себя — что было в борделе должно оставаться в борделе, а не в сердце и разуме. Тем более это был не его грех. Почти не его. А чужой.       Возложение на свои плечи чужих грехов — не практика в христианстве, но такая распространенная привычка моральных людей.       — И на что, если не секрет?       Антон сомневается, мнется. Они даже не знакомы. То, что Антон видел его полуголым, а Саша хотел отсосать ему — не считается.       — На учебу, — тихо бурчит он, надеясь, что Лайк не услышал.       — Что?       — Нет, ничего, — качает головой Антон. Спина ноет. Плечи тоже. Ноги…живот. Душа. Хочется домой, но почему-то этот разговор не отпускает. Держит за горло. Всаживает нож в живот — и ноги слишком ослабли, чтоб бежать куда-то. Да и не хочется уже особенно.       И тут он замечает, что Лайк на него как-то странно смотрит. Хотя он, вроде, не снег. И глаза не выжигает.       — Нет, я услышал… — говорит он медленно. Хмурится. — Я думал… — обрывает себя на полуслове, отводит взгляд. Впрочем, возвращает его на лицо Антона через одно — тягучее, замыленное в тяжести — мгновение. — Впрочем, неважно. Так, что с учебой?       Антон смотрит, и не понимает — а возможно и не хочет понимать, чем вызвана эта секундная… слабость? Не ему в чужой голове копаться.       А сам — не отвечает. В своей он тоже копаться не позволит.       — Мы даже не знакомы нормально, — протестует он, качая головой. Как говорится: «Болтун — находка для шпиона».       Лайк моргает. Потом растягивается в шальной улыбке, за которой Антон отчётливо может видеть всё ещё повисший в воздухе вопрос, и протягивает руку:       — Александр Шереметьев, — декламирует он. — Прозвище — Лайк, можно Лаки. Не Страйк. Пью, иногда курю.       У Антона снова начинает сильно болеть голова — в дополнение к другой боли. Он смотрит на чужую руку так, будто она начнет кусаться. Саша внимательно смотрит на чужие сомнения, а потом пожимает плечами и опускает её.       — Антон… Антон Городецкий, — наконец выдавливает он еле слышно.       Лайк тихо смеется, и Городецкий моментально ощетинивается:       — Что?       Лайк смеется — бархатно, совсем без остроты жестоких снежинок. Согревающе. Но Антон слишком далеко, чтобы до него дошло это тепло.       — Ничего, просто… — он отсмеивается, чтобы быть в состоянии четко выразить свою мысль: — Антуан, серьезно?       Это чуть-чуть выбивает Антона из колеи. Из всего над чем Лайк мог бы посмеяться, тот выбрал… псевдоним? Городецкий не хочет расстраиваться из-за этого факта, но ответ все равно получается каким-то обиженным:       — Благодари Завулона.       Кажется, это только больше веселит Сашу. Его смех — чистое, неприкрытое веселье, и Антон зависает на этом звуке. Едва ли он слышал в жизни что-то более беззаботное.       Да, думает Антон, наверное именно так выглядит беззаботность, выраженная человеком.       Он был бы антонимом — тревогой. Наверное поэтому его так завораживает Саша в этот момент.       Когда Лайк отсмеивается, он закидывает одну ногу на другую, подпирая подбородок кулаком и смотря так бесстыдно. Бесстыдно-радостно.       — Так, что с учебой? — улыбается он.       Антон ничего не может поделать с этой улыбкой — он слабый человек. И никогда этого не скрывал. Он отводит взгляд от сияющего солнцем мужчины, устремляя взгляд на холод двора. Бурчит, пытаясь спрятать что-то, что ноет и булькает воняющим болотом и стыдом внутри, за безразличием:       — Да что ты пристал? Надо было оплачивать семестр, денег не было…       — Вот как… — задумчиво тянет Лайк, но Антон этого почти не замечает. — А сейчас чего пришел?       Антон молчит. Горло дерет.       — Деньги на лекарства нужны, — отвечает он тихо. И тут же хмурится. Звучит жалко. Плохо.       — Кому? — Лайк меняется в лице, теряя всю свою радость, кидает напряженный взгляд на Антона, который, наверное, похож на замерзшего котенка на скамейке. Впрочем, едва ли неверное описание.       Котенок кусает губы — они начинают некрасиво кровоточить, но вкус железа отрезвляет. Заставляет сказать сочащуюся кровью правду.       — Мне.       Следующий вопрос прилетает моментально:       — Ты болеешь?       Антон не отвечает.       — Пиздец, — выдыхает Лайк, протирая ладонью лоб. Впрочем, Антон с ним абсолютно согласен. Тоже вытирает — снега много на волосы налипло. — Ну и кто из нас мазохист?       Городецкий кидает на него злой взгляд, что-то неприятное поднимается в груди. Да если бы он мог — он разве сюда пошел бы? Да если бы… и слишком много этих «если бы». Так много, что уже самому кажется, что это не более чем оправдание. И от этого тоже тошно.       Лайк поднимает ладони в примирительном жесте. И узел в груди чуть-чуть распутывается.       — Не горячись, я шучу, — максимально примирительно улыбается он. Потом окидывает каким-то странным взглядом Антона и легкомысленно-беззаботно заявляет: — Ладно, смысла мне нет возвращаться к Гесеру, так что давай номер телефона.       Антон выпадает.       — Что?       Саша отвечает тем же тоном:       — Что? Денег тебе отправлю.       Тишина.       — Нет!       — Нет?       — За что? — Антон так удивлен, что кажется, будто даже голова болит меньше.       — За сессию, — беспечно заявляет Лайк, пожимая плечами. Будто для него в этом нет ничего странного. Ни убегающие доминанты, ни переводы им денег на заснеженной скамейке.       — Я же её не провел!       — Тогда половину, — легко соглашается Саша. Уточняет со всей серьезностью: — Половину же ты провел?       Антон хлопает глазами. Смотрит на эту маску и видит только надменность. Покровительство. Снисходительность.       Они ему претят. До рвоты.       — Иди ты, придурок, — вздыхает он, вставая. Ему не нужны подачки. И если весь их диалог шел к этому — к жалкой попытке подкупа или торжества самоутверждения — то продолжать его не имеет смысла.       Лайк выскакивает следом.       — Да погоди ты, — просит он, делая шаг вперед. Антон силком заставляет себя не шугануться. — Хорошо, тогда скину тебе четверть? За психологические уловки. Мне давно не было так интересно, за это и правда надо платить. Так лучше?       Антон смотрит на него исподлобья.       — Давай-давай, — легко говорит Лайк, но в Антон замечает чужое напряжение — научился в родном Саратове. Замечает прямую спину, сжатые в улыбку губы. — Это приказ.       Последняя фраза звучит скорее забавно. Антон поднимает брови:       — А доминант тут разве не я?       — Нет, ты — он — там, — заявляет Лайк со всей серьезностью, но сначала Антон даже не понимает, что Саша имеет ввиду. Понадобилось некоторое время на обработку информации, и после успешного анализа сказанного Городецкий хмурится:       — Придурок.       Лайк лучезарно улыбается. Антон замечает ямочки на чужих щеках.       — Спасибо.       Городецкий фыркает, поворачивается и собирается покинуть эту странную локацию, но Саша тут же срывается за ним.       — Я не отстану! — заявляет он.       — Это буквально сталкинг, — бурчит Антон. — И я почти уверен, что это уголовно наказуемо.       — Не моя специальность, но, кажется, нет! — чересчур радостно смеется Лайк.       Антон останавливается. Оборачивается на Сашу. Слава Богу, тот стоит не слишком близко.       — Ты ведь не отстанешь? — выдыхает Городецкий устало.       Он не хочет с этим разбираться. Он хочет домой. В душ и теплую постель. Даже если его желудок прилипнет к позвоночнику, а температура свернет всю кровь в теле.       Улыбка не сходит с чужого лица и дает ответы на все вопросы.       Антон устало выдыхает. Ему практически некомфортно. Не так, чтобы действительно было, но уже почти чуть-чуть. Да и вообще, насколько правильно давать свой номер телефона незнакомцу… ну, ладно, уже не незнакомцу — он же знает, что это, мать его, Александр Шереметьев, Лайк, можно Лаки — не Страйк. Но извращенцу из бдсм-борделя — и это только как минимум.       Он трет лицо рукой и, обвиняя во всем свою слабость, диктует номер чересчур радостному Лайку. А когда заканчивает — Саша делает что-то странное. Склоняет голову к плечу, смотрит долго-долго, а потом говорит тихо:       — Спасибо.       Городецкий поднимает на него удивленный взгляд. А Лайк в ответ просто неопределенно пожимает плечами.       Становится не по себе от такого пристального внимания. Он прокашливается, ведет плечами и говорит:       — Мне пора… — потом, понимая, что не может значить диалог только этим, неловко добавляет, как в тот раз: — Пока, Саша.       На этот раз Лайк прощается тоже.       — Пока… Антон.       Городецкий стремительно уходит, пытаясь не оборачиваться. Он старается как можно быстрее скрыться за углом дома: ему кажется, что Лайк сверлит ему спину взглядом — внимательным и цепким.       По дороге в общежитие он то только и делает, что прокручивает их диалог в голове. Он был таким… странным. Нетипичным. Нелепым? Анекдотичным? Карикатурным?       Он даже не может решить — хорошо ли то, что они больше не пересекутся, или плохо. Лайк милый. Насколько это слово может быть применимо к извращенцу…       Только когда после душа и каких-то просроченных снотворных, он на почти разрядившимся телефоне видит сумму перевода от некого «Александра Ш.», то резко перестает так считать.

***Интерлюдия 2***

**«Стиль собачки»**

Соавтор (вру, практически полностью автор, с моими кривыми исправлениями) и идеолог этой интерлюдии: Auroriy Ll. Не забудьте поблагодарить её в комментариях!!!

warning: пет-плей, !!! сексуализированное насилие!!! по отношению к Антону.

      Антона преследовало очень плохое предчувствие. В принципе, как и всегда после скупых и терминоризированных фраз Завулона. Да и в целом — после любых его фраз.       «Она любит делать вид, что она — собака. Буквально. Не криви нос, Городецкий, это даже не самое страшное, что может быть. Итак, запоминай, чтобы ты ни спросил, она будет гавкать и вести себя, как псина. Так что… не знаю, покидай ей кость резиновую, скажи пару команд и прикажи поспать на лежанке. Мораль засунь себе в места не столь отдаленные, неженка несчастная, и делай вид, будто она и правда собака, понял?»       Ничего он не понял.       Но это никогда не было достаточным оправданием.       Поэтому когда он заходит в выделенную им комнату, то пытается сделать вид, что все под контролем. В конце концов, ему за это платят.       И то ли у него выходит это действительно успешно, то ли собакам в принципе неизвестен весь эмоциональный спектр и такая же сензитивность.       — Гав!       Антон не дергается лишь усилием воли и пониманием, что когда-нибудь это должно было случиться.       Женщина… что стоит на четвереньках перед ним — брюнетка. Немолодая, но светящейся изнутри она выглядит совсем юной и невинной девушкой. Это было бы даже красиво, если бы не обстоятельства и ее внешний вид.       Вид, что состоит всего собачьего ошейника, перетягивающего шею, и какого-то подобия хвоста (Антон не хочет думать, как и где он там прикреплен), и Городецкий практически может видеть, как она машет собачьим хвостиком в искренней щенячьей радости от… чего-то.       Смутно припоминая фразы Завулона, он несмело предполагает вариант того, что… «хозяин» пришел к ней? Откуда он, черт возьми, может знать? Желчь подступает к горлу медленно, но уверенно.       Он сглатывает.       — Привет… — он запинается. Пытается выжать из своего горла этот комок стыда: — … Хорошая девочка.       Женщина заливается лаем, что звучит оглушительно громко для Антона. А потом делает то, от чего его ведет — подползает на этих четвереньках и начинает тыкаться носом в его ботинки, увлеченно виляя ягодицами.       — Грр-гав! — она хватает зубами шнурок его ботинок и тянет его, играясь, как обычная безмозглая и очень радостная собака.       Это просто ужасающее зрелище. И тем не менее, Антон не может отвести от этого взгляд. От гротескного подобия, сведенного до инстинктов. И зная: дальше будет хуже.       Он отступает на шаг в бок.       У него никогда не было собаки.       — Плохая… собака… — хрипит он, смотря на то, что должно быть человеком. Хотя бы в душе. Да же? Это лишь грязные, порочные и низменные сексуальные потребности, не реальность. Всего лишь игра, извращенная, мерзкая, почти осязаемо мерзко-липкая. Игра.       Но он смотрит в чужие глаза и не видит ни капли осознанности.       В чужом лице — морде — высунутый язык и следы слюны, что капает с подбородка на пол. И ни одной мысли в кристально чистых и бессознательных глазах. Только похотливое удовольствие от своего унижения, зависимого положения. Ее восторг мылится в пелене слез, из-за которых взгляд кажется совсем стеклянным.       Антону стыдно за нее даже больше, чем ей самой — женщина находится в эйфории. В голове мелькает паническая мысль: «А у нее вообще есть стоп-слово?»       — Веди себя прилично, иначе я с тобой не поиграю… — шепчет он, удивляясь, что вообще способен контролировать свой голос.       — Гр-р! — морщится женщина, выглядя недовольной запретом. Она рычит, тряся головой, и царапает аккуратным маникюром пол.       «Осторожно, злая собака», — вспоминает Антон вывеску у дома соседа в Саратове, но не может вспомнить, что следовало за злобным лаем той неадекватной овчарки.       — Место! — силы — клокочущей от отвращения — в голосе столько, что Антон сам пугается, когда женщина мгновенно подчиняется и покорно замирает.       А еще жалобно скулит.       — Не ной, — хрипит Антон, а сам быстро отходит к столу, беря в дрожащие руки телефон, так, чтобы его не было ей видно. — Сиди спокойно. Ты наказана за неподобающее… поведение. Я же предупреждал. Посидишь на коленях пять минут, подумаешь о своем поведении.       Собака снова тихо скулит, но в этот раз ее вой не заглушает собственные беспорядочные мысли. Антон сглатывает, не попадая пальцами по клавиатуре телефона, и быстро гуглит незамысловатое «команды для собак», чувствуя себя ущербным и униженным.       Наверное, ему стоило бы изучить этот вопрос раньше. Перед тем, как идти сюда. Но он настолько не мог поверить в реальность происходящего, настолько погрузившись в приступ какой-то всепоглощающей дереализации, что даже, кажется, не подумал об этом.       Первый попавшийся сайт грузится достаточно долго, чтобы он начал паниковать, смотря на бегущую линию загрузки. Время уже выходит, и несмотря на то, что Антон сам его установил, не уложиться в него оказывается страшно.       — Жди, — произносит Антон сипло, с намеком на безучастность, пока читает описание команды «ждать», — твое время еще не вышло.       Периферийным зрением он замечает возню и пытается напомнить себе, что это лишь глупая собака, которая ерзает на своих передних лапах.       Попытка обмануть себя течет гноем на задворках сознания. Течет стыдом и ненавистью к себе.       — Ты хорошо знаешь команды, да? — продолжает он холодно, с еле скрываемой злостью, в первую очередь — на самого себя, насколько может, а сам берет со стола плетку. Замахивается — мгновение — и кидает ее в противоположный конец комнаты. — Принеси.       Женщина тут же срывается с места, скользит по полу и совсем некрасиво валится, вскакивая на колени с очень болезненным звуком — так прикладывается коленом, что, наверное, завтра будет алеть синяк. Она ползет до плетки, ползает вокруг нее, проезжаясь лицом по полу, потому что не может помочь себе руками. Тяжело обхватить губами округлую ручку, но даже когда получается, она скользит из-за слюны и валится на пол с глухим звуком.       Антон смотрит на это, и в его голове не остается ни названий команд, ни примерного плана сессии, который он придумал по этим командам.       Ничего.       Пустота и омерзение.       — Молодец, — хрипит он, когда перед его потертыми кроссовками падает плетка, полностью испачканная в слюне и грязи с пола. Трогать ее больше не хочется. Но Антон сглатывает, дрожащими пальцами поднимая агрегат. — Хочешь ее?       Собака разражается воодушевленным тявканьем, вертясь перед ним, но после его говорящего взгляда, вызванного на самом деле больше брезгливостью, затихает и испуганно замирает на четвереньках.       — Правильно, — прикрывает глаза Антон. Он уже представляет, как удавка омерзения затягивается прямо на его шее, — так и надо просить. Повернись.       Это животное очень плохо справляется со своими эмоциями, понимает Антон, когда она поднимает зад так высоко, насколько может, умоляя об этой жесткой и гадкой ласке. Разве он может спорить? Разве может сказать «нет»? Все как в общепите, слово клиента — закон. В этом случае, конечно, лай, но все одно — Антон замахивается, проходясь влажной плеткой прямо по спине. Сам с плохо скрываемым любопытством скользит по женскому телу, и его взгляд опять приманивает чертов хвост.       Лучше бы он туда не смотрел.       Он торчит именно оттуда, откуда Антон предполагал, что он торчит. Пробка у основания хвоста толстая, и женщина сжимается вокруг нее при очередном ударе, обнажая натертую красную кожу. Выглядит очень болезненно, и, честно сказать, просто отвратительно. Вряд ли любительница хардкор-острых ощущений пользовалась бы смазкой, да? Антон видит, что не пользовалась. И даже не хочет представлять, как она засунула в себя эту огромную страшную… хуйню. По-другому не назвать. Ебанистическую хуйню размером с кулак.       Антона тошнит. Настолько сильно, что ему приходится отвернуться и сглотнуть, пытаясь представить в своей голове хоть что-нибудь аппетитное. В такой ситуации противной кажется даже любимая булочка из Пятерочки.       Но собака делает все, что ей приказывает хозяин, поэтому Антону приходится поощрить ее парой ударов по округлым ягодицам, от которых женский голос счастливо визжит, ерзает и просится повернуться.       — Чего тебе? — шепчет он, когда животное поворачивается, потираясь о его колено в приступе благодарности. — Хорошая собака, хорошая.       Фраза обжигает язык, как кислота. Женщина скулит, тычась носом в его ладонь, которая держит плетку, и он чувствует, как ее губы, липкие и холодные, пытаются сомкнуться вокруг пальцев. В момент приходит глупое осознание: границы стираются не тогда, когда подчиняемый падает на колени. А когда доминант, подавив рвоту, продолжает гладить это по голове, делая вид, что не замечает, как пахнет гнилью.       — Хочешь еще? — Антон умоляет себя не кривить лицо, когда опускает на нее взгляд. — Разве ты заслужила, повернувшись без разрешения?       Наверное, он поступает неправильно. Сначала хвалит за поведение, потом ругает за него. Но он мечется между жалостью и отвращением, от которого сводит и перекручиваются внутренности, да и женщина не выглядит недовольной, скорее воодушевленной тем, что может в очередной раз «заслужить» что-то. Антон бы посоветовал ей психотерапевта. Желательно, с двадцатилетнем стажем. Возможно, в стенах психиатрической больницы.       Да он и сам бы с радостью сейчас туда пошел. Провериться. Лишь бы не оставаться больше ни секунды наедине с этим похотливым животным, которое виляет задницей, из-за чего ее хвост мечется между бедрами.       — Дай лапу, — говорит Антон первое, что приходит на ум из списка команд, которые он прочитал. Трогать ее руки не хочется.       Но женщина тут же покладисто встает на колени, сгибая руки и делая выпрашивающий жест, которыми щенки обычно пытаются выклянчить угощение.       — Лапу, — рыкает на нее Антон, чувствуя, что его нервы сдают от этого циркового представления.       Удивительно, но «лапа» тут же оказывается лежащей на его ладони. Невоспитанная гадкая собака, понимающая только крик. Должно быть, сейчас она просто упивается эйфорией от этой игры, словно она глупый щенок на первом занятии с дрессировщиком. Только хозяина в этой комнате нет. Только бешеное животное и Антон.       — Р-раф! Гав!       — Команды «голос» не было, — морщится Антон, и его рука движется сама по себе, когда он стегает ее по спине. Пальцы чуть скользят из-за влажного основания, трудно прицелиться и рассчитать силу, но его это уже не беспокоит.       Ей все равно понравится.       Ебанутая.       В подтверждение его мыслям, она довольно скулит, поворачивается боком и подставляет задницу прямо под удары, счастливо повизгивая, тявкая, закатывая глаза и безумно страшно дергаясь, как в школе дергались ребята из параллели, когда играли с электрошокером-жвачкой на перемене. Антон чувствует, как к горлу подкатывает ком.       — Ладно, — пытается он смиловаться, поглядывая на часы и замечая, что прошло уже достаточно времени. Вся спина и бедра девушки полностью красные, она выглядит просто ужасно. Жалость пытается проснуться, вырваться из Антона, но тут же он замечает, как слюна падает из собачьей пасти, растянутой в безумной улыбке. Мерзость. — Ты заслужила еще одну награду? Ты хорошая девочка? М?       Хорошие девочки — это, как правило, воспитанные опытным собаководом суки, которые не капают слюной на пол. Но Антон тоже не дрессировщик.       Собака тут же замирает, вновь делая из себя образец послушания. Быстро учится. Антону намного проще, когда она сидит, а не бегает, брызгая слюной во все стороны, поэтому он даже рад.       — Ладно… Можешь получить свою награду, — говорит Антон, роняя на пол плетку и думая, что сейчас она снова будет возиться, пытаясь ее поднять и выпросить себе очередную порку, но ему уже давно пора привыкнуть, что все его надежды и чаяния — просто пыль по сравнению с замыслом Божьим.       Или замыслом безмозглой собаки.       Она подползает к нему с улыбкой и характерным скулежом, который будет отдаваться в ушах не одну неделю, а после прижимается вплотную к его ноге, обхватывая руками-лапами бедро. Вцепляется так тесно и больно, что Антон рефлекторно пытается ее стряхнуть — и ошибается.       Снова ошибается. Безбожно проебывается.       Она довольно стонет, обхватывая его ногами и прижимаясь мокрой промежностью к его штанине. Тявкает, рычит, и трется об него, высунув язык от удовольствия и размазывая прозрачную смазку по ноге. Антону кажется, что у него темнеет в глазах, когда он одной рукой кое-как опирается на стол, чтобы не свалиться от ее напора.       Осадить ее? Как? Что предложить взамен? Это стоит того? Антон сможет с этим справиться?       Очевидно, нет. Сука трахает его ногу, как будто в течке умоляет хозяина о помощи.       Жаль, что Антон не может прямо тут ее стерилизовать и избавить от страданий. Этого, насколько он знает, нельзя делать и с настоящими собаками в этот период. Его мелко потрясывает с каждым ее толчком, и он уже даже не пытается вглядеться в ее искаженное удовольствием лицо и найти там каплю осознанности. Он смотрит в окно. На занавески. Куда угодно, лишь бы не на это.       В комнате словно поселилась не девушка, а нечто, вылезшее из канализационного люка сгорбленное, как тварь, плохо имитирующая человека.       Ее движения рваные, резкие, она прижимается к нему изо всех сил, трахая его ногу остервенело и зажмурившись от удовольствия. Антон чувствует, как штанина в том месте становится насквозь мокрой, и не хочет думать, смазка это или какая-то другая жидкость. Он вообще больше не хочет думать. Да и жить в принципе тоже.       Смотреть на нее невыносимо, слушать ее стоны — ужасно. Они оказываются ломанными, хриплыми, срывающимися на крик, когда она внезапно ускоряется, двигаясь неряшливо и ужасно мерзко тряся бедрами в погоне за оргазмом.       Это как смотреть на то, каким животным был его отец, когда напивался. Это было как смотреть на ритуал, схожий с экзорцизмом из старых фильмов, когда мать святой водой пыталась выгнать из него это самое животное. Это было как сидеть в темноте старой кладовке, прижимая к себе дверь, которая не закрывается с внутренней стороны.       И смотреть.       Смотреть, боясь выйти, боясь, что тебя разорвут зубами и когтями. Это было как сидеть в темноте и трястись от слишком громкого рычания, что точно не может быть человеческим.       Эти стоны тоже нечеловеческие — они смешаны с собачьим лаем, хриплым скулежом и рычанием. Снова этим рычанием.       Это как смотреть на самое мерзкое, что Антон видел в своей жизни. Самое грязное. Самое…       — Гав! Гав! — дергаются бедра женщины, когда она начинает двигаться все быстрее, хрипит и стонет уже более честно, по-человечески. Удовольствие застилает ее разум, а Антона бросает в холодный пот.       Ему страшно. Ему очень-очень страшно здесь находиться.       Надо бежать. Но он не может. Просто потому что его парализует.       Движения замедляются, и женщина валится, садясь на пол с расставленными ногами. Антон смотрит туда, куда не следует смотреть, и отводит взгляд в сторону, выплевывая из себя:       — Хорошая девочка.       Через мгновение добавляет, пытаясь собрать воедино шатающуюся картинку реальности, хрипло-хрипло:       — На этом все. Прощайте.       Проходит буквально секунда, пока он смотрит куда угодно, но не на вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь животного, не на не мокрую промежность, не на этот мерзкий хвост, на котором она почти сидит.       — Хорошо, — женский голос впервые звучит в этой комнате, и Антон вздрагивает, тут же смотря на девушку. Она встает с легкой улыбкой, немного потирая ноющие колени подходит к Антону будто бы для рукопожатия. — Спасибо, до свидания… господин.       Она лижет его в щеку, подмигивая. Ее кокетливый тон парализует, когда Антон понимает, что на его щеке это. Он кивает, подхватывает со стола свой телефон, едва не роняя его мимо кармана и покидает комнату, идя по коридору.       Прямо к выходу, широкими шагами, почти срываясь на бег. Не оборачиваясь, не смотря по сторонам, не слыша возгласов из комнат, мимо которых проходит.       Антон бежит.       Вылетает из здания, хрипло дыша, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, сделать полноценный вдох, но ему кажется, что вокруг пахнет псиной и смазкой, кажется, что слюна на его руке щиплет, словно это кислота, разъедающая его ладони, бежит куда глаза глядят, только бы подальше от этого места.       Бежит, пока внутренности скручиваются в узел, когда перед глазами мелькает высунутый язык, с которого капала слюна. Которым она его лизнула.       Антон валится в снег, спотыкаясь о сугроб и закашливается, без конца сглатывая слюну, чтобы подавить рвотный позыв. Но не получается, в животе крутит, в груди болит, сердце стучит о ребра, как бешеное, когда Антон зарывается пальцами в ледяной снег, пытаясь смыть с себя ядовитую слюну.       — Сука…       Он не может это остановить. Все омерзение, ужас и ненависть вырываются из него скудными остатками завтрака и желчью, которая раздирает горло. Антона рвет так долго, рвет от кашля, рвет от слез, что он хватает ладонями снег, растирая его по мокрым от слез щекам, пытаясь стереть все следы произошедшего.       Никаких слез.       Никакого блядкого языка на его щеке.       Его рвет так долго, что во рту становится сухо, а щеки немеют от того, как сильно их расцарапали снегом. Пальцы ощущаются деревянными и едва ли сгибаются, стоит Антону опереться на руки, чтобы попытаться встать.       Никаких слез. Никакого языка на щеке и между его пальцев. Он больше никогда не сможет вымыть руки до чистоты. И забыть запах псины, что стоял в той комнате. Холод ощущается чепухой по сравнению с тем, как страшно ему было рядом с ней.       Никаких слез. Никакой собаки.       Антон никогда не заведет собаку.

***Конец интерлюдии 2***

      

Часть II. «lighthouse»

      Антон не поверил тому, что увидел. Поэтому смахнул уведомление, как в бреду, и забылся тяжелым, тревожным сном. Ему снилось, как у него выпадают зубы и течет гной.       А утром он вспомнил, что у него сегодня Хена. Четыре пары подряд.       И там уже было не до тошноты, мигреней и приснившихся в бреду сообщений — он просто собрался и поехал.       Он успевает залететь в аудиторию за секунду до звонка. Он плюхается куда-то на галерку, склоняя голову и пытаясь отдышаться. Голова кружится и держать её в вертикальном положении — мучение. Но и не приехать он не мог.       Он с закрытыми глазами слушает, как здоровается Хена — их преподаватель физики и ОРГ с прикольной фамилией Ханевольд, что все сокращали до легкого «Хена», совершенно не пользуясь Именем-Отчеством. Ходят слухи, что в департаменте его зовут так же, переняв привычку у студентов.       Антон поднимает голову лишь тогда, когда в списке присутствующих дело доходит до его фамилии.       Первую пару он пытается прийти в себя — благо, Хене было кристаллически плевать, слушают его ученики или нет. Он был тем типом учителя, который говорил, что его задача — донести материал, а не терроризировать студентов за прогулы и невнимательность. В конце концов, не ему зачет по дисциплине сдавать — он все свое давным-давно сдал.       Поэтому когда ко второй паре ОРГ Городецкий все-таки более-менее раздупляется, он заходит в телефон.       Гневные сообщения от Кости, новости, обеспокоенные сообщения от Светы, один пропущенный от матери, который Антон сразу смахивает, чтобы глаза не мозолил, да уведомление о погоде. 7.14 [Света] Доброе утро, ты как? Надеюсь, что лучше! Если нет — я могу сходить тебе за таблетками сама. Деньги потом отдашь. 8.34 [Света] Антон, все хорошо? Ты со вчерашнего дня ничего не писал, ответь, пожалуйста, Косте, иначе он всю кровь из тебя выпьет. 9.47 [Света] Я очень надеюсь, что ты отдыхаешь или спишь. А с другой стороны столько спать — признак серьезной болезни. Я зайду сегодня после пар с лекарствами, напиши, если тебе ещё что-то нужно, пожалуйста.

10.56 [Вы]

Все хорошо, Света, извини

Я на парах

10.56 [Света] ты ебанулся?

10.57 [Вы]

/стикер/

      Антон закрывает диалог, только чтобы зайти в приложение банка.       И закашливается.       — Будьте здоровы, — флегматично замечает Хена на его кашель, продолжая читать лекцию. Антон мычит что-то невнятное.       Откуда на его счете двадцать тысяч?!       Он нервно выдыхает. Может, у него просто в глазах двоится?       Он заходит в вкладку с этим переводом, открывает подробности. Александр Ш… Так ему вчера не показалось?       Взгляд цепляется за чужой номер.       Он не колеблется ни секунды — просто потому что не собирается брать столько.       Кто-то внутри гаденько замечает, что раз уж он такой праведный, то надо вообще ничего не брать. Антон сжимает зубы до скрежета и пишет Свете.

11.03 [Вы]

Свет, сколько там примерно за лекарства выйдет?

11.04 [Света] хз мб максимум тысяч пять? Надо смотреть сколько каждая из позиций стоит.

11.04 [Вы]

В три сможем уложиться?

11.05 [Света] Посмотрим. Если брать не все — точно уложимся. Решим на месте       Антон не хочет этих денег. Совершенно.       Он чувствует себя грязным, и почему-то по-особенному испорченным, когда отправляет обратно семнадцать тысяч на номер, с которого пришел перевод.       Он не хочет радоваться этим деньгам, но не может не делать этого. Вина гложет так, что сердце ноет физически. Антон трет глаза руками, надеясь отвлечься.       Но мысли возвращаются к этим трем тысячам, которые так и жгут сознание. Поэтому он принимает самое верное решение, которое всегда его спасало — начинает учиться. Он открывает тетрадь и начинает делать домашку по английскому.       Когда ОРГ кончается, Хена предлагает сократить большой перерыв, чтобы раньше закончить. Звучит, как благодать.       Антон еле как спускается в столовку, берет там что-то съедобное и дешевое, после чего запивает это двумя стаканами бесплатной воды, чтобы живот перестал болеть от голода хоть как-то.       Когда он возвращается — до пары остается меньше пяти минут. Он открывает телефон, чтобы написать Свете.       Но взгляд цепляется за другое сообщение.       «Перевод от Александра Ш. +7.000»       И следом: 11.34 [+7-9**-***-**-**] Я от своих слов не откажусь. Эти деньги — твои. По моему кошельку это не ударило от слова совсем, так что не грызи себя излишней виной. p.s. я бы прислал изначальную сумму, но боюсь, что ты меня заблокируешь. Так что терпи так ;]       Е-ба-ть.       Он открывает диалог и пишет стремительно, трясущимися пальцами. Может, от гнева. А может от ужасного чувства отчаяния. Иметь надежду — больно. Особенно, когда она совершенно не соотносится с совестью.       Выбрать совесть — непросто, но Антон думал, что отрезал себе пути отхода, скидывая деньги назад. Но теперь это сделать сложнее. Он ненавидел этот моральный выбор. И ненавидел то, что ему надо выбирать.       Ему, как и любому человеку, нужно было оправдание.

12.06 [Вы]

Серьезно? А ты всем обездоленным помогаешь, Дон Кихот несчастный?

      Лайк отвечает почти моментально. 12.07 [+7-9**-***-**-**] Нет, только красивым ;]

12.07 [Вы]

Тогда почему там не пять рублей.

      Антон обычно не пишет с точками. Только с преподавателями. Все-таки это добавляет какую-то серьёзность разговору. 12.07 [+7-9**-***-**-**] Потому что на пять рублей лекарства не купить

12.08 [Вы]

О, блять, серьёзно?

Мне не нужны твои подачки.

12.08 [+7-9**-***-**-**] Ладно, серьёзно, так серьёзно. Ты мне ничего не должен, Антон. Я ничего не буду требовать. Прямо сейчас можешь даже заблокировать и больше никогда не вспоминать. Считай это действительной платой за сессию. И не важно, что она прервалась. Потому что, вообще-то, по правилам Сумрака всё равно идёт предоплата, которая остаётся несгораемой суммой, даже если сессия завершилась досрочно. Так что это даже не шутка, что это заработанные тобой деньги.

12.10 [Вы]

Предоплата не может быть такой высокой.

12.10 [+7-9**-***-**-**] Она и не высокая?

12.11 [Вы]

Наша первая попытка стоила буквально тридцатку. Не пытайся мне навязать, что предоплата больше 70%.

      Саша долго молчит. Ну, относительно долго. Антону так, по крайней мере, кажется. И за это он успевает переименовать контакт в лаконичное «извращенец». 12.13 [Извращенец] Гесер отдал тебе всего тридцать?

12.14 [Вы]

В смысле, «всего»?

12.14 [Извращенец] В смысле, Гесеру я отдал все шестьдесят.

12.15 [Вы]

ебать

12.15 [Извращенец] Ну что за мудак

12.15 [Вы]

Сколько???

просто блять

тебе что, правда некуда тратить эти деньги, серьезно?

12.15 [Извращенец] Поверь мне, в масштабах Москвы эта сумма не такая уж и большая. По крайней мере, для прослойки рабочих людей. Но если я скажу, что действительно некуда — ты примешь обратно эти несчастные 10к?

12.17 [Вы]

С каких пор рабочий класс может тратить 60к на шлюх, блять?

И не подумаю.

12.18 [Извращенец] Не стоит назвать себя так. И поверь мне, некоторые готовы тратить на это куда больше. Впрочем, это совершенно не приятная мне тема.

12.19 [Вы]

Да что ты.

12.20 [Извращенец] Аккуратно, я чувствую твой сарказм даже через текст ;]

12.21 [Вы]

ого. какое удивительное наблюдение.

      Лайк не читает его сообщение достаточно долго. Так, что Антон устает смотреть только на экран, и наконец откладывает телефон в сторону. Его ждут две пары по физике…       И когда они кончаются, Антон чувствует себя так, будто его прокрутили через мясорубку и отдали на съедение червям.       Не шибко-то приятное чувство.       Он трет ладонями лицо, пытаясь прийти в себя, пока выходит из вуза. Там его, зачуханного, уже ожидала Света, что и взяла его за шкирку. Любовно-ласково, но тем не менее Антону захотелось отстраниться от этого движения.       Городецкий не заходил в телефон после пары, не заходил, пока они со Светой ехали в автобусе и были в аптеке.       Скрепя зубами, Антон закупился всем, что прописал врач. Вышло на сумму чуть меньше пяти тысяч, как и предсказывала Света, но раз уж у него были деньги — он собирался потратить их себе на пользу.       Ещё тысяча ушла на продукты (и сто шестьдесят рублей из нее — на сигареты) — Антон, шатающийся, все-таки затащил обманом и слезами Назарову в магазин, та поворчала, но пошла, чтоб «ты не свалился где-то между стеллажей».       Когда они пришли в общагу, стемнело. И поплохело. Так, что Антон даже не стал выкуривать сигарету — завалился на кровать, тяжело дыша и чувствуя, как пот валит градом, а кости ноют.       Он устало берет телефон, чтобы посмотреть, сколько время.       Взгляд цепляется за сообщение от того, про кого он уже успел забыть ложьложьложьложь 12.25 [Извращенец] не демонизируй меня, Антон. Мне тоже не особо приятен «Сумрак». Не по тем же причинам, что и тебе, конечно, но они тоже у меня есть. Теперь есть.       Антон моргает, пытаясь вспомнить, о чем они вообще общались.       А вспомнив, понимает, что сил отвечать у него нет.       — Антон? Ты будешь есть? — в комнату заглядывает Света.       — Я так хуево себя чувствую, — честно, но слабо признается Городецкий. — И хочу спать.       Назарова вздыхает.       — Давай-ка… м-м-м… не знаю, там половину таблеток надо не на голодный желудок есть… — она внимательно смотрит на Антона, который беспомощно моргает. — Короче, сейчас я тебе принесу чай с бутербродами, потом выпьешь то, что там после обеда пьют, а дальше я пойду тебе суп варить.       — Свет, не надо…- пытается вяло сопротивляться Антон. Света и так сделала достаточно. И даже больше. Он не имеет права просить ещё хоть о чём-то.       — Да надо-надо, — легко отмахивается девушка, и Антону плохо. Он не знает, как её благодарить — ощущение, что, чтобы он не сказал, будет недостаточно. — Костя все равно все сожрал уже, а сам он разве что подгоревшую яичницу приготовить может. Так что я половину продуктов у него возьму. А ты — кушать и спать. Я тебя растолкаю вечером, чтобы поужинать.       Антон сглатывает и кивает.       После чая и таблеток, лежа в скрипучей постели под двумя одеялами, сонный Антон, которого так и не отпустила вина, набирает Лайку ответ:

17.23 [Вы]

Мы потом это обсудим.

Я хотел сказать спасибо за лекарства. Вот.

Спасибо.

      После моментально откладывает телефон, чтобы не видеть, что ему ответили. Его слабость, Света и ответ Лайка — проблема Антона из будущего. 17.26 [Извращенец] Я рад, что ты купил их, и надеюсь, что ты в порядке. п.с. мне нравится это «потом»)

***Интерлюдия 3***

**«сидим с бобром за столом»**

      — Нет, ну он тварь охуевшая, — шепчет кто-то прямо над ухом.       Антон стонет, переворачиваясь в кровати, и натягивая на себя одеяло, прячась за ним от шумных звуков.       — Сутки! Сутки он мне не писал, — продолжает кто-то над головой притворно-возмущенным тоном. А кто-то рядом мягко посмеивается.       А потом в районе плеча Антон чувствует чужое прикосновение.       — Суп готов, — шепчет ласковый голос, и Городецкий тает от того, как мягко он звучит.       — Еще пять минут, — бормочет он, заворачиваясь в одеяло сильнее. Какой, к черту, суп… когда веки свинцовые. Даже если чужой голос так и манит. Но он сильный — он может сопротивляться искушению... особенно, когда тело такое ватное, а веки — тяжеленые.       — Никаких пять минут, иначе Костя все сожрет, — смеется ласковый голос, пока другой — погрубее — возмущается. — Анто-о-он, вставай.       Его трясут за плечи, и он нехотя открывает глаза, чтобы прекратить эту пытку. Над ним, нависнув с радостными рожами, улыбаются какие-то люди. Антон моргает.       — Доброе утро, а теперь вставай. Или ты не можешь? Как чувствуешь себя? Горло, температура? — тут же начинает суетиться Света.       — Ты зачем вообще сегодня на пары поехал? — бурчит рядом Костя, недовольно хмурясь.       Это все так… странно. Непривычно. Неправильно.       Ну, подумаешь, плохо себя чувствует. Разве это причина заваливать его таким количеством вопросов, будто им было не все равно?       — Я в порядке, — врет он и тут же закашливается.       — В таком же, как труп в морге? — поднимает брови Света. Тянет его за руки: — Пойдем, там куриный бульон. А ещё я у соседки меда одолжила, будем чай с ним пить.       Антон зябко ведет плечами, сонно моргая. Голова раскалывается. Какой мед, какой суп…       На плечи заботливо накидывают одеяло. Городецкий поворачивается и видит Костю.       — Давай-давай, вставай, я тоже есть хочу. Света не пускает меня за стол без тебя, — он подталкивает Антона, корча обиженную рожу. — Я глубоко оскорблен этим фактом!       — Ты у меня сейчас вообще есть не сядешь, — грозит ему Света столовой металлической ложкой. Костя послушно захлопывает рот.       Городецкий, взъерошенный, сонный и зевающий, и с накинутым на плечи одеялом, оглядывается сначала на Свету с ложкой, а потом на надувшегося Костя. И, почему-то, этот вид его сильно веселит.       Он смеется, чувствуя, как узел в его груди ослабевает. Он проходит к столу, не замечая, что ещё улыбается. Скованно, зажато, но искренне.       Света и Костя переглядываются. Они счастливы видеть и такую улыбку.

***Конец интерлюдии 3***

      — Ты слышал?       — М? — Антон отрывается от компьютера, кидает взгляд на Толика.       У него была какая-то магическая ошибка в коде. Магическая, потому что Антон смотрел и совершенно её не видел, будто она была под чарами.       — Там второй курс рвёт и мечет, — вещает Толик, отодвигая стул, чтобы сесть рядом.       — По поводу? — «printf(«Enter the upper limit of the numerical sequence \ (nume to exit): «);». Чего, блять…       — Преподаватель права. Зачем нам вообще право на программировании?       «for(sequence2 1.6, 12.0; i < limit; i++)»       Антон что-то утвердительно мычит. А потом вздыхает, разочаровавшись в собственных умениях. С++, конечно, не holy C, но он лучше бы на праве посидел. Там хотя бы слова русские.       — Вот создашь ИИ, которая фотки девушек раздевает, а потом ищи себе адвокатов, — шутит Городецкий, разминая плечи.       — Кто там девушек раздевает? — раздается за их спинами весёлый голосок.       Антон подпрыгивает на стуле, резко оборачиваясь.       — Привет, Тигрёнок! — смеётся Толик, пока Городецкий хватается за сердце.       — Привет-привет. Антон, солнце моё, сходи со мной в департамент, а? — Тигренок — староста их группы, и она совершенно сумасшедшая. Рандомная конференция? Мероприятие от профсоюза? Наебать мошенников? Всё это — у неё, ещё и в один день.       Городецкий с печальным видом кидает взгляд на свой незаконченный код.       Код кидает взгляд на него в ответ.       — Пойдем конечно, Кать.       Тигрёнок светлеет лицом, и стремительно выбегает в коридор.       Городецкий переглядывается с Толиком. Тот выглядит сочувствующим.       — Если я её догоню, это будет чудо, — шепчет он однокурснику, поднимаясь со стула с преувеличенным кряхтением.       — У тебя скобка в третьей строчке не стоит, — кричит ему Толик, едва Антон оказывается у двери.       — Да блять!       — Антон! — возмущенно кричит Катя с конца коридора.       — Извини! — кричит он в ответ, пробираясь к ней.       Тигренок выглядит совершенно не возмущенной.       — Что тебе вообще в департаменте надо? — спрашивает он её, придерживая дверь.       — Да там по мелочи, — весело отвечает она, расстегивая на ходу свой розовый, со значками рюкзак. — Вопрос по расписанию и зачету у Сухаря, а всё остальное к киселю.       — Какому киселю? — спрашивает, почему-то шепотом, Антон. Что у них вообще за преподы — одна солянка...       — Ну, вообще Кисселю. С двумя «с» и с большой буквы. Фамилия такая. Александр Георгиевич, он у нас на втором курсе будет право вести, а потом, может быть, цифровое право, если нам подправят учебный план.       — А… вот этот, который второшей кошмарит?       — Да ты их не слушай, их там все кошмарят, — шутит Тигренок, заворачивая на второй этаж. — А вообще, у нас Юленька хочет какую-то статью в наш вестник написать, по поводу авторского права на код или что-то такое. Видимо, — добавляет она шепотом. — Надеется, что это ей плюс к карме добавит.       — Может тоже взять… — в воздух спрашивает Антон. — Там же вроде конференция должна быть в конце месяца?       — А ты успеешь?       Антон пожимает плечами.       — Зайдем, спросим.       — Это да! — серьезно кивает Катя, заруливая в помещение, в котором Антон никогда не был. Он, если честно, все ещё путал этот старостатский сленг: учебка, департамент, деканат и так далее.       — Здравствуйте, Мария Александровна! А не подскажите, где Александр Николаевич?       Антон, понятия не имея, кто такая Мария Александровна, и только смутно предполагая, что Николаевич это именно «Сухарь», просто стоит, осматриваясь.       Людей немного — та самая Мария в свитере с котятами, с которой общается Катя, и ещё двое мужчин. Один, в обычной футболке, сидит за компьютером и работает, а второй — наверное, преподаватель, потому что только они у них в вузе ходят в костюмах — стоит к Антону спиной и раскладывает на столе какие-то документы.       — А, кстати, пока вспомнила! Про профсоюз…       Городецкий пытается вспомнить, что там с профсоюзом. В голове только та самая обезьянка с двумя тарелками и про профсоюз она явно ничего не знает. А если и знает, то сообщать об Антону явно не торопится.       — Про профсоюз — к руководителю программы, — говорит вдруг холодно тот, что стоит к Антону спиной.       А потом он оборачивается, и Антон понимает, что ему пиздец.       На секунду он теряется, падает, потому что видит Лайка. А потом ему удается сделать вдох, и это наваждение проходит. Хотя бы потому что у Лайка — Саши — длинные волосы. Он знает. Он, блять, их дергал.       А у этого мужчины они короткие. Тоже русые. А ещё глаза тоже медовые. И вообще — очки. И скулы…       Блять.        — О, Александр Георгиевич, здравствуйте! А к вам у нас тоже вопросы! — улыбается Катя.       Он в большом дерьме, не так ли?       — Надеюсь, ваши вопросы будут значиться в моей юрисдикции, Катерина, — Антон бы сжался, если бы этот ледяной взгляд достался бы ему. Но как хорошо, что Тигренок это Тигренок — она начинает улыбаться, кажется, сильнее.       — Я тоже на это надеюсь! Итак, первое — у нас некоторые из группы хотят выступить на конференции, которая «Правовые вызовы программирования».       — И? — поднимает бровь Александр. И до Антона наконец доходит: О, боже, он что, тоже Александр? Что за проклятое имя и почему его так, блять, много? — Флаг им в руки. Пусть выбирают тему, пишут статью и готовят выступление.       — Вас указывать как научного руководителя?       Кто-то, кого Антон ещё не может идентифицировать в своем мозге адекватно, кидает на такой Катю взгляд, какой Антон тоже не хочет идентифицировать.       — Если они будут писать статью у меня, тогда, конечно. Но я надеюсь, что они будут умнее и выберут другого преподавателя. Для правовой конференции не обязательно выбирать себе в руководители преподавателя права, особенно, если внимание в статье будет сосредоточено больше на программировании. Это понятно?       — Очень понятно! А если все-таки решат по праву писать?       — Моя почта у Вас, Катерина, есть, а если нет, она есть на сайте. Пусть туда присылают все работы. Я посмотрю. Пусть начинают с черновиков. А там уже посмотрим, насколько ваша группа безнадежна, — сухо отвечает Киссель.       Киссель… Фамилия? Не прозвище же… А почему Лайк тогда — Шереметьев? Или они все-таки не связаны, и у Антона галлюцинации на нервной почве?       Да, наверное… Все-таки не может быть такого совпадения, верно..?       — А темы дадите? — моргает большими глазами Катя.       Киссель вздыхает, и Антон так и может чувствовать гребанной кожей это отвращение.       — Нет, конечно. Не мне это нужно. Но учтите — если я замечу использование непроверенной информации, которую выдал вам искусственный интеллект, я моментально заверну проект. Тоже самое с посредственными темами, только ради публикации и повышенной стипендии, ясно?       — Совершенно! Антон, а ты про что хотел делать? Или не думал ещё? — спрашивает Тигренок весело, поворачиваясь к нему. Городецкий подпрыгивает.       Катя — сука. Официально.       — Эм… — мысли в голове панически разбегаются под тем холодным взглядом, что награждает его Киссель. Слава Богу, у него был хотя бы примерный ответ на этот вопрос. — Я… я думал исследовать судопроизводство с криптой. В смысле, с криптовалютой. Недавно дело было, где мужчина передал криптовалюту в займ, а когда она не была возвращена, он подал в суд… и проиграл.       Киссель открывает рот, чтобы ответить ему, и Антон уже готов заказывать себе гроб, но тут у недо-Лайка звонит телефон.       Антон успевает перевести дыхание, то ли радуясь, что его смерть на немного отложена, то ли наоборот злясь на это — все-таки проще быстро умереть, чем жить в ожидании. Он кидает на Катю возмущенный взгляд, но та, кажется, совершенно не понимает, что подставила его, и просто улыбается в ответ.       Городецкий даже не может злиться на нее.       Он сглатывает, заводит руки на спину, лишь бы никто не видел, как они дрожат.       — Да? — Киссель отвечает на звонок, смотря на часы в кабинете. — Да, пропустите его.       И моментально сбрасывает. Снова смотрит на Антона. С прищуром — о, Господи, Иисусе Христе. Нет, он точно связаны с Лайком. Прищур — один и тот же.       — Хорошая тема.       Антон теряется.       — А? — беспомощно переспрашивает он, заламывая брови.       — Неплохая тема, — безэмоционально повторяет Киссель. То ли ему плевать, что Антон бледный, как призрак, то ли не видит. Городецкий панически думает, что первое, потому что судя по рассказам, именно такими студенты выползают из аудитории после его семинаров. — Добавьте сравнение с судебной практикой других стран, а также поищите мнения теоретиков права. В источниках укажите все ссылки на определения судов, чьи дела вы используете в работе. Тогда, может, выступите, и даже успешно.       — А… — Антон пытается что-то вставить, но преподаватель прерывает его.       — Это статья. Никакого анализа и вывода из разряда: «Все плохо, очевидный пробел в праве». Предложите что-то взамен. Может, поправку в гражданский кодекс, если вы возьметесь разбирать именно гражданское судопроизводство. Или разработайте проект Федерального закона. Думайте. Главное — я хочу видеть продукт. Это ясно?       — Да… Спасибо, Александр Геогре… Георгиевич, — запинаясь, благодарит Антон.       Киссель кивает, снова поворачивается к Тигренку:       — Ещё что-то, Катерина?       — А, да! Это по поводу Вали.       Киссель мрачнеет. Хотя Антону казалось, что дальше и так некуда. А Тигренок, улыбаясь, поворачивается к Антону.       — Дорогой, подождешь меня в коридоре? Я скоро.       — Едва ли, — сухо отвечает Киссель. Городецкий не понимает, тот серьезно или нет.       — Д-да… Конечно. Спасибо ещё раз, до свидания, — бормочет он, выскакивая за дверь.       И тут же натыкается взглядом и чуть не натыкается в прямом смысле на ещё одну фигуру. Идентичную той, что осталась в кабинете за его спиной.       Потому что перед ним стоит Лайк.       Он стоит в коридоре, глупо хлопая глазами. Ебать. Нет, не так. Ебать.       И Городецкий, чисто по инерции, слушая собственное тело, потому что говорят, наши бессознательные реакции — венец творения Бога, да и вообще мозг сейчас, в общем-то, не особо работает в данный момент…       …отшатывается.       Лайк — точно он, все-таки если раньше Антон мог свалить все на галлюцинации, то сейчас точно нет, Городецкий точно видит завязанные в небрежный хвост волосы и пушистые ресницы на озадаченном лице — удивленно моргает.       Антон может видеть узнавание в чужих глазах, и это, блять, пытка.       Нет, он все-таки ненавидит Катю.       — Эй… — пытается начать нейтрально Лайк, но тут же срывается на более мягкие интонации, не отводя взгляда от Антона. Городецкий уверен, что выглядит как испуганный олень в свете фар машины. Для него это не свет фар, для него это — свет в конце туннеля.       И где-то там вдалеке Апостол Петр машет ему гаишной палкой.       — Эй-эй, дыши. Глубокий вдох, глубокий выдох.       Лайк делает шаг вперед, зачем-то протягивает руку, и Антон также стремительно от нее уворачивается в попытке отпрянуть куда подальше.       — Понял, понял, не трогаю. Сядь. Дыши, — и, видимо, думая, что это сможет его успокоить, добавляет: — Это случайность. Я тут по делу, и даже не знал, что ты учишься. Теперь, конечно, знаю, но это совершенно не значит, что собираюсь использовать это против тебя. Успокойся. Все, что происходило в Будапеште — остается в Будапеште, знаешь такую народную поговорку? Давай, дыши, я…       Он не успевает продолжить свою бессвязную речь — бессвязную, потому что Антон едва ли может понять, о чем он говорит — его прерывает Катя и… другая версия Лайка.       — Ух ты! Вы так похожи! — звонко объявляет Тигренок, совершенно не замечая состояния Антона.       — Да, есть такая биологическая особенность у близнецов, — кивает Лайк, все равно продолжая смотреть на Антона и только на Антона. Впрочем, тут же отворачивается от него. В сторону. И Антон чувствует, что наконец может дышать. — Я привез твои ключи.       — Отлично, — сухо отвечает Киссель, и Городецкий не может видеть его лица. Не то, чтоб он сильно хочет. Это лицо заставляет его забывать дышать. — Антон? Все в порядке?       Антон вздрагивает, поднимает взгляд на преподавателя. О… да. Боже, у них даже нос одинаковый. Он может лишь промычать, не зная, что ответить.       — Паническая атака, возможно, — говорит за него Лайк, кидая на Городецкого внимательный взгляд.       Антон сглатывает, понимая, что у близнецов внимательный взгляд идентичен.       — Ух! — Катя выглядит удивленно. Тут же оказывается рядом с Антоном, кладет руку ему на плечо.       Прикосновение обжигает, Антон даже дергается, но не отстраняется. Физический контакт от Кати — самое безопасное, что сейчас есть в этой ситуации.       — Диагноз? — поднимает брови Киссель, но без осуждения. По крайней мере, так кажется Городецкому.       — Нет, — даже не врёт он. Если у него есть диагноз, он об это не знает. — Переутомился, наверное, — хрипит Антон, глубоко вздыхая.       — А я говорила — бери больничный! — сочувственно шипит ему в ухо Катя. — Пойдем, посидим, дорогой.       — Идите, выпейте воды, — без резкости говорит преподаватель. Лайк молчит. — Будьте аккуратны со своим здоровьем. Статью можете не писать, берегите силы, — потом обращает внимание на Катю. — Напишите мне потом.       — Конечно! До свидания! — Кивает она активно, после чего тише, аккуратно направляя Антона, говорит ему: — Пойдем, дорогой.       Они садятся около кулера, Тигренок встает на носочки, чтобы открыть окно. Антона обдувает со спины февральским холодным воздухом и он клянется, это походит на чертов флешбэк.       Не хватает тела Лайка у ног.       — Сейчас программирование, ну да нахер оно сдалось, правда? Хочешь, я провожу тебя до общаги? Хорошо, что завтра пар мало, отдохнешь. Слушай, может тебе шоколадку принести? Я слышала, помогает, — тараторит Катя, возясь у кулера. После она подает Антону воду, и он может видеть, как дрожат её руки.       — Все хорошо, Тигренок, не переживай, — вздыхает он, сглатывая. Вина гложет его. Снова.       — Извини, я совершенно не умею помогать людям с панической атакой, — улыбка Тигренка какая-то ломаная. — Скажи мне, что тебе надо.       Антон вздыхает через силу.       — Просто… пойдем?       — Точно? Тебе не надо ещё отдохнуть? — спрашивает Катя озабоченно.       — Я соберу вещи и подышу свежим воздухом на улице.       Они молчат. Наконец староста сдается:       — Хорошо, как скажешь. Я скажу деду, что у тебя врач.       — Он же проверит…       — Я подделаю тебе справку, дорогой.       — Это уголовно наказуемо… наверное.       — Пока Александра Георгиевича нет — все законно!       Антон слабо улыбается. Ему повезло со старостой. Правда, повезло.       Он стремительно забирает свои вещи и выходит на улицу. Правда, его не оставляет ощущение паники от одной лишь мысли о том, что он снова может пересечься с Лайком.       Антон стоит около автобусной остановки, тревожно куря. Он пытается подумать хоть о чем-то, что не было бы тревожным. Но абстрактные котята-единороги ситуацию совершенно не спасают, а, наверное, делают только хуже. Даже от воображаемого сочетания розового с белым в глазах рябит.       Он трет лицо дрожащими руками, пытается дышать свободно. Не получается. Он панически вздыхает несколько раз, кусает костяшки собственных пальцев. Боль не помогает забыться, поэтому Антон в глупой попытке эскапизма пытается отвлечься: достает телефон, делает нервную затяжку.       Он записывает в заметки все, что сказал ему Киссель, под тремя восклицательными знаками капсом добавляет, что нельзя использовать ИИ. Эта фраза ему совершенно не нужна в заметках — он и так им не пользуется, но сейчас записать это кажется правильным, будто каждый цифровой знак, забиваемый им в телефон, помогает удержать его от… от чего-то.       Но цифровые буковки — сомнительный оплот стабильности, поэтому как только они кончаются, и Антон не может придумать, чтобы выдавить ещё, реальность с обрушивается на него.       Он понимает, что несмотря ни на что его трясет.       Потому что потихоньку до него начинает доходить, что происходит.       Если Лайк хоть как-то упомянет его похождения по борделям — ему пиздец. Его брат — преподаватель ебучего права. Административка — меньшее, что он может ему устроить. На горизонте явно маячит отчисление. Саратов. Смерть от поножовщины.       Он задыхается, склоняется на остановке, будто собирается молиться. Слезы текут из глаз сами.       Он кое-как доезжает до общаги, не обращая внимания на черную дыру внутри. Пытается что-то съесть. Много съесть не получается — его тошнит.       Когда он собирается написать Свете, чтобы отвлечься, он замечает другое сообщение.       Извращенец — 53 мин. ≪Антон, я…≫       Он сглатывает. Ему снова хочется курить.       Дрожащей рукой он открывает сообщение. 15.32 [Извращенец] Антон, я сожалею, что так произошло. Я очень надеюсь, что твоя паника — не из-за меня. А если из-за меня — прошу прощения. Я клянусь, что не знал, что встречу тебя. Если бы знал — не подошел бы к ВУЗу и близко, если у тебя на меня такая реакция. Я думал, между нами все относительно нормально, но теперь вижу — тебя подкосило больше, чем я предполагал. Мне жаль. Одно твое слово и я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Единственное, о чем я хочу попросить, и смею надеяться, что ты прислушаешься к просьбе — уходи из Сумрака. И никогда не возвращайся туда.       Антон смотрит на это сообщение, и не понимает, что чувствует. Сердце бешено колотится в груди, будто он ожидал, что его сейчас начнут шантажировать. Угрожать.

16.26 [Вы]

Почему?

16.28 [Извращенец] Ты в порядке? А ещё, уточни, пожалуйста. Почему не лезть в Сумрак? Почему я это делаю? Почему не оставлю тебя в покое?

16.29 [Вы]

Все это.

16.32 [Извращенец] Я знаю, что ты считаешь меня в какой-то степени ненормальным психом, и, возможно, это имеет корни, учитывая, где мы с тобой познакомились. Однако, я не маньяк и уж точно не бездушная тварь — я вижу, что Сумрак может тебя сломать. Если этого ещё не произошло. И если я могу помочь — я предпочту это сделать. В Сумрак идут те, кому лень вникать в настоящую субкультуру, те, кому просто нужно удовлетворение своих потребностей, и поэтому они готовы за это заплатить. Знаешь ли ты, что на любое извращение найдется тот, кто это выполнит — лишь бы вознаграждение было соответствующее? Это ужасная культура, и я осуждаю её. Тем более я совершенно не знал, что ты там не по своей воле. Не смей даже думать о том, что это твое решение и ты (если ты так не дай Бог думаешь) заслужил все, что произошло.

16.34 [Вы]

Тогда почему ты был там, если прямо так воинствующе осуждаешь? Удобная позиция.

16.36 [Извращенец] Потому что я взрослый человек с устоявшейся сексуальностью, который точно знает чего хочет, и не позволит нарушить свои границы несмотря ни на что. Потому что иногда мне хочется по-быстрому и без лишних диалогов, как это обычно бывает. Но одно дело — тот, кто знает, что он делает и зачем, тот для кого в этом нет проблемы, как, например, Артур или Гесер, а другое дело — ты. Тебе это отвратительно. В каком-то смысле это даже хорошо. А ещё я даже не так часто там бываю. Раз в год буквально. В этот раз мне повезло наткнуться на тебя.

16.37 [Вы]

Я лил воском тебе на разъебанную спину. Ты, блять, уверен, что ты — взрослый человек с устоявшейся сексуальностью?

16.38 [Извращенец] Уверен. Однако, мне правда очень жаль, что ты оказался в ситуации, когда не смог сказать стоп-слово просто из-за мысли, что иначе тебе не заплатят. Это отвратительно. Все это должно быть исключительно добровольно. Если бы я знал, что тебе это неприятно — я бы прекратил.

16.40 [Вы]

Я не вернусь больше в Сумрак.

16.40 [Извращенец] Я очень рад это слышать. Я знаю, как это некомфортно, но попытайся поговорить с кем-то об этом опыте. Желательно с психотерапевтом. Не обязательно вдаваться в подробности, не обязательно находить за деньги. Я могу скинуть тебе контакты горячих линий и всего такого.

16.41 [Вы]

Иди нахер со своей заботой. Я в порядке.

16.43 [Извращенец] Врешь. И ты прекрасно это знаешь. А теперь, чтобы поддержать твое исключительно стабильное состояние, ты сделаешь следующее: Выключишь телефон. Сделаешь глубокий вдох. Выпьешь воды. Не газировки, не кофе — воды. Примешь свои лекарства, если это надо. Пойдешь спать. А потом проснешься, подумаешь о том, что все не так страшно, как кажется сейчас, и решишь с трезвой головой, что делать дальше. Ну и завтра на пары, конечно, не пойдешь. У тебя больничный вроде как.

16.45 [Вы]

Какой еще больничный?

А ещё тебе не кажется, что ты пересекаешь черту?

16.46 [Извращенец] Та милая девушка с розовым рюкзаком слишком громко рассуждала о законности всего, пока «Александр Георгиевич не видит», прямо под дверями, где был Александр Георгиевич. Ещё и две штуки. А я пересекаю? Скажи мне.

16.46 [Вы]

блять

16.47 [Извращенец] Саша ничего говорить не станет. Так что — я пересекаю черту?       Антон замечает, что, чтобы он ни набирал — все выходит каким-то невнятным. Потому что он не попадает по клавиатуре.

16.48 [Вы]

иди нахер

16.49 [Извращенец] Ответь на вопрос.

16.49 [Вы]

Пересекаешь.

16.50 [Извращенец] Хорошо. Где конкретно? Четкие инструкции, давление? Что некомфортно?

16.51 [Вы]

Ну и зачем тебе это?

16.51 [Извращенец] Потому что я не люблю вероломно пересекать чужие границы. Так что?

16.53 [Вы]

Давление.

16.53 [Извращенец] Хорошо, спасибо, что сказал. Я думаю, это настоящий прогресс. Ещё раз: я человек, я обладаю как минимум базовой эмпатией. Поэтому мне важно, чтобы мой собеседник чувствовал себя комфортно. Поэтому сейчас самым оптимальным решением было бы предложить тебе выпить воды и пойти спать. Тем более, что, кажется, ты ещё не до конца выздоровел. Если ты не хочешь делать это ради меня — сделай это ради себя. Для кота. Для баланса вселенной. Для кого угодно. Но сделай. Пожалуйста.

16.54 [Вы]

Как наш диалог вообще пришел к этому?

Ладно.

И у меня нет кота.

16.55 [Извращенец] Спасибо. Если захочешь поговорить после отдыха — пиши.       Антон выключает телефон резким движением. Что-то странное бурлит в его груди.

***Интерлюдия 4***

**«не лезь оно тебя сожрет»**

      — Курить хочется, — выдыхает Антон, трясясь от холода на ступенях у общежития.       Костя кидает на него странный взгляд и лезет куда-то в свой рюкзак. И после достает пачку Лаки Страйка.       — Ты же не куришь? — искренне удивляется Городецкий, впрочем, надеясь, что друг даст стрельнуть сигарету.       Саушкин неопределенно пожимает плечами, доставая из пачки маленькую смерть и протягивая её другу.       — А ты?       — Не хочу.       Они стоят молча, пока Антон смолит легкие. Горло горит после продолжительного перерыва, но нет ничего божественней глубокой затяжки, даже если это будет означать, что ему разорвет горло дымом. Голова начинает кружиться, а колени — дрожать. Хотя, может быть, это из-за холода, кусающего нутро.       — Ты в итоге кредит взял? — спрашивает Костя, наблюдая за серыми тучами на небе. Тот вообще очень часто наверх смотрел, выискивая звезды.       Антон закашливается.       — Н-нет… — отвечает заторможено он. Как тут отвечать-то?       Костя отрывается от созерцания неба.       — Где же ты деньги нашел?       Они стоят в тишине. Только машины гудят неподалеку, да сигарета жжется.       — Антон? — хмурится Саушкин.       — Ну… как говорится, где нашел — там больше нет… — неловко смеется Антон. Теперь стужа, кажется, у него даже под ребрами, отмораживает кости, делая их хрустальными. Одно неверное движение — разобьются.       Глаза у биохимика ледяные, цепкие, как иней. Недоверчивые и напряженные.       — Езус, Мария… — шепчет Костя. — Скажи мне, пожалуйста, что ты не сделал ничего преступного! — рычит он шепотом, двигаясь ближе к Антону.       Городецкий неловко смеется. Костя смотрит недоверчиво, с скрытым страхом в детских, по-трогательному больших глазах.       — Серьезно?!       — Я не знаю, — шепчет Антон в ответ. Он правда не знает. Как-то его не интересовал этот момент…       Он шепчет задушенное, смятое «Сча», делает затяжку, доставая телефон — доисторический, но не кирпич Нокии. Заходит в браузер и вбивает «проституция». Просматривает быстро вкладки, вздрагивает, когда видит «УК РФ», но его немного отпускает, когда он читает дальше — не его случай. Тогда он забивает в добавок ещё слово «санкции», и ждет, пока полусдохший телефон загрузит страницу. Отворачивает экран от шибко злого и любопытного Кости.       Первая ссылка — на КоАП РФ, статью 6.11 — «Занятие проституцией». Он не открывает.       — Административка, — говорит Антон, убирая телефон обратно.       — Невозможно получить сто тысяч за неделю и отделаться всего-то административкой! — шипит Костя в ответ.       Антон не отвечает. Хотя хочет. Хочет сказать: «Не беспокойся за меня, все хорошо», хочет сказать: «Я в порядке, мне ничего не грозит». Но не может.       Может быть, из-за сигарет. Они правда так жутко дерут его горло…       Они стоят в тишине, пока Антон докуривает.       И когда окурок, скуренный до фильтра, летит Городецкому под ноги, Костя шепотом говорит:       — Пойдем ко мне. Мама чай передала листовой, вкусный.       Антон моргает и еле успевает за другом, что уже скрывается за дверью общежития.

«В городе без любви поют день ото дня

Господи, разгляди в этой толпе меня…

Дай мне немного сна, чтобы набраться сил

Большего не прошу. Меньшего не просил.»

***Конец интерлюдии 4***

      Антон просыпается разбитым к восьми часам и ещё час пытается раздуплиться, сидя на подоконнике с чаем и сигареткой в руках. Если его спалят — сделают выговор, конечно, но выходить вот так из общаги лишь бы покурить — пытка. Так что он дымит прямо в комнате, благо Костя не видит.       Костя, миленький маленький мальчик, все ещё считает, что у Антона просто духи с ароматом табака.       И Городецкий не спешит его в этом переубеждать.       Вместо этого он пьет таблетки, надевает наушники, включает Яндекс Музыку. Гитарный риф, похожий на «Smells Like Teen Spirit» озаглавливает другую песню нирваны — «rape me».       Он отправляет какой-то мем Свете, спрашивает у Кости, когда тот вернется в общагу, а потом открывает расписание.       Если он собирается завтра пропускать пары, не значит, что он собирается пропускать учебу. Пара проектов, лабы, код, домашка по английскому, статья эта ебучая… дел много.       У него не получается сосредоточиться на работе. Тело все равно болит, а в голове каша, будто он встал не два часа назад, а минуту назад. Глаза слипаются, он постоянно зевает.       Он ненавидит эту слабость и вместе с тем совершенно не понимает, откуда же она взялась. Дышать тяжело — да что там, жить тяжело. Но другого выбора нет. У кого-то там строчка была: «Мир нам говорит: «выбери жизнь», как будто есть выбор».       С одной стороны — таблетки, наверное, не должны помогать быстро, а с другой — а почему? Человечество в космос летает, а простуду лечить не научилось?       Антон вздыхает, понимая, что жить дальше без обезболивающего он не сможет. У него, конечно, ничего особо не болит, но лишним же не будет, верно?       Он встречает Костю, который наконец-то пришел после какого-то мероприятия, они о чем-то говорят. Точнее, говорит Саушкин — у Антона нет на это сил. Впрочем, он благодарен Косте и за этот фоновый шум — от него почему-то становится не так тревожно. Настолько, что Антон чуть не засыпает на стуле, положив голову на собственные колени.       Костя хихикает, но отправляет его обратно спать.       Это странно. Он уже спал несколько часов назад, почему он хочет ещё? Тем не менее, он все равно ложится, пока Костя снова куда-то ушел.       Антон пялится на трещину в потолке тяжелыми глазами и прокручивает разговор с Лайком. Но в воспоминаниях он остается каким-то смазанным, поэтому он берет телефон и открывает их диалог. С самого начала.       И когда прочитывает — хочет стонать.       Он знал, что жизнь штука не легкая. Но голова буквально кипит от образа Лайка. Первое, что Антон испытал, когда увидел его — удивление. Потом сожаление. Потом отвращение. Потом снова сожаление. Потом страх. Потом снова сожаление.       Его чувства — ебучие эмоциональные качели, потому что голова просто не справляется с обработкой информации — он не ЭВМ. А голова Лайка так вообще работает по каким-то совершенно не известным Антону алгоритмам.       Саша же… нормальный. Антон помнит их диалог на скамейке — спокойный, даже если Антон пытался сделать все, лишь бы от него отстали. Саша ни разу не поднимал голос или руку, он вообще был как будто… безобидным. И все бы ничего, но Антон уже успел познакомиться с его «чертями».       Городецкий хотел бы, чтобы эти черти были не основной составляющей личности Лайка. Потому что… а потому что, что, в общем-то? Потому что они пугают Антона? Или потому что без таких чертей Лайку было бы лучше?       Его сожаление — великая эмпатия или великий эгоизм?       Его сожаление — противоречие пути Господнему или да не колеблются стопы его? Желание пойти против, попасть под Гнев Господень, веруя во святость духа чужого, отрекая смирение — не благо.       Кто он, человек, что вздумал спорить с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал»?       Антон сжимает правую руку до боли. Он так часто держал в руках крестик, читая молитвы, что их сводило. Он перестал верить, он устал от чудес, видя их производные, видя, что, сколько бы он не молился, папа не…       Городецкий рвано выдыхает.       Праздник Крещения. Антону семь лет. Папа выныривает из проруби, и Антон, дрожа, спрашивает:

«…Папа, почему ты не утонул?».

      Антон не верит. Точно не верит. Не после всего.       Но заворачиваясь в одеяло, держа в дрожащих руках телефон, почему-то прокручивает в голове то, что выжжено под веками:

«…претерпевший же до конца спасётся».

      Он пишет Лайку. Без «привет», без «пока».       Он хочет разобраться.

23.14 [Вы]

Зачем тебе все это?

В смысле, боль. Воск. Плети

Это же ненормально

23.16 [Извращенец] Неожиданно Ты правда хочешь поговорить об этом?       Антон даже не врёт. Может быть, чуть-чуть. Он не хочет говорить, он хочет понять.

23.17 [Вы]

Да.

23.17 [Извращенец] Удовольствие от боли — во многом результат интересной игры биологии с психологией. «Умеренная боль провоцирует выброс эндорфинов — природных обезболивающих, которые создают ощущение эйфории («эйфория бегуна»). Адреналин и дофамин усиливают возбуждение, делая боль частью удовольствия.» это интернет так пишет а не я выдумываю

23.18 [Вы]

Воск на кровавую спину не звучит как «умеренная боль».

23.19 [Извращенец] У людей бывает разный болевой порог. Кроме того, боль на самом деле позволяет отвлечься от других мыслей, переключиться с ментального напряжение на физическое, чтобы выпустить пар. Практически тоже самое, что бегать или ходить в зал. Если тебе интересно конкретно про меня, то для меня это способ отвлечься и хорошо провести время. Я не фанат серьезных экшенов или большой боли. Не люблю ни чувствовать её, ни причинять.

23.20 [Вы]

Причинять?

23.21 [Извращенец] Вне стен клуба я чаще позиционирую себя как доминант ;] Просто в Сумраке представляют услуги только доминанты, к сожалению, вот и приходится приспосабливаться. Но в любом случае — давай не будем об этом? Едва ли тебе ещё комфортно думать об этом, наверное Чем вызван твой вопрос в общем и целом? Тебя пугает, что кто-то в здравом уме может идти на такое?

23.23 [Вы]

может быть.

23.25 [Извращенец] Я понимаю. Я не так часто бываю в Сумраке, но я примерно знаю, какие люди там бывают. И я знаю, что их предпочтения, в том числе сексуальные… могут пугать. На самом деле, все они формируются в детстве и мы совершенно не властны над тем, что нам нравится. Мы можем только расширять собственные границы, изучать что-то новое в этой сфере. Я думаю, единственное, на что нужно обращать внимания — добровольность и безопасность процесса. Сексуальные патологии существовали всегда и всегда будут. Но и определение патологий менялось, точно так же как и меняется понятие «нормы». Впрочем, если тебе это некомфортно, лучше оставить это.

23.27 [Вы]

Я просто… хочу понять.

23.28 [Извращенец] Знаешь моральную проблему «знание-понимание»? Можно ли писать о том, чего не испытывал? Можно ли понять то, чего не испытывал? Поймешь ли ты страх от бомбежки, если ты никогда под ней не был и никогда его не испытывал? Если хочешь теории — я могу скинуть тебе материалы. Проблема в том, достаточно ли тебе будет это будет для условного «понимания» Но если ты не готов к этому, то не стоит. Сумрак — совершенно не то место, откуда стоит начинать свой путь.

23.30 [Вы]

Я подумаю…

23.31 [Извращенец] Конечно. Теперь, если ты разрешишь продолжить диалог… Как спалось?

23.32 [Вы]

Плозт

Плохо*

Сейчас снова пойду.

23.33 [Извращенец] Это из-за болезни? Лекарства помогают?

23.34 [Вы]

Не знаю

На оба вопроса

Дежурный сказал, что не знает, что со мной, может лишь предполагать. Выписал что-то общее

23.35 [Извращенец] пиздец почему тебя не отправили на обследование?

23.36 [Вы]

Потому что я не москвич, и чтобы пройти обследование, надо прикрепляться

потом как нибудь это сделаю

23.37 [Извращенец] капец сходи и прикрепись, как только позволит состояние откуда ты, если не секрет?

23.40 [Вы]

я не хочу об этом говорить.

23.40 [Извращенец] Хорошо, без проблем и спасибо

23.41 [Вы]

За что?

23.41 [Извращенец] За то, что сказал. Я из Украины. Из Киева

23.42 [Вы]

Да… Артур говорил что-то такое…

23.43 [Извращенец] представляю что он мог сказать ахха

23.43 [Вы]

А Киссель…?

23.44 [Извращенец] Саша — мой брат-близнец. Просто взял фамилию матери, чтобы нас не путали. А то представляешь — близнецы, и оба — Александры Георгиевичи Шереметьевы. Люди вокруг с ума сходили.

23.45 [Вы]

Ты «Игоря Потова» смотрел?

23.45 [Извращенец] Что? нет

23.46 [Вы]

Это переозвучка гарри поттера

И там всех Уизли назвали Евгениями

прямо вообще всех

— Евгений, ты следующий!

— Не я Евгений! Он — Евгений!

— Евгения Евгеньевна, и вы ещё смеете называть себя нашей матерью!

— Ох, Евгений, извини! Давай, Евгений!

— Шучу. Я — Евгений

Вот ваши родители так же?

23.48 [Извращенец] аахахах да, клянусь, так и было наша мама тоже была Саша, чтоб ты понимал.

23.48 [Вы]

Проклятое имя

23.48 [Извращенец] эй!!!

23.49 [Вы]

Впрочем… спасибо за ответы. Я подумаю над тем, что ты сказал…

Я слишком устал чтобы думать сейчас

23.50 [Извращенец] Конечно Я рад, что ты спросил Спокойной ночи, Антон

23.52 [Вы]

…

Спокойной ночи, Саша

      Антон спит хорошо. В том плане, что ему не снятся ни сны, ни кошмары.       Он просто плавает где-то в спасительной тьме небытия — такой теплой и уютной, что выныривать не хочется совсем.       Один раз он просыпается, когда Костя толкает его в плечо и спрашивает, не нужно ли ему на пары. Антон мотает головой и дальше ложится спать.       Сон, говорят, это маленькая смерть.       И Антон совершенно не хочет просыпаться.       — Антон… — говорит кто-то чрезвычайно тихо.       Городецкий вопросительно мычит, вытягиваясь под одеялом.       — Ты как себя чувствуешь? Уже час дня.       — А? — Антон щурится на слишком яркого из-за солнечного света Костю. Тот сидит рядом, так, что Городецкий может чувствовать локтем чужое бедро.       — Хуй на, дорогой! — возмущенно провозглашает Саушкин. А потом взволнованно сводит брови: — Ты как? Спишь тринадцать часов. Мне позвать Свету?       Городецкий стонет, переворачивается на живот, подминая под голову подушку.       — Я в порядке, — сонно, в подушку отвечает он.       — Давай, вставай. Тебе там на телефон староста звонила. Ну, я трубку брать не стал, мало ли у тебя какое-то другое оправдание, почему тебя на парах нет.       Городецкий тяжело вздыхает, разлепляет глаза.       Тянется тяжело к телефону.       — Спасибо, — бурчит он.       Костя хихикает.       — Да пожалуйста. Я пошел, если что. Давай, раздупляйся, спящая красавица. Если что — Свете звони.       Антон садится в кровати, потому что если будет лежать — точно заснет снова. Открывает уведомления. Пытается разобраться, что там написано.       Он заходит по пропущенному звонку в чат, записывает Тигренку голосовое о том, что он в общаге и только проснулся. Впрочем, наверное, по его сонному голосу и совершенно медленному тембру голоса с проглатыванием букв, это ясно.       Он читает чат группы, чат мероприятия, отвечает одному одногруппнику голосовым «вечером домашку кину, с тебя — сигареты», отвечает другому — «спасибо за информацию, я попозже посмотрю».       А после он откидывает одеяло, немного дергается из-за неожиданного холода, и встает.       Когда он стоит с сигаретой в зубах и чаем в руке, на телефон приходит сообщение: 13.12 [Извращенец] У кого-то явно доброе утро, не так ли?)       Антон хмурится, не понимая, о чем он. А когда открывает диалог — выпускает сигарету изо рта, да так резко, что та летит прямой траекторией в чай. Городецкий пытается как-то спасти и себя, и положение, и чай, и сигарету, да только вот по итогу все равно проебывает окурок в кружке, а сам оказывается с ног до головы облит горячей водой. Спасибо, что не кипятком.       В диалоге выше — статьи и материалы, которые Лайк утром скинул, а ниже — его — Антона — голосовое.       Ебаный рот, как можно было перепутать Лайка с одногруппником! Стыд заливает щеки, и Антон буквально готов выкинуть телефон с этой перепиской в окно.       А вода все капает на пол с его футболки.       Городецкий ставит кружку на подоконник, вытирает руки о собственную футболку — все равно уже мокрая, черт возьми.       Пишет ответ. Почему-то дрожащими руками. Он врёт самому себе, что это из-за чая и странного пробуждения.

13.15 [Вы]

блять, это не тебе было

забудь

… я из-за тебя окурок в чае утопил

13.15 [Извращенец] ПААХПХХП ЧЕ

13.16 [Вы]

Я испугался твоего сообщения, дернулся и утопил его

13.17 [Извращенец] Я даже не знаю, смеяться мне или плакать надо уточнить у Саши, не является ли это с моей стороны уголовно наказуемым деянием ахахха

13.18 [Вы]

не смей

13.18 [Изващенец] ??? Я шучу, если что И мне наверное стоило сказать это раньше, но я ни за что не расскажу о том, как мы познакомились буквально никому. Саше — тоже.

13.20 [Вы]

Ага… хорошо

что ты вообще прислал?

13.21 [Извращенец] Если бы я знал, что это заставит тебя записать мне голосовое — скинул бы раньше))       И тут от Лайка приходит голосовое. На пятнадцать секунд.       Антон смотрит на это сообщение так, будто оно начнет кусаться… 13.22 [Извращенец] «Это материалы, про которые я говорил. Пока просто общие статьи, не думаю, что тебе надо что-то более углубленное. Просто чтобы у тебя были, если что. Хочешь — посмотри, не хочешь — удаляй спокойно.»       Голос его — спокойный, ленивый. На последней фразе даже с какой-то хитринкой. У Антона, почему-то пересыхает в горле. 13.25 [Извращенец] Ты живой там, самурай?       Антон беспомощно моргает.

13.26 [Вы]

Да дела просто

Надо было приготовить новый чай (и переодеться… — добавляет про себя Антон)

если будет время я посмотрю

возможно.

13.27 [Извращенец] да как скажешь ну что, мне можно продолжать писать тебе? ;]

13.28 [Вы]

Попытайся. Но ещё раз ты пошлешь такой смайлик и я тебя заблокирую

13.29 [Извращенец] Ах. Вы раните меня в самое сердце, сэр! Я шучу. Скажи мне, если я не должен так шутить.

13.30 [Вы]

;]

13.30 [Извращенец] ЭЙ ну и ЧТО это должно значить!!! /стикер/       Антон не отвечает, только хмыкает, чувствуя, как губы сами растягиваются в усмешке. В следующую же секунду после этого понимания она пропадает — это кажется неправильным.       Саша не должен был его смешить. Не должен был быть таким… таким.       И Антон совершенно не должен был на это реагировать. Не после всего.       Он резко откладывает телефон, чувствуя, как колотится его сердце. И выкидывает все мысли из головы. Его не должен интересовать Лайк вообще — он просто ошибка.       Сейчас — душ, новый чай и сигарета, а потом — домашка. Завтра четыре пары. А на выходных надо бы начать писать статью… да и тему курсовой выбрать. Раньше начнет — раньше закончит.       В общем, думать о Лайке совершенно некогда. Ровно так же, как и о его материалах.       Именно это Антон пытается себе доказать, когда из последних сил отдергивает руки от открытия этих смертельных файлов. Почему-то они кажутся именно смертельными.       Для его процессора, для его материнской платы, что поддерживает его в пусть и лагучем, но состоянии.       Он выдерживает два дня — два совершенно сумасшедших дня, за время которых его состояние совершенно не улучшается. Дня дня, которые сменялись ночами — тихими, тревожно-сонными, под тенью которых Антон стыдливо, прячась от всякого света все-таки предавался греху.       Если бы было бы Таинство Греха — это было именно это.       Ярость, гнев, красная пелена перед глазами — первое, что чувствует Антон.       Потому что в статьях говорят про доверие. В статьях говорят о безопасности. Добровольности. «взаимном согласии», «эмоциональном комфорте, «праве на стоп». Каждое слово — обжигает, как могла бы обжечь плеть кожу. Или воск. Или воск на располосованную спину.       «Можно ли понять то, чего не испытывал?» — спрашивал Лайк несколько дней назад, и Антону хочется скрипеть зубами.       Возможно, он понимает, что Лайк имел ввиду. Совсем немного. Чуть-чуть. В любом случае это не отменяет того факта, что это не работает.       В России, в Москве нет права на стоп. У кого оно вообще есть? Утопическая идея, никак не связанная с реальностью — и он никак не может соотнести это с тем, что это так чертовски походит на Бога.       Он фыркает, а потом утыкается лицом в холодную подушку, чтобы унять жар лица.       Сомнения царапают ему ребра изнутри, но он убегает от всего, заворачиваясь в одеяло…

«Верните мне меня

Я больше не играю

Верните мне меня

Зачем я вам такая?

Верните мне меня

Хотя бы по частицам

Пока не до конца

Меня склевали птицы»

      Он сидит за компьютером в библиотеке ВУЗа. Перед глазами расплывается текст введения для статьи. «… и, как следствие, являются важным аспектом в условиях развивающегося гражданского делооборота. Более того, в наши дни право непрерывно развивается, и вот именно поэтому из окна гостиничного номера своего я телевизор выкинул на авто авторитета местного ну и что я рок звезда идите на»       А дальше не пишется.       Хотя с этим стоит закончить как можно скорее — Киссель не назвал дедлайн, но почему-то Антон уверен, что чем раньше он скинет, тем лучше будет…       Антон сверлит взглядом монитор, тот сверлит ему глаза светом в ответ, и эти переглядки завершает требовательной вибрацией телефон. Антон со вздохом тянет руки к нему, смирившись с тем, что больше ничего за сегодня не напишет. 16.23 [Извращенец] Привет Я пришел жаловаться Ты моя уточка эмоциональной поддержки Итак, Артур — гребаный мудак       Городецкий сначала просто думает, что Лайк ошибся номером. Ну то есть… серьезно? Чего это вдруг он будет писать Антону? Или это из-за Артура? Он смотрит на странные сообщения, и в итоге просто выдает максимально лаконичное:

16.25 [Вы]

???

      Ответ не заставляет себя долго ждать. 16.26 [Извращенец] Короче Я же познакомился с Артуром давно, да и вообще далеко не в Сумраке Соответственно мы общались более-менее одной компанией Да и сейчас в общем-то но не суть короче этот сучонок написал мне, попросил помочь с какой-то там проблемой блять правовой что-то у него там типа с квартирой Ну я как бы юрист, как Саша который кисель Да, у нас даже профессия одинаковая, не издевайся Ну и я отправил ребяток, которые со мной работают, с этим разбираться Они у меня по вещному праву магистры блять звонят мне и говорят а там не вещное право там блять уголовное))) сейчас аккуратно возможно триггер УК 241 п1 и ВОЗМОЖНО НАХУЙ П2 241 это организация занятия проституцией а я блять ни в ус ногой Ну я и говорю иди-ка ты нахуй друг, у Гесера же должны быть юристы на эти ситуации ну короче я хуй знает, в чем там прикол, клянусь, выплывут но сука попросить у меня людей чтобы разобраться с КВАРТИРОЙ и скидывать на них нахуй УГОЛОВКУ я в ахуе /стикер/ /стикер/ все, спасибо, я курить       Антон моргает. От напора, от общего стиля сообщений. Ему кажется, что над ним издеваются, а с другой стороны некоторые сообщения звучат достаточно серьезно — Антон ощущает ярость Лайка даже через телефон…       Он выдыхает, пытаясь как-то переварить все, что написал Лайк. Ему даже не жаль Артура и того Гесера — и за это, возможно, немного стыдно. А в юридическом смысле Антон вообще ничего не понимает, но, наверное, если Саша так расстроен, то есть из-за чего?       Он выходит из библиотеки, пишет, спускаясь вниз по ступеням:

16.31 [Вы]

Сумрак закроют?

И… это, конечно, пиздец.

Мне жаль?

Я не умею поддерживать, честно.

Что ты планируешь делать?

16.33 [Извращенец] Я мальчиков отозвал, чтоб не брались. Я Артура сразу предупреждал — если вдруг что я за это браться не буду Пусть он со своим Гесером сам разбирается и ебется сколько ему надо Меня это не заботит, я их покрывать не буду Ты кстати какие сигареты куришь?

16.35 [Вы]

Это к чему вообще?

Лаки (не тебя) страйк обычный.

Надеюсь, их закроют.

16.36 [Извращенец] Интересно я рад, что ты запомнил мою шутку)) Яблочный пробовал?       Антон фыркает.

16.37 [Вы]

хуйня.

16.37 [Извращенец] ЭЙ хороший вкус!

16.38 [Вы]

Я ведь с самого начала знал, что ты извращенец, чему я вообще удивляюсь…

16.39 [Извращенец] Я не извращенец Просто мои границы дозволенного находятся за твоими)) Начнем принятие чужих вкусов с яблочного вкуса сигарет!

16.40 [Вы]

О боже, нет, мы не будем спорить о вкусах сигарет

16.40 [Извращенец] можешь называть меня как угодно, не обязательно так)) почему?

16.40 [Вы]

О, я просто проигнорирую это.

Я слишком устал, чтобы спорить с тобой.

16.41 [Извращенец] От чего же?)) Только половина дня. Да ещё и выходной. Или у вас пары по субботам?

16.41 [Вы]

Нет, я приехал поработать над статьей.

Не знаю, я проснулся уже уставшим

16.42 [Извращенец] Это странно. Может из-за болезни? Но ты уже неделю на таблетках же? Или пропускаешь?

16.42 [Вы]

нет, не пропускаю. У меня в подругах есть врач. Она мне не дает пропускать.

И как вообще мы перешли ко мне?

16.43 [Извращенец] Тебе всегда так некомфортно, когда речь заходит о тебе или только я такой особенный? Можешь не отвечать, это риторический вопрос А вообще, возможно, это меня отвлекает и я чувствую себя чуть-чуть лучше Что все равно не отменяет проблемы того, что ты себя не очень хорошо чувствуешь

16.44 [Вы]

Блять, если окажется что я потратил эти деньги впустую — на лекарства, которые мне не помогают, я не знаю, выкину их в окно

Нет, не выкину, они слишком дорогие

Тогда себя выкину

16.45 [Извращенец] Воу-воу, спокойней, ковбой Не стоит ничего выкидывать в окно — ни себя, ни лекарства, вы слишком ценны для этого мира, чтобы избавляться от вас таким негуманным способом С лекарствами — ничего страшного, бывает. Никогда не знаешь, когда заболеешь снова, пригодятся. Чем ты вообще болеешь? Самолечение это, конечно, плохо, и без назначения врача ничего пить нельзя, но кого это вообще когда-нибудь волновало?

16.50 [Вы]

Я не знаю? Похоже на простуду, но если бы это была она, наверное, лекарства бы помогли? Хотя бы одно из десятка штук?

Пиздец бесит

16.52 [Извращенец] Мне казалось, при простуде столько не выписывают, нет?

16.53 [Вы]

Врач сам не знал, чтобы мне такого прописать. Не знаю

Вот нахуя мне магний пить?

16.54 [Извращенец] Магний? Слушай, может это у тебя от стресса?

16.56 [Вы]

Что от стресса? Температура?

Да конечно

16.56 [Извращенец] Конечно, что тут такого? Биологическое обоснование этого я тебе не расскажу, боюсь напутать, но бывает, что организм реагирует на стресс подобным образом Температура, больное горло, головная боль, усталость, бессонница или наоборот избыточный сон Это практически такая же реакция как краснеть или блевать от стресса, только менее распространенная, потому что появляется при хроническом стрессе       Антон сглатывает. Это так похоже на то, что происходит… но Лайк же не врач, верно? Он может быть и неправ? Да и вообще, что это такое — температура от стресса? Антон никогда об этом не слышал.       А с другой стороны — в памяти само всплывает, как мать ругается на него, что тот опять болеет. А Антон сам не знает, почему его скрутило ротавирусным посреди лета. Ещё так не вовремя — когда у матери похмелье, а отец разбил телевизор прошлой ночью топором.       От эфемерного звука белого шума Городецкого отвлекает пришедшее сообщение. 16.57 [Извращенец] Это может быть это, а может и правда болезнь, просто врач дерьмовый попался.       Антон не знает, что ему на это отвечать.       И вообще не знает, как к этому пришел диалог.       Снег, летящий на экран, будто пытается скрыть от него всю суть диалога.

17.01 [Вы]

Разберусь, спасибо.

Так, ты писал вроде жаловаться?

Ещё будет?

17.03 [Извращенец] Да вроде все Меня просто в моменте взбесило люто Или ты ещё хочешь ещё моих страданий?

17.05 [Вы]

Боже упаси

Просто скучно. А смотреть за твоими эксцентричными воплями даже уморительно в какой-то мере.

Это шутка…

17.06 [Извращенец] Не волнуйся, я знаю, что ты слишком котенок, чтобы наслаждаться моим горем))

17.06 [Вы]

Окак. ясно.

Иди в жопу, я отменяю свои слова про шутку.

17.07 [Извращенец] Хахаха Да неужели прямо-таки скучно?

17.08 [Вы]

Я пытался написать статью. Не идет как-то. Приеду в общагу — буду домашку делать.

17.09 [Извращенец] Ахха студентик Шняга шняжная — жизнь общажная, как говорится Не то что я — целый день дома пишу одно ходатайство ахахах

17.10 [Вы]

Мне стремно.

Ты, насколько я понимаю, уже вуз окончил. Зачем тебе общаться с каким-то первокурсником?

17.11 [Извращенец] А ты первокурсник??? Ну дела 18 лет получается тебе, колючка? К тому же а почему бы мне этого не делать? Мне, если честно, на возраст плевать — я что сейчас, что в 18 относительно придурком был. Хотелось бы верить, что я ещё не настолько старый, чтобы ко мне на «Вы» и по имени отчеству Про возраст мне плевать, когда он идет от 18 если что Оговорка на всякий случай Юридическое образование хорошо помогает в общении

17.13 [Вы]

Мне 19, иди в жопу

Через пару месяцев 20 будет

У вас семья юристов, что ли?

17.14 [Извращенец] Да, есть такое Только у нас немного разное с Сашей Я в адвокатуру пошел, он в преподавание.

17.15 [Вы]

Так ты адвокат?

17.17 [Извращенец] О, не произнести это как оскорбление

17.18. [Вы]

Это текст?

17.19 [Извращенец] Не имеет значения. От тебя это звучит как оскорбление!

17.20 [Вы]

???????

Ты надо мной издеваешься.

17.21 [Извращенец] Ладно-ладно, я шучу) Я вот на Сашу смотрю, думаю, может тоже в преподавание пойти, а?

17.22 [Вы]

Не надо.

Я не выдержу ещё и тебя в преподавательском составе.

17.23 [Извращенец] А что, Киссель у тебя ведёт что-то?

17.24 [Вы]

Будет вести право. К сожалению.

А, кстати, ты не знаешь, он цифровое право ведет?

Не хочу цифровое право…

17.24 [Извращенец] Да какое там цифровое право. Он его не жалует, он больше по классическому тгп в любых ипостасях Он скорее теоретик права, чем активный практик, он не углублен в какие-либо отрасли Так что если его заставят — вам пиздец ахаха Он будет злющий

17.25 [Вы]

Господи, помилуй

17.26 [Извращенец] Оставь надежду всяк сюда входящий ахахаах

17.27 [Вы]

Данте Алигьери, серьезно?

17.27 [Извращенец] Не нравится? Колючка??

17.36 [Вы]

Колючка??

Извини, в автобус садился.

Нет, я просто в шоке, что юристы знают что-то кроме Конституции.

Или преступление и наказания ахахха

17.38 [Извращенец] Мне было очень скучно на парах по истории государства и права зарубежных стран аххаха Ты читал?

17.38 [Вы]

Ага, не очень зашло

Мне Кафка нравится

17.39 [Извращенец] Серьезно?       Антон не замечает, как доезжает до общаги — его мысли полностью сосредоточены на диалоге, в котором они запоем обсуждают концовку «Превращения». И если Антон стоит на своем, доказывая, что концовка — смерть Грегора — акт последнего, Божественного смирения, путь принятия наказания без вины, акт самопожертвования и абсолютного бескорыстия человеческого существа, когда смерть приятней телу, чем страдания близких, насколько бы они не были нечестивы.       Лайк был противоположного мнения, доказывая, что трагедия одного — всего лишь эпизод для других, не меняющий их сущности, а жертвенность бессмысленна в своей сути.       Они перескочили с Кафки на Стругацких — проблема невмешательства в «Трудно быть Богом», наверное, была в той же мере интересна, что и проблема жертвенности. А с них — на Маккиавели и Камю. Последнего Антон не читал, но признаться в этом не мог — так что свое отсутствие, потраченное на чтение краткого содержания, он объяснил тем, что курил и делал себе чай. Это он тоже делал, но при этом в режиме многозадачности: чтение статьи на дзене не мешало ни первому, ни второму.       Вечер пролетел незаметно, за ним — ещё несколько дней, и все мысли о неправильности Антон гнал от себя, забываясь в этом диалоге. Спасибо Богу за милость — Лайк будто сам и не работал, постоянно что-то да написывая Городецкому.       Откуда у адвоката было столько времени, только одному Богу и было известно — поэтому Антон предпочитал не спрашивать. Неисповедимы пути Его — оставалось лишь надеяться, что путь этот не тернист, потому что Антон уже безумно устал от таких путей, в конце которых никогда не бывало звезд.       Глупо было надеяться, что на легком пути Его будут звезды, поэтому Антон их не ждал. А от этого, почему-то, жить стало чуть-чуть легче.       Надежда — это больно. Без неё Антону было легче, будто и нет на его плечах ничего, что тянуло бы его к земле.       Лайк был подобен то ли змее, то ли кошке — Антон пока не разобрал. Куда бы Городецкий не пошел — он ощущал тяжесть собственного телефона с сообщениями Саши, будто тот был константой в математической системе Антона, будто тот был представителем кошачьих или пресмыкающихся — которые подходят и подползают тихо, а потом остаются, будто все так, как и надо, будто подвергать его сомнению было грехом.       Оставалось лишь понять — это Баюн или Змий, это уют шерсти или яд клыков.       И тому, и другому Антон был готов покориться так же, как и судьбе, как Божественному. Как бы он ни боролся — смирение всегда оказывалось лучшим путем. В конце концов, вера всегда будет выше, чем тертых овец всезнание.       Смирение — примирение — с собой же — лучший способ достижения Розы Эмпирея, Нирваны и звезд. И кто сказал, что это простая задача для человеческого существа?       Но Антон пытается.       А это — главное. По крайней мере, он хочет в это верить.

***Интерлюдия 5***

**«Иди за Иисусом прямо сейчас»**

      Антон лежит на кровати в общежитии вечером. Черновик статьи написан — со всеми тезисами и ссылками, набросками введения, с насущными вопросами, которые можно было бы поднять в статье с кратким обоснованием — в конце статьи, на отдельной страничке.       Сообщение на почту Кисселя отправлено, но Лайк об этом не знает — они вообще редко говорят о преподавателе. Наверное, думает Антон, глядя в треснутый, как небо, потолок, Саша не хочет его смущать. А Городецкий не хочет смущаться, так что его все устраивает.       Городецкому кажется, что тьма ползет из щелей на потолке. Он пытается убедить себя, что это все из-за того, что зашло солнце и становится все темнее, но не глазам познавать физические явления — они видят только грех, капающий с потолка Антону на лицо. А у Антона нет сил даже двинуться.       Он дышит через раз, пытаясь сдержать то ли себя, то ли что-то внутри себя, чувствуя, как сердце колотится в груди. Лежащий рядом горячий телефон совершенно не греет. Наоборот, кажется обжигающим, когда раздается противной, тошнотворной трелью звонок.       Он берет трубку, не смотря на экран, просто чтобы подвигаться, просто чтобы доказать самому себе, что он ещё способен на такую мелочь, как движение мышечных волокон и костей, что смерть не пришила его силуэт к кровати белыми нитками, или не разрезала — это уже если Мойр вспоминать…       Из трубки раздается хриплый, родной, отвратительно-восхитительный голос.       — Чего трубки не берешь? — кидает мать, как обвинение, как приговор.       — Учусь, — отвечает Антон, прикрывая глаза.       — И как? — издевка, насмешка, насквозь пропитанная спиртом и запахом рвоты. Блудный сын практически чувствует этот аромат, думая о том, что не встретит прощения там.       — Успешно, мам. Зимнюю на отлично закрыл, в конференциях участвую, публикуюсь, — Антон открывает глаза, но поворачивает голову в сторону окна, чтобы не видеть потолок. Смотрит на Московское небо, где никогда не видно звезд. — Сейчас ещё на одну конференцию заявку подал, — говорит он, зная, что это слова в пустоту.       Зная, что матери неинтересно. Зная, что ей никогда не было интересно.       Но ему не сложно произнести эти слова, даже зная, что они не дойдут до адресата. Лучше сказать, чем промолчать, особенно, если сделать это совсем не тяжело. Хотя бы ради себя.       — Возвращаться не намерен? — сухо спрашивает она, словно знает ответ наперёд.       — Нет, — отвечает он, зная, что ей это известно.       Он просто не сможет уехать из Москвы. Не потому что она держит, а он и не хочет возвращаться, а потому что Антон до безумия не любит поездки и вокзалы.       Всегда наводит мысли о том, как он уезжал.       Как прятал у друга зарплату от вечно пьющих родителей, лишь бы не нашли и не пропили.       Ну, как друга… достаточно надежного и смышленого парня, на которого можно было положиться. Его отец — дядя Игорь — работал на какой-то хорошей работе, это Городецкий знал, потому что отец плевался желчью в его сторону, когда узнал, с кем в одном классе маленький Антон.       Когда Городецкий обрисовал малознакомому однокласснику-отличнику проблему, тот согласился помочь, даже не требуя ничего взамен. Точнее, ставя лишь одно условие: не будить его по поводу денег посреди ночи. После этого Антон стал звать его другом. Потому что говорить, что его деньги лежат у «знакомого» было… странно.       В любом случае, было лучше так, чем дома. Он однажды совершил такую ошибку, а потом наблюдал, как наряд увозит родителей, набухавшихся на его деньги. С тех пор он терпел разного рода оскорбления.       Он думает, что если бы остался учиться в Саратове, то старая песня продолжилась бы: что он неблагодарная тварь и нахлебник, который не несет в семью ничего. Ничего, кроме проблем.       Наверное, потому что Антон сам проблема.       Городецкий кусал губы до крови, лишь бы не сказануть про то, что отец приносит в дом лишь паленую водку и заплесневевший хлеб.       Провожать его на вокзал пришел только этот друг-знакомый, который все это время выполнял функцию банка. Он обнял Городецкого, отдал ему то, что оставалось у него доселе, пожелал удачи и ушел. Пересчитывая деньги на второй боковой полке в плацкарте, Городецкий пришел к выводу, что там не то, что недоставало денег — там их было несколько больше, чем Антон заработал.       Городецкий тогда глубоко вздохнул, пытаясь прогнать странную, щемящую боль в груди. У него даже не было нормального телефона, чтобы написать и поблагодарить. А даже если бы и был… Городецкий не знал его номера.       Они молчат. Наверное, мама не знает, что ей говорить, даже если слов много, а Антону комфортно даже молчать с ней.       — Как папа? — спрашивает он, лишь для того, чтобы продолжить свою маленькую агонию. Амбивалентность человека — совершенно удивительная черта, отличающая их от остальных животных.       Антон думает, что Бог наделил их духом, черт — телом, а звезды — амбивалентностью, внутренней сингулярностью, способной построить до ужаса красивую вселенную внутри самой себя, открыть кротовую нору в чужие и разорвать себя на куски. А Антон наделил себя сигаретами и ещё чем-то, что он не может определить.       Смирение и безразличие к себе удивительно схожи внутри него.       — Наконец-то стал интересоваться делами семьи? Не волнуйся, он вспоминает о тебе не чаще, чем ты — о нас, — говорит она ядовито, так, что это льется по Антоновым венам, обжигая изнутри.       Он хочет сказать, что думает о них каждый день. Выжигает себя разум этими мыслями, потому что они непроизвольные. Что он не может от них убежать. Но он не говорит.       — Я рад, что вам лучше без меня, — говорит он, чувствуя, как горло жжет этими словами, этой правдой. Страдание очищает, — говорила ему мать.       Мама молчит. Не отрицает. Антон чувствует, как ломаются ребра внутри него. Что страшнее — предательство через слова или предательство через тишину?       Предательство себя или предательство других? Предательство себя через предательство других? Он не знает. Каждый раз больно, как в первый.       — Я ставлю за тебя свечки, — выплевывает мать в трубку. — Чтобы Господь не покинул моего непутевого сына.       Антон сглатывает. Без этого он, почему-то не может вымолвить не слова.       — Спасибо, мама, — шепчет он, прикрывая глаза.       Принимать злобу за заботу — собачий удел. Впрочем, судя по словам отца, Антон явно был Шариковым. Только неправильным. У того было сердце человека, а у него — наоборот. Собачье. Как есть собачье.       — Ты-то в церковь ходишь?       — Конечно, — врет Антон.       Мать молчит.       — Дядя Игорь умер недавно. Царствие небесное. Spiritus Sanctus.       — Спаси, Господи, грешную душу его, — шепчет он через горечь боли, зная, что дядя Игорь был атеистом.       Мама еле слышно вздыхает. Выходит как-то зло, задушено. Он думает, она скажет что-то злое. Обвинит в том, что тот не приедет на похороны. Ей не надо спрашивать об этом, чтобы знать. В конце концов, она всегда была права в его грехах.       Но она говорит то, что Антон совершенно не ожидает от неё услышать.       — Молись, Антон.       Городецкий хочет думать, что это её способ заботы о нем. Кривой, проспиртованный, но способ. Не хочет думать о другом. Другое грудь не греет и не сдавливает.       Он шмыгает носом.       — Молюсь, — шепчет он в гудки телефона.       Он закрывает глаза, слушая этот неумолчный метроном.

***Конец интерлюдии 5***

«Re: Черновик статьи для правовой конференции, 1 курс От: Александр Киссель, 14 февраля, 03:21 Кому: Вам Здравствуйте, Антон. Хорошо, принято. Все варианты хороши, кроме последнего, с углублением в практику зарубежных стран. Пишите. И следите за своим здоровьем. С уважением, Александр Георгиевич Киссель»       Антон смотрит на сообщение, сонно моргая. Ага. Ага.       Отлично, значит, он все-таки выступит. Это хорошо. А то, что надо будет для этого статью писать — плохо.       Городецкий потирает глаза, вставая. Впрочем, Киссель не указал, в какую сферу ему уходить. Значит, можно выбрать то, что интересует больше… Или то, по чему будет больше материалов в интернете…       А про строчку в конце он думать вообще не хочет. Зачем ему делать эту глупость, правильно?       Пока Антон собирается на пары, думая, как бы распределить все его дела и домашки, вместе с написанием статьи, на телефон приходит сообщение: 10.12 [Извращенец] Доброе утро! Я сегодня в ваш вуз собираюсь, Кисе надо что-то там отдать, что он забыл взять. Решил предупредить на всякий случай.       Антон делает затяжку. Почему-то в груди поднимается стыд за свою предыдущую реакцию. А может, ему просто не нравится, что для кого-то это имеет значение. Потому что он не привык иметь для кого-то значение, не привык, что кто-то будет принимать во внимание то, что он чувствует, не привык, что кто-то будет смотреть в него и видеть.       Это чувство неприятно елозит в груди, хочется от него как-то отделаться. Перевести в шутку, удавить в зародыше.       Он пишет:

10.14 [Вы]

Ладно? Не стоило, все в порядке.

Вы с Кисселем вместе что ли живете?

      Вопрос он добавляет просто чтобы перевести диалог. Даже если это будет означать, что придется говорить о преподавателе. 10.14 [Извращенец] Все равно предупредил :) Живет отдельно, иногда приезжаем друг к другу, скучно одним жить. Вчера тире сегодня он был у меня, до четырех утра, почту разгребал аххаха А я фильмы смотрел Ты сегодня в вуз?

10.15 [Вы]

Да, мне к третьей паре.

И после этого ты хочешь пойти в преподавание?

10.15 [Извращенец] Меня это не пугает, я сова хапхахп

10.15 [Вы]

А как же вставать к первой паре?

К своей же.

И пропускать никак нельзя.

И спать на ней тоже нельзя — тебе придется вести лекцию или семинар…

10.16 [Извращенец] ох бля а вот об этом я вообще не думал какой ужас ладно обойдемся без терроризирования студентов………… вас спасла моя любовь ко сну, сосунки

10.17 [Вы]

Я поставил за это свечку на каком-то сайте

10.17 [Извращенец] Из вашей группы в рай не попадет никто

10.17 [Вы]

А?

10.17 [Извращенец] НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧТО НЕ ЗНАЕШЬ ЭТОГО МЕМА.

10.17 [Вы]

Хорошо, не говорю.

Молчу.

10.18 [Извращенец] /изображение/       Смешок непроизвольно вырывается у него изо рта, когда он видит этот мем, и незамедлительно пишет: «Ты?».       Диалог затягивается на какие-то другие темы, и вот — Антон уже едет на пару, включая случайное воспроизведение. Яндекс музыка смеется над ним, выдавая «Целуй ниже» ДМЦ.       Антон не смахивает на следующую песню.       Пишет:

11.21 [Вы]

Я через пять минут буду около университета.

      Он не знает, почему это пишет. То ли привык делиться ничего не значащими мелочами, либо… он хмурится, не в силах найти этому ни одного оправдания.       Не может же он хотеть встретить Лайка? Хотя…       Мысли уносят его в какую-то странную плоскость. Он думает о том, что на ничего не значащую встречу у него будет всего несколько минут. У него всегда есть оправдание в виде начинающейся пары. Ну, это вообще если Лайк сейчас где-то рядом. Если же тот решил заехать в вуз после пар, то это даже легче. Не надо ни над чем думать. Встреча не произойдет сама собой. 11.24 [Извращенец] Ой Я только что вышел от Саши Я могу подождать у него начала пар?       Антон идет по улице, укрывая нос в аляповатый шарф, который у него ещё со школы. Моргает удивленно. Пишет также удивленно:

11.24 [Вы]

Зачем?

11.24 [Извращенец] Если ты не хочешь меня видеть.       Антон аж останавливается. Выдыхает пораженно воздух из легких.       Это было… странно? В смысле… что за странная забота? Антон был уверен, что взрослым она не присуща. Года и опыт, считал он, постепенно убивают её — чем больше ты видишь, тем меньше считаешь, что мир заслуживает твоей заботы. Наверное, если так считают все вокруг себя, неудивительно, что её по итогу так мало, и молодое поколение всегда будет становится таким же, повторять путь старшего.       Это было ясно, как дважды — два. И Городецкий не пытался это изменить — что он может? Поэтому принял это как должное…       А Лайк, видимо, никогда не принимал никаких авторитетов, кроме своих.

11.25 [Вы]

А смысл? Все в порядке

      Пишет он и даже не врет. Наверное.       Он может найти в себе страх к тому, что было в Сумраке. К Лайку, который так доверчиво позволял ему ограничивать себя. К Лайку, который полз…       Но он не может найти в себе страха к Лайку, который рассказал ему про личность Камю, когда Антон все-таки признался, что не читал его. К Лайку, который, оказывается, тоже любит рок. Наив и Агату Кристи. К Лайку, который присылал ему тупые мемы.       И если честно, не особо-то и хочет его находить. Все-таки, в стенах университета, он скорее будет вторым Лайком, чем первым, не так ли?       А о том, что и первый, и второй — это все ещё Лайк, он предпочитал не думать. У него иногда это очень хорошо получается. 11.26 [Извращенец] Если так, хочешь, я куплю тебе кофе?

11.27 [Вы]

Если его успеют приготовить до того, как начнется пара.

11.27 [Извращенец] Это «да»? Мне нужно подтверждение, иначе я никуда не выйду!       Антон почему-то глупо усмехается. Думает, что мог бы написать в ответ тоже что-то смешное, что-то вроде «тебе что, приказ нужен?», но отдергивает себя. Это… слишком. Слишком лично, слишком интимно, слишком свежо в его памяти. Это покрыто стыдливой коркой, которую сдирать не хочется. Вдруг снова кровоточить начнет.

11.28 [Вы]

Давай быстрее. Я подхожу к правде, знаешь, где это?

11.28 [Извращенец] Бегу       Антон думает, что не успеет к паре. Впрочем, у него Хена, на которого все приходят, как захотят. Если он опоздает на пару минут, тем более из-за кофе — будет не страшно.       Он думает, является ли предательством принимать подачку в виде кофе.       Ответить себе на этот вопрос он не успевает — из-за дома выруливает патлатая макушка. С распущенными волосами, с, блять, желтыми круглыми очками на носу. Как только эта катастрофа подходит к Антону, то тут же берет его в оборот так, что тот даже глазом не успевает моргнуть.       — Привет! Пошли быстрее, тоже жуть как хочу кофе, этот придурок, который зовется моим братом, поил меня зеленым чаем в моем же доме! Господи, однажды я проснусь, а квартира будет переписана на него, я тебе клянусь!       Городецкий еле успевает за ним, хлопая глазами.       Это странно, это ново. Это Лайк из переписки. И Антону нужна секунда, чтобы это осознать.       — Ты быстро, — выдыхает он, вскакивая в кофейню за Сашей.       — Ну, я же парень не статичный, — пожимает плечами он, оборачиваясь к Антону. Теперь, в свете дня, без застилающей глаза паники, Антон может его рассмотреть. Глаза, например, у него темные, смеющиеся. Городецкий не может отвести взгляда. — А ещё любой университет меня, возможно, немного пугает. Флешбеки. Выпустишься — поймешь, студентик!       — Ты же говорил, у тебя магистратура заочная была, мученик несчастный, — фыркает Антон, подходя к бариста, когда наваждение проходит.       — Очень несчастный! — подтверждает Лайк, не обижаясь на чужой сарказм. Поворачивается к девушке за стойкой: — Доброго дня! Средний ванильный латте, пожалуйста, и… — он кидает на Антона вопросительный взгляд.       — Капучино средний, — крякает он, пытаясь проглотить собственное удивление. Ванильный, правда? Он пытается не думать об этом. Пока Лайк заказывает ещё что-то, спрашивает: — Что ты сегодня отдавал Кисселю?       — Он опаздывал на первую пару и забыл у меня в прихожей ключи от собственной квартиры, — фыркает Лайк, оплачивая кофе. — Впрочем, ему простительно, он спал два часа.       — Жалко второй курс, — мычит Антон.       — Прибереги лучше силы на принятие своей участи, — смеется Лайк. Впрочем, тут же добавляет спокойнее: — Саша на самом деле хороший преподаватель, просто требовательный перфекционист. Я думаю, большинство проблем студентов — разочарование от того, что ему надо сдавать все вовремя. Зато уровень правовых знаний у тебя на высоте будет, не переживай.       — Я-то не переживаю. Просто не понимаю, зачем нам такая уж подготовка по непрофильному предмету…       — Знания не бывают лишними, особенно в области законодательства. Сможешь телевизор вдумчиво смотреть.       — Если бы он был в общаге, я бы с радостью, — закатывает глаза Антон.       — Тогда будешь с тараканами на кухне обсуждать последние политические новости. Ты их недооценивай, они вообще многое рассказать могут, ещё при Наполеоне жили, — отмахивается Лайк со смешком.       Саша стоит рядом. В шаговой доступности. В бежевом пальто, и яркой улыбкой, которая кажется такой понимающей. Совершенно не опасный.       «Так вот Чикатило своих жертв и заманивал», — думает Антон невольно.       — Как твое здоровье? — спрашивает Лайк прежде, чем неуютная тишина успела бы нависнуть над ними. Антон что-то неразборчиво мычит.       — Лучше, наверное? — Лайка это, видимо, не удовлетворяет — он поднимает брови в немом вопросе, и Антону приходится пояснять: — Само как-то… постепенно прошло. А может, лекарства помогли. Не знаю.       — Стресса, наверное, меньше? — будто бы невзначай уточняет Лайк, но Антон почти может видеть эту попытку спросить про Сумрак. Или ему мерещится.       — Наверное. Единственный мой стресс пока что — это твой брат и его, точнее, моя статья.       Лайк мычит вопросительно.       — Что за статья-то?       — Я пишу статью для правовой конференции в конце месяца под его руководством, — Антон трет рукой глаза.       — Это которая что-то про цифровое право или программирование?       — Ну что-то около того, — вздыхает Антон. — Мне бы публикаций, авось на бюджет переведут.       — Публикации всегда хорошо, в магистратуру легче поступить будет, — кивает Лайк. — Тем более, если ты ещё и на конференции на площадке МГУ выступать будешь.       — Чего? — сначала не понимает Антона. А потом, если честно, тоже не понимает. При чем тут МГУ?       Лайк смотрит на него удивленно.       — Эта же конференция на базе МГУ, нет?       Тишина.       — Чего?!       Лайк, зараза, смеется.       — Нет, правда? — уточняет Антон, не веря в это.       Саша улыбается:       — Ну, насколько я знаю, да. А знаю я хорошо — я там тоже буду.       — А ты-то там зачем? — спрашивает Антон автоматически, еле отходя от шока.       — Руководительница моей маги попросила прийти. Мы же с Кисселем там учились. Он, правда, на очке… Ударение на «о», — хихикает он, но Антон все ещё слишком в шоке, чтобы обратить на это внимание.       — Ага… ага… ладно, хорошо, — выдыхает он тяжело. — Ебать, нет, пиздец какой-то.       Лайк со смешком кивает в сторону стойки, берет свой кофе.       — Да ладно, просто конференция. Не переживай ты так. Как вообще можно не знать, куда ты пишешь статью?       — Ну, я думал это какая-то университетская. Максимум — вузовская конференция. Но чтоб вот так… — Антон чувствует, как у него начинает болеть голова. — Поздно уже отказываться, да? — спрашивает он жалобно.       — Ну почему же, — удивляется Лайк. — Отказаться всегда можно. Другое дело — хочешь ли ты? Переспи с этой мыслью пару ночей, а потом реши. На горячую голову решения принимать не надо. Подумаешь, МГУ, — фыркает он, эксцентрично взмахивая рукой с кофе так, что тот чуть не проливается.       Антон не говорит, что для него это не «подумаешь, МГУ», для него это — «охуеть, МГУ!».       — Ты тоже будешь выступать? — уточняет он, косясь на Сашу.       — Не, — отмахивается патлатый, придерживая Антону дверь. — Меня попросили для массовки. Ну ещё с Ларисой Наримановной чай попью, раз такое дело. Короче, буду сидеть и не отсвечивать, не волнуйся.       — Я и не волнуюсь, — врет Городецкий, насупившись.       Саша улыбается.       — И правильно, все равно тебя Саша в обиду не даст. Он за своих студентов порвет, кто бы что ни говорил, так что не переживай.       Антон пропускает это мимо ушей. Говорит задумчиво или, скорее, потерянно:       — Ладно, теперь я понял, почему он был так критичен к тем, кто собирается писать статью.       Лайку кажется этот комментарий забавным.       — Так, ладно, я не хочу об этом, — качает головой Антон, будто физически пытается выкинуть эти мысли из головы. — Чем ты вообще занимаешься? Мне кажется, у адвокатов должно быть дел побольше. Во всех смыслах.       — У меня очень много дел! Сон, еда, извращения… — он мычит задумчиво, и Антон не понимает, шутит он или нет. — Ещё раз сон, ещё раз еда… еще два разика извращения. И все это — в один час! Ужасно загруженный день.       — Не хочешь говорить — не надо, — бурчит Антон, останавливаясь у ограждения университета с намерением попрощаться и уйти.       — Я шучу, Антон, — ласково говорит Лайк. Почти что смущается под чужим скептическим взглядом: — Точнее, шучу только про объемы. На самом деле, нечего рассказывать. Раньше работал в конторе, сейчас ушел в частную практику, если можно так сказать, помощником адвоката.       — Ты же сам…?       — Ну да. Но как-то влом самому готовить, а тут — просто по поручениям ездишь, ходатайства составляешь, иски отправляешь, короче, работа пусть и объемная, но не такая уж и пыльная. А опыт капает. Можно сказать, отдыхаю пока, — пожимает он плечами. — Доработаю по договору, а там, может, вернусь.       — Зачем тогда было уходить?       — Смена обстановки, — говорит Лайк таким тоном, будто это очевидно. — Не могу на одном месте сидеть. Так что вечные разъезды в качестве помощника адвоката для меня скорее приключение, нежели работа. Хоть и скука смертная, зато люди интересные.       — Интересные?       — Ага, у меня фетиш на интересных людей, — смеется Лайк.       Антон хочет задать какой-то вопрос, но тут же обрывает себя.       — Не знал, что ты в Сумрак за интересными людьми приходишь, — вырывается у него непроизвольно.       Лайк перестает смеяться, выпрямляет спину, напрягаясь. Кидает взгляд такой пронзительный, внимательный, что Антону становится не по себе. Кофе жжет руку.       Антон думает, что если что — выльет его Лайку в лицо.       — Изначально это действительно было так. Ты правда хочешь об этом говорить?       Антон как-то неопределенно дергает плечами, не отвечая на вопрос. Хотя бы потому что он сам не знает, как на него ответить.       Лайк выдыхает, смотрит куда-то в сторону. Потом снова смотрит на Городецкого. Говорит аккуратно:       — Когда я пришел в Сумрак, меня свято уверяли, что там все по правилам БДР. До недавнего времени я в это верил.       — БДР?       Лайк улыбается мягко.       — Ты не читал статьи, что я тебе кидал, да?       Стыд заливает щеки Антона. Не потому что он не читал. А потому что пытался. Не получилось. Он пропускал абзацы, гневался, когда там говорили о доверии, либо буквы вообще расплывались перед его глазами.       — Что-то читал, — говорит он неопределенно. Лайк кивает.       — БДР — основные принципы БДСМ. Безопасность, разумность, добровольность. Если нет хотя бы одного из этого — это уже не БДСМ, — Лайк замолкает, что-то обдумывает. Потом говорит: — Мне жаль, что мы начали не с того.       Антона передергивает с его фразы. Почему-то.       — Я в порядке.       — Я так не думаю, — тяжело говорит Саша, взглядом будто припечатывая Антона к земле. — В любом случае, я уже говорил это, и могу сказать ещё сотни раз: мне жаль.       — Не надо, — качает головою Антон.       — Мне надо, — отрезает Лайк, и Городецкий не может с ним спорить. — В любом случае, если тебе хочется поговорить про это — мы можем списаться.       Антон отводит глаза, мычит что-то неопределенное.       — Знаешь про светофор? — неожиданно спрашивает Лайк. Городецкий аж выпадает. Это шутка какая-то?       — Что? — переспрашивает он, чтобы убедиться, что ему не послышалось.       — Про светофор тебе известно? — терпеливо повторяет Лайк. А Антон аж задыхается от возмущения.       — Слушай, я понимаю, что всё, что дальше МКАДа для вас средневековье, но светофоров у меня Саратове… — Антон резко замолкает, когда видит смеющийся взгляд. — …что?       — Ничего, Антон, ничего, — улыбается Лайк тепло и светло. От прежнего напряжения не осталось и следа. — Я рад, что ты знаешь. Просто спросил.       Городецкий ничего не понимает. А Саша тем временем протягивает ему пончик, что купил в кофейне.       — На этой хорошей ноте я пойду, а то ещё работать.       — А это…       — А «это» тебе к кофе. Бери-бери, — Лайк практически всовывает пончик в коробочке в руки Антона. — До встречи!       Лайк машет ему свободной рукой и, что-то насвистывая себе под нос, скрывается. А Антон стоит. С кофе в одной руке, с пончиком в другой и с огромным количеством вопросов в голове.       Пара началась шесть минут назад.

*** Интерлюдия 6 ***

**«Это фиаско, братан!»**

      — Господи, ты реально планируешь прописаться у меня или что? — удивленно спрашивает Лайк, открывая дверь перед братом.       — Как будто ты будешь против. Все равно иначе от голода подохнешь, — поднимает брови Киссель, фривольно заходя в прихожую. Он аккуратно вешает пальто на крючок, снимает ботинки. Его цветастые тапки уже вытащены из-за тумбочки — Лайк постарался.       — Я оскорблен до глубины души! Я умею готовить, — возражает тот из близнецов, что постарше.       — Роллтон не считается, — кривится Киссель. Лайк хихикает. — Завари мне чай.       Шереметьев всплескивает руками, после чего прижимает их к сердцу:       — Конечно, господин! Сию минуту, господин! Не вели казнить, царь-батюшка!       Аляповатая шапка с тумбочки летит прямой траекторией Лайку в лицо. Впрочем, это не мешает ему смеяться. Он подкидывает шапку в одной руке, а после запускает её обратно.       — Сейчас сделаю. Зачем пришел-то? Вчера только был. Не ври мне, что братские чувства одолели, тебя сейчас единственное, что может одолеть — это сон.       Киссель проходит за Лайком на кухню, на ходу снимая пиджак и ослабляя узел галстука.       — Мне Борис писал, — говорит он, тут же морщась от звона упавшей посуды — Лайк так дернулся, что задел рукой приборы.       — Нахуя?       — Саша, язык.       — Нет, правда? Мне вот Артур писал. У них там совсем всё, что ли, плохо? Я сразу сказал, что не полезу, хватило мне разборок в Питере. Гастролеры хреновы, — Лайк возмущенно взмахивает руками, с излишним шумом ставя чайник. Кажется, он хочет ещё сплюнуть, но в собственном доме плеваться как-то некрасиво.       — Насколько я понимаю, да… Впрочем, думаю, у них все обойдется. Не зря их там… как этого прибалта-то?       — Да хер его знает, — бурчит Лайк       — Короче, этот вот прикрывает. Я насколько понял, там соседка чересчур… внимательная. Ну нагрянул участковый… и что-то там спалил.       — Жаль, не спичками, — бурчит Лайк тихо, но Киссель все равно слышит.       — Ты же туда периодически наведываешься? Или все, прошла любовь с Артуром — завяли помидоры? Отпусти ты уже этот Питер несчастный.       Лайк что-то возмущенно бурчит в ответ.       — Ишь, нахохлился! Ладно, давай серьезно, случилось что?       Лайк неопределенно пожимает плечами.       — Да я просто недавно туда ходил… Думал, как обычно на Артура попаду… а мне выдали вообще какого-то другого мальчика.       — Мальчика? — Кисель напрягается.       — Не в смысле несовершеннолетнего, а в смысле… ну не знаю. Потерянный такой, невинный. Чего только в этих кабинетах забыл — неясно. Неровности были, но я подумал, у него техника ведения сессии такая — без разогрева, и вообще…       — Саш, давай без подробностей, а, — просит брат, поднимая руку.       Лайк пожимает плечами, отворачиваясь, чтобы достать с верхних полок чай.       — Короче, я с челобитной к Артуру, мол, так и так, в душу запал, давай-ка ещё разок. Ну, договорились. Прихожу в следующий раз, начинается все отлично, а потом… — Лайк останавливается, замирает. Трет рукой затылок. — Короче, я кое-где проебался и даже не понял этого. Мне же Завулон ничего про его табу не говорил, да и я дебил — спросить не додумался… Короче, в один момент я вижу совершенно бешенные глаза своего визави, и в следующий момент он от меня моментально убегает. Я за ним. А он сидит на лавочке в мороз и трясется — я сначала чуть приступ не схватил, авось, рыдает. Но нет, просто сидит-дрожит… Пустыми глазами смотрит. Лучше б рыдал, честное слово. Ну там, слово за слово, я его короче успокаиваю, извиняюсь. И знаешь короче что он мне выдает?       — Так?       — Что он туда пошел только ради денег, чтоб учебу оплатить и себе на лекарства заработать! Нет, ну ты представляешь! А мне, блять, Артур так клятвенно заверял, мол у нас все доминанты настоящие, настоящие, все по правилам бдр, сука!       — Успокойся, — сухо приказывает Киссель.       — Да какой, нахер, успокойся! Я не знаю, кого хочу ударить больше — себя или Завулона. Или Гесера. Ну как так можно-то!       — А че ты злишься, я не понимаю? Или думал у нас в бордели идут работать по призванию, как в учителя? Не смеши меня, Саш, ты с самого начала все прекрасно понимал. Хорошо, наконец дошло, — Киссель закатывает глаза.       — Ты сейчас вообще на чьей стороне, я не понял? — возмущается Лайк, ставя перед братом зеленый чай.       — На твоей, на твоей, успокойся. Ситуация ужасная. Ещё и студент, — Киссель головой качает.       — Ага… Я ещё не знаю, чего он там успел насмотреться… А сам не рассказывает.       — А вы общаетесь? — Киссель прищуривает глаза. Лайк как-то выдыхает, неловко глаза отводит.       — Ну…       Киссель чуть не давится чаем от возмущения.       — Да ты с ума сошел! С какой такой стати? В тебе синдром спасателя проснулся или какая тварь?       — А может и проснулся, — огрызается Лайк. — Что мне было делать? Я вообще сначала его номер взял, чтобы напрямую деньги перевести, а не через Гесера. Кстати, про Гесера! Ты прикинь, эта сволочь себе половину суммы зажала от нашей первой сессии. Чингисхан оставлял больше! Гитлер оставлял больше!       Киссель рвано вздыхает.       — Этот котенок так удивился, когда я ему двадцать тысяч скинул. Он мне семнадцать обратно перевел, ты представляешь! Ну так я про что… А! Вот, он мне эти семнадцать переводит. Я — обратно. И пишу ему мол, так и так, обратно деньги не приму. Ну и завязался потихоньку диалог… Начитанный мальчик, между прочим…       — Студент, — припечатывает Киссель.       — Как будто ты два года назад не студентом был, — огрызается Лайк. Киссель поднимает руки в знаке примирения.       А Лайк — молчит. Смотрит хмуро, брови сводит. Саша решает перевести тему, пока расстроенный близнец не выкинул каких-нибудь финтов.       Они общаются ещё какое-то время. Несколько чашек чая выпито, за окном совсем стемнело. К этому моменту Лайк задумчиво смотрит в окно.       Киссель снимает очки, потирает ладонью лицо, выдыхает устало:       — Ещё эта конференция… Держи Наримановну от меня подальше, а?       Лайк вдруг хмыкает, будто вспомнил что-то смешное. Но когда Киссель вопросительно поднимает бровь, улыбка тут же исчезает с его лица. Преподаватель подозрительно щурится.       — Ну и что это была за реакция? Выкладывай, — Лайк пытается отмахнуться, но получается как-то слабо. Оба знают — нет смысла.       — М… если я скажу, что, допустим — просто предположим! — что один из твоих студентов это как раз… ну… тот студент из Сумрака, то как ты отреагируешь?       Киссель смотрит на Лайка, и в глазах у него — холод и тяжесть свинца.       — Ты смеешься надо мной?       С лица Лайка пропадает вся неловкость и боязнь — усталость будто жрет его черты лица, оставляя там темные полосы.       — Если бы, — выдыхает он, смотря на горящий в темноте город.       Киссель стонет, пряча голову в ладонях. Его посещает одна мысль:       — Это этот… Антон? Который чуть сознание не потерял при виде тебя?       Лайк хмуро угукает.       — Во что ты только залез, Саша… Надеюсь ты не… Господи, просто не делай глупостей, хорошо? Первый курс, с ума сойти… Он тебе не игрушка, Саша.       — А я не монстр, Шур, — выдыхает Лайк. Улыбается устало: — Тем более, ты всегда рядом, если вдруг я натворю глупость, не так ли?       Киссель качает головой.       — Конечно.       Полутьму кухни освещает неожиданное уведомление. 23.48 [Колючка] ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ СРАЗУ НЕ СКАЗАЛ, ЧТО СВЕТОФОР ЭТО ОБОЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ВАШИХ ИЗВРАЩЕНИЙ???       Лайк прячет улыбку в сгибе своей руки, совершенно не обращая внимания на нежный взгляд брата.

***Конец интерлюдии 6***

      Антон в возмущении. Или, если говорить по правде, он в невероятном смущении.       Кто же мог знать, что «светофор» это не привычное устройство для регулирования дорожного движения, а… название для штуки из БДСМ.       Он чувствует себя невероятно глупым, когда вспоминает их последний диалог у калитки университета. Боже, он реально сказанул про Саратов и…       Антон прячет лицо в ладонях, будто пытаясь спрятаться от стыда. Будто, как в детстве, если он никого не видит, значит и его никто не заметит.       Он пытается сглотнуть его, как желчь, убеждая себя, что его переживания уже не имеют значения. Ведь это уже прошло, верно? Какой смысл скорбеть по ушедшему, правда? Даже если оно такое… постыдное. Зато теперь он знает…       Знает, что почему-то в момент Антоновых сомнений, Лайк спросил про систему стоп-слов, про систему обозначения состояний, принятую в БДСМ. Городецкий мог бы докрутить эту мысль, но останавливает себя. Иначе накрутит так, что потом не выпутается.       Просто потому что ему это ещё… отвратительно. Может быть, может быть — Антон это признает — сама система и была неплохой… Однако какой в ней смысл, если все участники действия — больны?       Он тут же обрывает себя. Лайк не выглядит как больной. А с другой стороны, психи обычно хорошо маскируются… наверное…       В любом случае, он рад, что Саша не продолжает эту тему. Потому что у него совершенно нет моральных сил разбираться с этим и собой. Это он ещё не берет в расчет учебы, домашки и лабы. Только начало семестра, а на них уже пашут, как на лошадях.       «Из вашей группы обучение не закончит никто» — шутит Тигренок, и Антон наконец понимает этот мем.       Он пробивает информацию про конференцию, и узнает, что Лайк был прав — она действительно при МГУ. Когда он пытается выяснить что-то у Кати — та лишь шлет стикеры с котятами и отвечает: «я хз. давай кисселю напишу?». Городецкий отвечает, что не надо. Все-таки Кисселю он может написать и сам…       А чтобы это не выглядело странно — он заканчивает статью в рекордные сроки. И вместе с ней засыпает Кисселя вопросами о том, как будет проходить конференция. Он, конечно, примерно знает… но тревожник в нем не спит. А активно так портит жизнь всем окружающим.       Он просит положение о проведении конференции. Он мало что там поймет, но если что у него под боком есть Лайк… он же объяснит, если что? Он, как адвокат, должен в этих положениях и актах разбираться… тем более, МГУ-шных... Раз он сам оттуда.       Ответ приходит тем же вечером — развернутый, что касается проведения, вместе с желанным положением, ну и с правками заодно.       Их не очень много и все они — по делу. Киссель даже прикрепляет ссылки на ресурсы, где надо искать информацию, и Антон безумно за это благодарен.       Следующим сообщением он уже прикрепляет и статью (с шапкой по ГОСТу), и презентацию. В ней лишь один плюс - картинка со смешным котом. Антон ничего не может с собой поделать. Студенческая натура толкает его на авантюры. Сначала он думает, что это перебор, но мудро решает свалить это решение на плечи преподавателя — научный он руководитель или кто?       Преподаватель не против. Преподаватель пишет ему только: «Мем хороший, но сделайте его поменьше. И замажьте, ради Бога, мат. Жду вас в пятницу после четвертой пары в 403 кабинете, обсудим конференцию.»       Антон выплевывает чай, когда видит уточнение про мат, и бежит в презентацию проверять картинку. Почти бьется головой о стену, когда понимает, что отправил Кисселю предыдущую версию, где ещё не было нескольких слайдов и, соответственно, цензуры на меме…       Лайку он об этом стыде не пишет — с него станется до конца недели ему об этом припоминать. Зато пишет, что закончил статью и вообще осталось только пережить конференцию, а там и отдохнуть можно будет. Больше он ни во что ввязываться не будет до конца года, обещает он себе. Только если где-нибудь ближе к маю…       А в марте вообще можно будет подработку на выходные найти. Купит Косте футболку Арии, а Свете наушники беспроводные. Просто так. За то, что они у него такие хорошие… Может даже маме Кости конфеты купит, попросит передать.       Он впервые засыпает спокойно, думая о будущем. Даже если просыпаться все еще неприятно — зато теперь хотя бы не страшно.       А в пятницу аккурат после пар он стоит перед кабинетом Кисселя, потирая глаза и судорожно выпивая таблетку нурофена. Как хорошо, что завтра — суббота. Света обещала борщ приготовить…       А в понедельник уже конференция. Антон выдыхает, стучит, после чего медленно туда суется. Киссель что-то объясняет группе студентов и, кажется, подписывает журнал посещаемости. Он лишь бегло кивает Городецкому, впрочем, почему-то задерживая взгляд на его лице, тут же возвращаясь к разговору.       Антон смиренно дожидается пока студенты отстанут от преподавателя и, наконец, здоровается.       Киссель устало здоровается ещё раз и протирает глаза руками. Пока они обсуждают конференцию и статью, Александр Георгиевич успевает нагромоздить на себя очки, достать из дипломата шоколадку, разделить её между собой и Антоном, и съесть половину.       Городецкому сначала неловко, но под строгим взглядом преподавателя решает уступить, аккуратно кладя в рот шоколад. Он вообще думал, что встреча будет неловкой — по крайней мере, он помнил, как словил паническую атаку перед Александром Георгиевичем в прошлый раз. Точнее, перед обоими.       Но Киссель никак это не упоминает. Ведет диалог исключительно на тему статьи. Может только смотрит иногда странно, но Антон списывает это на задумчивость. Или педагогическую деформацию… Все равно Антону спокойно.       Второй курс то ли совершенно врал, то ли был совершенно тупым, раз доводил Кисселя. Потому что за все время диалога с Кисселем тот ни разу не поднял голос, не уходил от вопросов и все терпеливо разъяснял, внимательно слушая. Возможно просто Александру Георгиевичу было комфортнее в индивидуальной работе, нежели во фронтальной?       Когда речь заходит о презентации, Антон извиняется за матерный мем, но Киссель лишь отмахивается. А потом они начинают обсуждать, как добираться до конференции. Городецкий спрашивает про Юлю.       Оказывается, та тоже успешно написала статью. Единственная, кроме Антона, из университета. «Удивительно талантливый первый курс», — говорит Киссель, но Городецкий почему-то уверен, что второй курс просто побоялся, а последним курсам вообще не до этого. Вот первый курс и отыгрывается за всех.       Впрочем, это хорошо, что Юля тоже прошла этот личный конкурс Кисселя — он совершенно не хочет быть там… один. Александры не считаются.       В итоге тот Александр, который преподаватель, дает Антону указания по поводу понедельника, а также номер своего телефона для связи, и отправляет восвояси, отдав ему остатки шоколадки.       Антон весело думает, что это у них семейное.       — Вы знаете, — говорит Городецкий напоследок, убирая шоколад в рюкзак, — а я думал, вы… строже.       — А я думал, вы не станете слать преподу слайды с матерными котами, — парирует Киссель, собираясь, но уголки его губ дергаются. — Однако жизнь полна сюрпризов. Отдыхайте, Городецкий. Заслужили.       Антон прощается и пулей выскакивает из кабинета. Все-таки за матерного кота было стыдно. А в общаге уже, наверное, ждал борщ.

*** Интерлюдия 7 ***

**виновата ли я, виновата ли я…**

**что мне нравится Волан-де-Морт?**

      Первое правило борделя: помещение с «девочками» и «мальчиками» должно быть отдельно от помещения с документами и деньгами. Чтобы уезжать было легко, а при облаве — недалеко.       Поэтому в кабинете у Гесера/Оли всегда было очень мало мебели. А зачем им много? Стол, стул да пепельница. И запах. Жженной резины и дорогого коньяка.       Оля сидит на подоконнике, курит, глядя в окно. В наушниках — Кадышева.       Гесер расположился в кресле за столом, его широкие скулы будто высечены из гранита, глаза — две щели в потустороннем свете настольной лампы. Он не выражает никаких эмоций, скрестив руки и наблюдая, как Артур кружит по комнате голодным шакалом.       — Ты сжёг нас, — Завулон останавливается перед столом, упираясь ладонями в дерево. Его чёрные волосы падают на лицо, скрывая шрам над бровью — подарок Бориса. — Что я говорил тебе по поводу этой ебучей квартиры? Что ты мне отвечал в ответ? «До конца сезона проработаем». Проработали, блять!       Завулон замахивается, но опускает руки, пытаясь сдерживаться. Оля видит. Всегда видела. Гесер медленно поднимает взгляд. Не отвечает. Он никогда не отвечает первым — заставляет других ломаться о его молчание.       — Отвечай, блять! — Артур не выдерживает — ударяет кулаком по столу, звенящий звук заставляет Олю вздрогнуть.       — Ничего критичного не случилось, — наконец говорит он ровным тоном. — И квартире твоей ничего не будет. А если будет — меня это не волнует.       Артур застывает. Его губы дрожат в подобии улыбки.       Тишина.       Оля вдруг понимает: они сейчас подерутся. Или…       Артур смеется. Резко, громко, фальшиво.       — Ты хочешь ударить меня? Давай. Попробуй.       Борис не двигается.       — Ты — гниль, — тихо говорит он.       — А ты — падальщик, — Артур наклоняется ближе, так, что почти губами дотрагивается до чужого лица. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня?       Оля сдерживает смешок. Все видят. Она — особенно. Сложно делить своего мужчину со шлюхой. Образы жгут глаза, но она ничего не говорит.       Как Борис следит за Артуром в гардеробе, как его пальцы сжимаются, когда приходит Арина. Как Артур специально задирает рубашку, поправляя ремни, зная, что Борис наблюдает.       Оля прочищает горло, выпрямляясь, спуская ноги с подоконника. Её каблуки цокают по дереву, нарушая тишину.       — Хватит. Вы как собаки на свалке, — она скрещивает руки на груди. — Игнат сейчас в ОВД. Можно попробовать справиться самим, а можно попробовать через Эдгара дать взятки. Вопрос только в том, сколько надо будет отбашлять.       Артур и Борис все также смотрят друг на друга, не отводя взгляда. Оля вздыхает.       — Уходи, — говорит Борис.       — Приказываешь? — смеется Завулон.       — Прошу.       Артур замирает. Потом резко хватает Бориса за воротник, дергает, поднимая его на ноги с кресла, притягивает так близко, что их губы почти соприкасаются.       — Ненавижу тебя, — шипит Завулон.       — Я знаю, — Борис не отводит взгляда.       Теперь, когда Гесер стоял, было видно, что он был на голову выше, шире в плечах. Но так, как это нравилось Оле, это нравилось и Завулону. Так что он никогда не отступал — да и сейчас, кажется, тоже не намерен.       — Вы оба — дети, — говорит она, вставая, проходя вдоль стены — подальше — и разрывая напряжение. — «Сумрак» горит, а вы…       — Он его спалил, — шипит Артур. — Твой муженек. Своими руками. Видит Бог — я уйду. Слышишь, Борь? Уйду!       Борис молчит, только глаза щурит.       Удар приходится неожиданно. Секунда — и Гесер уже держит своего визави за горло. Оля не обращает внимания, знает: это танец, который они танцуют годами. Шаг вперед, два — назад.       Борис что-то шипит Артуру в лицо, впиваясь пальцами и тонкую, белоснежную и нежную шею.       — … даже если сдохнешь. Даже если сгорю я.       Завулон тяжело дышит, но не отстраняется, не борется.       — Убей тогда. Сейчас, — выдыхает он. — Или признай, что без меня ты… пустое место.       Они ненавидят друг друга. Но ненависть эта крепче любой любви — сплавленная из крови, унижений и сотен ночей, когда Борис входил в кабинет Артура, чтобы «наказать» его за своеволие, а выходил с пустым взглядом и окровавленными костяшками.       — Убивайтесь оба, — припечатывает Оля, открывая дверь. Оборачивается: — Виноваты все. Я — потому что не остановила вас. Ты, — она показывает на Артура. — Потому что слишком жесток. Он — потому что слишком слаб.       Она выходит, захлопывая дверь. Она слышит, как что-то падает — скорее всего, Артур. А потом — нервный, надрывный смех.       Она знает, что сколько бы они ни грызлись — завтра Артур снова будет здесь — с синяками, издёвками и странной нежностью, которая пахнет кровью. Потому что они давно перестали пытаться бороться друг с другом. Потому что цепи, которые они надели друг на друга, не имели замков — только вечность.       — Виновата ли я… — шепчет Оля, спускаясь по крутой лестнице, но песня уже кончилась.

***Конец интерлюдии 7***

      Антон совсем не переживает. Совершенно. А то, что у него живот крутит — это он так… Глупым был, кофе выпил, сигареткой закурил. Ну, идиот, ну, бывает.       И никак это с этой глупой конференцией не связано. Ну, может быть совсем чуть-чуть.       Городецкий проходит все стадии принятия по кругу несколько раз, только вот почему-то по итогу застревает на радикализированных «Блять, как все плохо» и «Да похуй, пусть скажут спасибо, что я вообще пришел». За два часа до выхода он останавливается на вполне вменяемом «Че уже паниковать, все сделано. Приду, побубню, уйду».       Эту мысль он проживает, жуя бутерброд с курицей из супа. А потом, наплевав на все, пишет Лайку.

10.53 [Вы]

Доброе утро.

Ты в итоге будешь на конференции?

      Лайк не отвечает достаточно долго, по крайней мере, если сравнивать со временем, что он тратил на ответ обычно. Антон успевает поваляться на кровати под одеялом, играя в какие-то игры типа судоку и сабвей что-то там.       И когда понимает, что ещё чуть-чуть — и заснет, встает, чтобы что-нибудь поделать. Жаль, мучать с этим было некого — Костя умотал на пары, Света — на работу. А он сидит… как лох. Ни дел поделать, потому что все мысли заняты конференцией, ни поехать туда уже, чтобы отстреляться побыстрей.       В итоге он включает музыку, и в этот момент ему пишет Лайк: 11.32 [Извращенец] Доброе! Конечно буду Я тебе больше скажу: Киссель собирается меня ещё и любезно подвезти мой принц на белой волге С двумя его студентами (взятыми в плен варварами) Платье что ли прикупить…

11.33 [Вы]

Мы на его машине поедем?

И стоп — с тобой?

11.34 [Извращенец] Я пока не дал ему окончательный ответ. Могу поехать отдельно, если ты хочешь

11.35 [Вы]

Ты от меня теперь постоянно бегать будешь?

11.35 [Извращенец] Ну, пока ты не скажешь мне обратного :))

11.36 [Вы]

Иди в жопу, придурок.

11.36 [Извращенец] /Стикер/ Так что?

11.37 [Вы]

Ты не должен так заботится о моих «чувствах», серьезно.

Мне кажется, ты просто ищешь проблемы там, где их нет.

11.37 [Извращенец] Ни в коем случае Не волнуйся, я просто все ещё изучаю твои границы

11.38 [Вы]

Ок, теперь это реально звучит стремно.

Шучу

Все в порядке, Лайк

Как мне сказать, чтобы ты понял?

зеленый

Или как там у вас.

Только ну… не обостряй внимание на том, что мы знакомы.

11.40 [Извращенец] /Стикер/ Я даже не знаю какую эмоцию юзать…это было неожиданно Окей, я рад Не волнуйся, я не стану вести себя так развязно. В конце концов, это все-таки официальное мероприятие. (Ну, может совсем чуть-чуть) (НУ, может быть, прямо на грани приличия.) Да и Киссель мне не позволит — кстати, фанфакт, он младший))) Ну и уточню в последний раз — просто ради собственного спокойствия — ты ТОЧНО уверен?

11.43 [Вы]

ЛАЙК, БЛЯТЬ, ЗЕЛЕНЫЙ

      Антон скидывает телефон в сторону и идет одеваться. Этот Лайк его доведет, видит Бог. А вот до чего конкретно — пока не понятно…       Городецкий несколько раз проговаривает весь список предметов, что ему стоит взять — вода (жаль не святая — Лайка отгонять), маленькая шоколадка, которую он вчера нагло упер у Кости, зарядку для телефона, золотой состав любого студента «паспорт-студак-деньги», флешку с презентацией, распечатки с его заметками, и ещё что-то по мелочи.       Черную рубашку он также одалживает у Кости — у него самого отродясь рубашек не было. Ну, может быть только на первое сентября в первом классе, и то — там бабушка её купила.       Когда он кидает взгляд на телефон там ровно два сообщения — одно от Кисселя, с указанием, когда он будет у ВУЗа, и одно — от Лайка. Хотя это даже не сообщение. Стикер.       Антон выдыхает через рот, берет вещи, надевает наушники и уходит из общаги. Последняя сигарета в пачке над ним потешается, но он решает, что отсутствие сигарет это проблема Антона из будущего. В конце концов, Лайк как-то говорил, что курит. Авось, у него будут сигареты…       Яндекс Музыка выдает ему Би-2.       Он курит с совершенно ровным лицом и трясущимися руками (исключительно из-за холода) под лиричные песни, пытаясь успокоить себя перед конференцией. Конференция — не страшно, страшнее — ожидание. Нет ничего более изматывающего, чем ожидание.       Некстати думается, что это отлично иллюстрирует весь жизненный путь. Нет ничего более истощающего, чем жить в ожидании смерти.       Он сильно жмурится и переключает песню, пытаясь точно также переключить и собственные мысли. Куда-то не туда его занесло.       Когда он подходит к университету, там уже есть Юля, поэтому тревога, что черными когтями потихоньку скребла его изнутри, оставляя зарубки, немного отступает, не царапая, но явно грея изнутри.       Они обсуждают лабораторные, Юля рассказывает про свою волонтерскую деятельность, а Антон задаёт уточняющие вопросы, потому что самому ему говорить не хочется, а отвлечься надо.       Возможно, это чуть-чуть жестоко. Совсем капельку.       Но когда они видят подъезжающую машину, Антон уже совершенно не волнуется. А когда садятся в машину, Городецкий даже не вздрагивает от чересчур жизнерадостного голоса спереди:       — Ну, привет, студенты!       Киссель обращает на Лайка такой взгляд, что тот моментально захлопывается.       — Антон, Юлия, это мой брат — тоже Александр Георгиевич. Он будет на конференции в качестве помощника организатора. Если что можете обращаться к нему, но я надеюсь на вашу автономность и суверенность. Термины понятны? — спрашивает преподаватель сухо, кидая взгляд на студентов в зеркало заднего вида.       Антон и Юля кивают.       — Нам ехать около двадцати минут, мероприятие будет длиться где-то от двух часов. Если у вас дела — можете спокойно уходить после своих выступлений, только предупредите меня. Лучше, конечно, задержаться, однако вам может быть немного скучно из-за правовой направленности. Но, — Антон снова ловит строгий взгляд преподавателя на них. — Потерпите.       — В жизни вообще мало что понятно, — добавляет со своего переднего места Лайк со смешком.       Юля начинает спрашивать что-то у Кисселя по поводу организации и, кажется, другого мероприятия. Антон отключается от разговора, утыкаясь в телефон.

13.08 [Вы]

Помощник организатора? Серьезно? Повысили, что ли?

      Лайк кидает быстрый взгляд на Антона в зеркало заднего вида прежде чем ответить, но Городецкий старательно не поднимает глаза наверх, делая вид, будто переписывается не только с Лайком. И совершенно не замечая изучающего взгляда Кисселя. 13.08 [Извращенец] Оказывается, Ларисе Наримановне я нужен не потому что я такой красивый ;((( Ладно, изначально так и было, но там кто-то из преподавателей умудрился заболеть, так что я вызвался помочь. Все равно все самое интересное начинается после конференции. Собираешься оставаться?

13.09 [Вы]

Не думаю.

И нет, дело НЕ в тебе

Просто в праве я разбираюсь на уровне обывателя, ну, может слегка лучше, но сам факт

Я там просто ничего не пойму, среди вас, магистров и докторов

13.09 [Извращенец] Зерно истины есть, но разве вы, студенты, приходите не для того, чтобы посмотреть как умные дядьки с постными лицами будут что-то декламировать? В этом смысл обучения. Ты слушаешь, даже если не понимаешь, что-то да отложится. Пусть и начинать надо с какой-то базой… но если что тебе все объяснят

13.10 [Вы]

Ты пытаешься уговорить меня остаться или что?

Не получится) Я лучше по Москве прогуляюсь.

Антон ловит на себе быстрый взгляд Лайка. 13.11 [Извращенец] В этой тонкой куртке? Скажи, что ты шутишь

13.11 [Вы]

Конечно

Но теперь ты представляешь степень моего нежелания там быть

13.11 [Извращенец] Тонко) Кстати, в малом зале МГУ вместе с этой конференцией проводится ещё одна — по конфликтологии. Примирительное правосудие, медиация и все такое… я, скорее всего, туда убегу, только Кисселю не говори ;)

13.12 [Вы]

Прямо сейчас это сообщение ему перешлю.

Не знал, что ты любитель конфликтологии?

13.12 [Извращенец] Я адвокат, ты себе представить не можешь, с какими конфликтами мы работаем. Так что изучать их с разных сторон дело даже интересное, особенно, когда можешь применить знания на практике. Люблю все эти штуки, переговоры, сейф-ворды, лайтрафики (Не те, что в Саратове, а те, что ты так гениально не понял)) и поиск консенсуса))

13.13 [Вы]

Ты просто издеваешься надо мной сейчас!

Завязывай, я не хочу обсуждать это в машине с Кисселем за рулем.

13.13 [Извращенец] А потом как-нибудь в кафе — хочешь?       Антон зависает.

13.13 [Вы]

Что?

13.14 [Извращенец] Приглашаю тебя на кофе Без обязательств, без второго дна       Антон выпадает. Смотрит на это сообщение, как на волка, который, кажется, сейчас накинется на него — испуганно и подавлено. В голове начинают крутиться мысли со скоростью, близкой к скорости света. Что? Зачем? Для чего? А он правильно понял? Что это будет означать для него? А для Лайка? 13.14 [Извращенец] Эй, не паникуй так. Просто предложение

13.14 [Вы]

Предложения, особенно подобные, никогда не бывают «просто так»

13.15 [Извращенец] Тоже верно В любом случае, «нет» значит «нет», Антон       Антон знает. Выучил за то немногое время, что он общается с Лайком. Только вот его мотивы — потемки. Абсолютные.       Кидаться в это опасно. Страшно. Неправильно. Изнурительно.       Лайк — это не незнакомец, с кем они пересеклись на общей кухне друзей, на улице или в университете. Нет. Лайк… Лайк кто угодно, но точно не это. Это тот, кто стоял на коленях в наручниках и маске.       И Городецкий мог бы, правда мог бы справиться только с этим. Просто общаться. Чужие предпочтения — не его дело. Но сейчас…       Это иная плоскость, нет?       Антон вспоминает собачий лай. Его тошнит.

13.17 [Вы]

Тогда — нет, Лайк

13.17 [Извращенец] Хорошо, без проблем Только дыши       И Антон пытается.       Думает, что доставать наушники будет не очень вежливо. Так что он отворачивается к окну и немного открывает его. Становится чуть-чуть легче.       Проходит меньше пяти минут, когда они наконец приезжают. У Антона мокрые ладони и больная голова — он старается не смотреть лишний раз на Лайка. Кидает лишь последний взгляд, когда он кивает всем и удаляется прочь — что-то организовывать, наверное.       Киссель провожает их до зала, тоже куда-то уходит, а Юля тащит его на третий, чертов, ряд, хотя Антону хочется забиться подальше. Он выдыхает и позволяет Юле себя увести. Он спрашивает про её статью, пытается наизусть повторить собственные тезисы, не подглядывая в бумаги. Он все ещё путает термины, жаль, на правовой конференции нельзя сказать «заемщик» и «тот, который второй».       Он видит, как мелькает силуэт Саши время от времени — он в пиджаке и почему-то это добавляет ему не несуразности, как если бы пиджак надел Антон, а самой настоящей уверенности. Городецкий не может спустить с него взгляд. Почему-то.       И когда Лайк поднимает голову, пересекается с ним глазами — и просто подмигивает. А у Антона бегут мурашки по спине.       Он отворачивается и пытается забыться в тексте. Даже если тот расплывается перед глазами.       Антон прослушивает начало конференции, видит только, как Киссель и Лайк перешептываются в другой стороне зала, потом Лайк убегает, потом снова прибегает.       Он думает о причинах.       Он думает, что, наверное, очень много думает. Толку от этого дела все равно никакого. Мыслей нет — одна тревога на дне желудка. С этой тревогой он идет выступать, надеясь, что никто не видит, как у него дрожат колени. Слава Богу за кафедрой этого не видно, думает он, как во сне произнося вступительную речь.       Взгляд цепляется за Лайка, который пришел. Он стоит, ни на кого не отвлекаясь, будто весь сосредоточен на Антоне, и смотрит. Не насмешливо, не оценивающе — просто внимательно. Городецкий отводит взгляд, но клянется себе, что точно видел, как дернулись губы Саши в ободряющей улыбке.       Он выступает, как говорится, «с толком, с чувством, с расстановкой». Пару раз оговаривается — не критично, пару один раз не перелистывает слайд — не критично. Время бежит безумно быстро по его меркам, пару раз он отходит от формулировок, но как-то умудряется вывернуться и, кажется, даже неплохо.       Он выдыхает, когда проектор за его спиной показывает финальный слайд с простой надписью «Спасибо за внимание».       Отвечает на некоторые вопросы, следуя совету Кисселя, который в пятницу сказал: «Представьте, что вы на семинаре. Но спрашивают у вас не правильный ответ, а ваше мнение.»       Когда его отпускают, он идет не на свое место, а в коридор. Там открыты окна и есть кулер.       И чего нервничал, спрашивается?       — Ты молодец, — говорит кто-то сбоку и Антон чуть не подпрыгивает, потерявшись в своих мыслях.       Он оборачивается и видит Лайка.       — Спасибо? — выдыхает он изнемождено.       Смотрит в окно, на темнеющее зимнее небо. Идет снег. И он отчего-то отчетливо осознает, что у него больше нет сил сражаться.       — Тебя проводить до гардероба? — спрашивает Лайк спокойно, будто не было никакого смущающего диалога, даже если смутился один лишь Антон. Спокойно, будто слабость Антона — не отвратительна, будто он готов просто быть рядом.       Городецкий качает головой.       — Я останусь, пока Юля не выступит.       Лайк кивает и, кажется, хочет что-то сказать, но закрывает рот. Городецкий как-то отстраненно думает, что ему хочется послушать, что скажет Саша.       — Тогда ещё до встречи, — кидает Лайк и скрывается. Антон смотрит ему вслед недолго. Допивает воду из пластикового стаканчика и возвращается.       Он стоит около выхода, перекидывается несколькими фразами с какими-то взрослыми, видимо, преподавателями, которые посчитали нужным похвалить его выступление в общих чертах. Хлопает, когда Юля наконец завершает свое выступление — большую часть из которого она общалась с аудиторией, вступив в дискуссию по своей теме, и показывает ей знаками взять его вещи.       Когда Юля подходит с его вещами ближе, она спрашивает:       — Ты уже уходишь? Я думала остаться до конца мероприятия.       Антон моргает, находит в другом конце зала фигуру Кисселя.       — Я думаю, скоро пойду. В любом случае, ты хорошо выступила, ты молодец.       Юля улыбается, обнимает его, благодарит и хвалит в ответ. А после они разбегаются, Юля — в сторону студентов, а Антон — в сторону Кисселя.       — А, Городецкий, — кивает Александр, едва он подходит. — Хорошо выступили. Страшно было?       — Только в начале, — признается Антон, хотя мысли его заняты другим.       — В начале всегда страшно, Городецкий. Инертность и страх осуждения и неизвестности — главные противники прогресса личности, впрочем, стоит сделать только шаг вперед и все становится понятнее. Вы молодец, — и смотрит внимательно. — Пойдете?       Антон зависает, думая. Стоит сделать шаг и все станет понятнее? Он выдыхает, надеясь, что Киссель не лжет.       — Позже, — решает он. — Скажите, а вы не знаете, где тут зал, где конференция по конфликтологии?       Киссель поднимает брови, в его взгляде проскальзывает что-то, чему Антон не находит определение. Но преподаватель только вздыхает и отвечает.       И когда Антон приходит к залу, зная, что увидит там Лайка, то думает лишь о том, как все может кончится. Но также он думает о том, как это может и не кончится. Почему-то это его успокаивает. Знать всё наперед — не удел человека. Удел человека жить так, чтобы после смерти не было стыдно. А стыдно будет только если ты ничего не добился, как личность. А страх неизвестности — противник прогресса личности, не так ли?       Поэтому когда он касается рукой чужого локтя, обращая на себя внимание, то отбрасывает во тьму все, что раньше тянуло его к земле. Страдание не очищает — очищает только любовь. И, возможно, Антон ещё недостаточно готов к этому пути, но теперь, когда он пытается побороть свой страх и когда есть тот, кто, кажется, сможет провести его по этому пути, это остается лишь вопросом времени, пусть даже большого.       Так что когда Лайк оборачивается, Городецкий шепотом выдает:       — Я согласен на кофе. Зеленый.

Конец.

***Экстра***

**спустя три года**

      Просыпается Антон от того, что кто-то чересчур настойчиво прижимает его к груди со спины. Он неохотно открывает глаза, зевая, и пытается выбраться из кольца чужих рук.       — Да лежи ты смирно, креветка, — шепчет Лайк куда-то ему в шею. Антон усмехается, подставляясь под чужое теплое дыхание.       — В чем дело? — зевает Городецкий, умудряясь все-таки освободить одну из рук и провести по чужим растрепанным волосам.       — Ты проспал первую пару, теперь ты в качестве наказания будешь лежать со мной всё утро в постели, — угрожает ему Лайк, целуя в шею, вызывая мурашки вдоль позвоночника до самого копчика.       — Александр Георгиевич, у меня автомат, мне в принципе можно не ходить, — снова зевает Городецкий, посмеиваясь и вытягиваясь в чужих объятьях. Лайк слегка отстраняется, чтобы потягиваться было легче, впрочем, это лишь обманный маневр, потому что юркая рука моментально залезает под подол футболки, пальцами лаская живот. — Ну, Саш…       — Наличие автомата не освобождает вас от ответственности, Антон Сергеевич. Все-таки четвертый курс, диплом скоро защищать, а ума нет, — игриво шутит Лайк, задирая чужую футболку.       — У меня с утра мозг не работает, давайте сделаем вид, что я сейчас ответил что-то безумное сексуальное и в тему, хорошо? — пытается сказать Антон, но начинает зевать посредине фразы.       Лайк смеется в чужие волосы, после чего затягивает Антона в поцелуй. А Городецкий и не против.       Он в последнее время вообще многих вещей не против, особенно в присутствии и при непосредственном участии Саши. Как-то так вышло. «Приручил», — шутит Саша, а Антон не отрицает и молчит, потому что оба знают, что это правда.       Когда тогда в конце февраля Антон соглашался и с самим собой, и с реальностью вокруг него, он и подумать не мог, что все получится так, как получится. Подумать не мог, что после того, как его переведут на бюджет в конце первого курса, все станет намного проще. Учиться станет в кайф, а постоянные конференции принесут ещё и повышенную стипендию, так, что и Косте, и Свете, и Лайку, и даже Костиным родителям хватало на подарки.       Он сходил к психотерапевту. Как ни странно, его посоветовал на втором курсе Киссель. Ходил он долго и муторно, да и сейчас иногда захаживает, но считает, что оно того стоило, даже если итоговую сумму страшно вспоминать.       Он ездил в Саратов. С Лайком. Конечно, не знакомить с родителями, а так… держа его рядом в качестве уточки эмоциональной поддержки.       В конце концов, он любил. Трудно этого не делать, когда живешь с кем-то вроде Лайка. И пусть у них иногда бывали трудности или ссоры — в основном в начале — из-за того, что Антон совершенно не умел выражать то, что чувствует, то чем дольше они жили, тем легче становилось. φιλία. ἀγάπη. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.       Чужие руки лениво обхватывают запястья, оставляя наконец живот, аккуратно заводя их назад, к изголовью кровати. Антон пытается посмеяться в поцелуй, чувствуя, как горячая дрожь возбуждения течет по позвоночнику и останавливается в районе паха.       — Я бы поставил два, будь я твоим преподавателем, — тихо шепчет Лайк, аккуратно покусывая мочку уха. Антон мычит, пытаясь укрыть ухо и лицо.       — Тогда как хорошо, что ты не мой преподаватель, — говорит в ответ Антон, пытаясь подвигать руками.       — Красный? — спрашивает Лайк как что-то обыденное, и теперь Городецкий не пугается. Знает, что «нет» — не слабость, а сила.       — Зеленый. Очень-очень зеленый, — шепчет Антон в ответ, пытаясь тоже куда-нибудь укусить Лайка. Получается только чмокнуть в районе распущенных и спутанных после сна волос. — Можешь даже посильнее.       Лайк хмыкает, подчиняясь, сжимая чужие запястья — без боли, но с таким желанным крышесносным давлением.       — Маленький саб решил покомандовать? Как самоуверенно, — мурлычет Лайк, проводя носом по чужой линии челюсти.        Антон замирает и, кажется, даже не двигается от ощущения чужого, ровного и опасного дыхания. Ноги становятся ватными, а горло пересыхает от этой игры.       — Закрой глаза, — командует Лайк, приподнимаясь на локтях. Движение — и он уже сидит сверху, вдавливая телом в кровать, заполняя, захватывая. Впрочем, Антон этого уже не видит — только чувствует. И от этого честно перехватывает дыхание. — Хороший мальчик. А теперь не отрывай руки от изголовья, хорошо?       Антон ровно секунду хочет пошутить, хочет посмеяться в ответ, но Лайк делает что-то невообразимое — отпускает запястья, и так нежно, но совершенно настойчиво и неуклонно проводит рукой по шее, заставляя дыхание сбиться, а сердце зайтись радостной трелью восхищения и возбуждения.       — Зеленый, — шепчет Городецкий в ответ, пытаясь приподнять бедра, на которых так самозабвенно сидит Лайк.       Саша бархатно смеется, и все от этого звука у Антона стынет — от крови в жилах, до стояка в штанах.       Ужасно. Бессовестно. Божественно.

«Взявшись за руки к сказкам осени

Летим, как листья, и не боимся высоты

Ветер нас уносит в направлении

Мне всё равно, куда, ведь рядом будешь ты”

      — Какой нетерпеливый и отзывчивый… ну разве не прелесть? — бормочет Лайк, ногтями проводя по впалому животу, вызывая мурашки.       Антон хочет вцепиться в чужие волосы, хочет заставить сделать Сашу хоть что-то большее, чем эти мимолетные поддразнивающие касания, но он не делает ничего. Открывает рот, задыхаясь в беззвучной мольбе, чувствуя, как сознание плывет от отсутствия контроля.       Как на место ему приходит забота, теплое дыхание на шее и согревающие, уютные ладони на ребрах, что держат так крепко, совершенно не желая разбить, скорее наоборот — собрать, починить, заклеить, залюбить.       — Что, сдаешься? А я ведь даже ничего не сделал… пока что, — Лайк хмыкает, ведет ладонями вниз. Так трогательно замирает над тазобедренными косточками, проводит по ним подушечками пальцев, режется о эти выпирающие в реальность кусочки искусства.       Антон что-то бессвязно мычит, выгибаясь в спине.       — Саш… — просит он тихо, с придыханием, с собирающимися потихоньку слезами мольбы. Зная, что его услышат.       — Я ценю твою капитуляцию, колючка, — мурлычет Лайк, наконец-то пробираясь дальше вниз.       Весеннее солнце радостно за ними подглядывало, сверкая, освещяя переплетение голых и так трогательно влюбленных тел где-то в центре всех миров. И ничто не могло прервать их танец очень-очень большой любви. И слава Богу.

Летишь по городу, птица бескрылая

Но вина твоя не доказана!

Ведь всё — по Фрейду!

Не так ли, милая?)