мы ожили под звездами

      Хизаши должен был сказать: «Нет».       Когда старик в лабораторном халате, у которого половину лица скрывали усы, а вторую — до смешного большие очки, затянул его в переулок- когда он наклонился и спросил Хизаши, сделал ли бы он все, что угодно, чтобы вернуть своего мертвого лучшего друга к жизни, Хизаши правда, правда стоило сказать: «Нет».       Он не сказал.       И поэтому через неделю он сидит в общей зоне корабля, сжимает дрожащими руками флешку, которую ему дал доктор — ту самую, которая должна вернуть Оборо. Доктор сказал что-то о переносе сознания в операционную систему корабля- или вроде того. Хизаши не понимает. Но не очень-то и хочет понимать.       Он вздыхает, проводит рукой по лицу и поворачивается к окну — тому большому, что растянулось на всю стену.       Раньше они сидели у этого окна вместе и смотрели на звезды.       Теперь Хизаши за столом один. Но он все еще может смотреть на звезды.       И он смотрит.       Ему все так же одиноко. Вообще, теперь он только лучше понимает, насколько же на корабле тихо.       Многие бы сказали, что тишина для его занятия идеальна. Хизаши же ее ненавидит нахуй.       Конечно, может, на корабле тихо, потому что сейчас три часа утра. Но на корабле всегда тихо с того самого дня три месяца назад, когда четверо стали тремя, и мир Хизаши распался на части.       Раньше тихо не было почти никогда. Постоянно разгорались споры, они любя перебрасывались оскорблениями вперемешку со смехом. Когда они молчали, из колонок всегда раздавалась музыка. И даже во сне храп Оборо эхом отдавался в коридорах, и Хизаши бы очень хотел сказать, что звук его все еще бесил.       Теперь тихо.       Хотя бы, думает Хизаши, никто его сейчас не увидит.       Он вертит флешку в руках. Она не выглядит подозрительно, но это лишь делает ее еще опаснее.       Когда Хизаши забирал флешку, он сунул ее в карман. Он понимал, что сказала бы Немури: это развод, а если и нет, это все равно пиздец какой тупой способ справиться с горем. И да, Хизаши согласен. Но самосознание еще никогда не мешало ему принимать плохие решения, и вряд ли помешает впредь.       Хизаши понимает, что это плохая идея, но скорбь разъедает каждую его часть, каждый фрагмент его жизни, и решение дается ему легко.       Компьютер перезапускается быстро, но каждая секунда все равно кажется отдельной вечностью.       Загоревшийся экран слепит Хизаши, заставляет его вздрогнуть.       Секунду на корабле все еще тихо.       И тогда-       — Здравствуй.       Комнату заполняет голос Оборо. Он сбивает Хизаши с ног, обрушивается словно волна, и он лишь смотрит с распахнутым ртом и широченными глазами на экран.       Но голос неправильный. Он неестественный, как и любая другая имитация. Но что важнее, у него нет интонации. Ни энтузиазма, ни восторга, ничего.       Хизаши знает, что стоило бы ответить — вести себя нормально и все такое. Но Оборо никогда не волновали общественные устои, да и Хизаши тоже. Так что он смотрит в камеру над компьютером, улыбается и спрашивает:       — Ты меня узнаешь?       Камера загорается золотым, смотрит.       — Ты Хизаши, — говорит Оборо.       — Точняк. — У Хизаши ломается голос. — А ты знаешь, кто ты?       Еще одна пауза. Она коротка, но уголки губ Хизаши все равно опускаются.       И наконец:       — Меня зовут Оборо, — говорит он, — И я здесь, чтобы служить.       Хизаши моргает. И еще раз.       Он вдыхает.       Задерживает дыхание.       Его выдох — слабый мокрый смешок. -       Немури узнает на следующее утро. Она заваривает себе кофе, и слишком громкий стук ее кружки о стойку будит Хизаши. Она не замечает, как он моргает за столом, и уж тем более не видит никаких изменений в компьютере. Она даже не смотрит в его сторону, когда говорит: «Корабль, недавние новости».       Хизаши не успевает ее предупредить, и из динамиков раздается голос Оборо:       — Более 200 погибших в столкновении двух кораблей в созвездии Андромеды, — говорит Оборо так, словно ему плевать.       Немури с силой поднимает голову вверх, резко вдыхая, ее глаза широко распахнуты.       — Растет напряжение между Землей и Титаном, — говорит Оборо так, словно он бы сейчас не отбивал ногой ритмы в попытке успокоиться.       Костяшки Немури побелели вокруг кружки, краска сошла с ее лица.       — Президент-       Немури с силой бьет кружкой по столу, горячий кофе проливается на руки. Она не замечает.       — Хватит! Хватит! — кричит она, и отчаяние просачивается с каждым надломом ее голоса. — Выключись!       Экран гаснет, и Немури поворачивается к Хизаши.       — Что ты сделал? — спрашивает она тихим, таким тихим голосом.       Хизаши улыбается ей и пытается притвориться, что все нормально.       — Да просто систему перезапустил.       — Какого хуя у него его голос.       Она не говорит эти слова как вопрос, но Хизаши все равно пожимает плечами.       — Ну, я подумал, кораблю, наверное, немного одиноко-       — Он мертв, Хизаши. — Говорит Немури так, словно это легко. Она разворачивается и идет к коридору. — Хватит делать вид, что ты в порядке, начинай по-настоящему двигаться дальше, — говорит она так, словно не пересматривает тоже видео с ним снова и снова, словно не сидит в своей комнате часами каждый день, словно не носит с того дня только водостойкий макияж.       Но Хизаши плевать на то, что он не один притворяется. Он знает, что мог бы утешить ее, мог бы сказать что-то про их эмоциональное состояние. Построить мост, а не сжигать. Быть хорошим человеком.       Но кого он обманывает? В душе они оба пироманы.       — ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ?! — кричит он. — НЕМУРИ-       Дверь захлопывается, и через иллюминатор Хизаши видит ее средний палец. И приходит в бешенство.       — Оборо, — говорит Хизаши низким, полным ярости голосом, все еще смотря на дверь, пока монитор снова загорается, — Нужно ли мне, — он показывает пальцами кавычки и говорит так пискляво, как может, — Двигаться дальше?       Это риторический вопрос, и вообще, он ведет себя, как сука — Хизаши это понимает. А Оборо, кажется, нет. Мгновение он молчит, а потом спрашивает:       — А ты хочешь двигаться дальше?       И о-о-о, божечки, ну разве этот вопрос не застал его врасплох — не дернул рубильник, выключающий весь шум в голове.       В своем разуме он видит Оборо, яркого и теплого, с его ослепительными улыбками и ужасными шутками. Он не может представить, каково было бы не скучать по нему. Он не может представить, каково было бы не любить его.       — Не особо, — говорит Хизаши.       Оборо мычит, экран гаснет.       — Тогда и не нужно. -       Шота, наверное, узнал через несколько часов, когда наконец смог вылезти из своего спального мешка в кабине экипажа, окруженного смятыми пакетиками из-под желе и стоящей совсем рядом мусоркой.       Хизаши стоит на коленях, держа отвертку в зубах, и прикручивает отходящие металлические пластины, когда он слышит мягкие шаги Шоты в носках. Впервые за три дня Шота вышел из кабины.       Он не приветствует Хизаши, не притворяется, что, когда он получит свои ответы, им будет о чем поговорить. Не то чтобы они были лучшими друзьями несколько лет. Вовсе нет.       — Зачем ты это сделал? — спрашивает Шота. Это первые его слова Хизаши за полторы недели. В них нет гнева Немури, только тихая грусть, которой Хизаши не может сопереживать. Интересно, ненавидел ли бы Оборо его за это.       Хизаши пожимает плечами, и Шота наверняка это видит. Может, он просто скучает по Оборо. Может, он просто его оплакивает. Может, ему просто это пиздец как нужно.       — Хизаши-, — начинает Шота, и пока он не заставил Хизаши почувствовать еще хоть одну гребанную эмоцию, Хизаши выплевывает отвертку изо рта.       — Давай не сейчас, ладно, чел? Я занят, — в спехе кричит он, вся злость от ссоры с Немури вырывается с его голосом.       Хизаши не нужно видеть Шоту, чтобы знать, что он стиснул зубы и прищурил глаза. «Он как дикий кот» — сказал когда-то Оборо со смехом и улыбкой на лице. Ну, бешенство подцепил все равно Хизаши.       — Ладно, как скажешь, — говорит Шота, снова выстраивая между ними стену, — Потом поговорим, когда ты освободишься.       Они оба понимают, что случится очень и очень нескоро. -       Под палубой есть комната. В ней — прожектор, для голограмм. В каждой комнате корабля стоит такой, но есть что-то особенное в пустоте комнаты под палубой, в ее темноте, уместной тишине. Хорошее место для скорби.       Еще до того, как Хизаши проебался, они сидели в этой комнате втроем. Ничего не говорили, просто смотрели и смотрели их любимые видео с Оборо — три сломанные пластинки, застрявшие на любимой мелодии. Они смотрели, как он появлялся перед ними без дыры в черепе, без крови, заливавшей тело. Они смотрели, как он смеялся, улыбался, жил, и они игнорировали зависания и мерцания голограммы — игнорировали все, что напоминало им, что они смотрят на призрака.       Теперь Хизаши стоит на коленях в той комнате.       — Эй, Оборо? — зовет он. С глазами, направленными к потолку, на прожектор, это очень похоже на молитву.       Свет в углу мягко мерцает, словно Оборо знает, что здесь должно быть темно.       — Да?       — Можешь кое-что для меня сделать? — спрашивает Хизаши и ненавидит звук собственного голоса.       — Конечно, Хизаши.       — Можешь спроецировать себя? Сюда?       — Полную голограмму?       — Ага.       Оборо больше ничего не говорит, но прожектор почти сразу начинает жужжать. Медленно лучи фиолетового света завиваются в танце. На формирование тела уходит время, но он здесь, в паре метров от Хизаши, идеальный призрак. Немного размыт по краям, как туман- словно он растворится, если Хизаши на него дыхнет, но это несомненно Оборо.       — Это приемлемо? — спрашивает Оборо, и Хизаши не может дышать, потому что рот Оборо двигается, и он наклоняет голову набок так, как делал всегда.       — Да, — шепчет Хизаши, — Да, это- Это идеально.       Оборо улыбается, не так широко и ярко, как улыбался всегда, но все же. Он смотрит на Хизаши, его глаза такие же золотые, как и камера.       — Тебе нужно что-либо еще?       И Хизаши почти смеется, потому что да, очень много чего. Ему нужно, чтобы Оборо снова рассмеялся. Ему нужно, чтобы Немури снова улыбнулась. Ему нужно, чтобы Шота вновь подпустил кого-то к себе. Правда, если так подумать, ему просто нужно, чтобы все было как раньше. Но он не настолько тупой, чтобы думать, что это возможно. Ну и пошел он нахуй со своей жаждой счастья, да?       Но кое-что он может попросить.       — Можешь мне кое-что сказать? — шепчет Хизаши через несколько секунд.       — Да.       Хизаши делает глубокий вдох, игнорируя обжигающий изнутри стыд.       — Можешь сказать мне, что все будет хорошо? — просит он. Это жалко, и он это прекрасно понимает, но ему без разницы.       Оборо открывает рот, но Хизаши его перебивает:       — Можешь сказать так, как ты это делал? — Он водит руками в воздухе. — С интонацией и всем таким?       Оборо замирает, мерцает. Но потом что-то в нем меняется, становится живее. Он расслабляется, с лица пропадает нейтральное выражение, заменяется легкой улыбкой. Он протягивает руку, которая не совсем существует, держит ее прямо над плечом Хизаши.       — Все будет хорошо, Заши, — говорит он со смешком и нотками нежности в голосе, — Обещаю.       Хизаши моргает. Один раз. Два.       Хизаши было шестнадцать. Оборо было семнадцать, и он был жив.       — Не знаю чел, — говорил Хизаши, теребя рукав, — Просто кажется, что что угодно может пойти не так.       Оборо переводит на него взгляд, на его лице почти запатентованная «как два пальца» улыбка. Он подходит к Хизаши, кладет руку ему на плечо, легонько его встряхнув.       — Все будет хорошо, Заши. — сказал он со смешком, в его голосе слышалась нежность, — Обещаю.       У Хизаши щиплет в глазах, и моргание совсем не помогает. Он чувствует, как нарастает давление в легких, горле, но он сглатывает его и улыбается. Легче притвориться, что Оборо прав. Легче притвориться, что все в порядке.       Легче притвориться, что он не знает, что Оборо просто проиграл воспоминание с прошлого года. -       На следующий день они втроем оказываются в общей зоне. Хизаши пришел перекусить, Немури над чем-то работает, а Шота пришел взять еще желе.       Когда Хизаши входит, он улыбается им и складывает пальцы в пистолетики.       Шота отворачивается. Немури качает головой. -       Сейчас час ночи, и Хизаши собрался словить нервный срыв под палубой. Только вот люк, ведущий туда, уже открыт.       Хизаши спускается, стараясь не шуметь. Незапертую дверь он толкает медленно. Открывает совсем чуть-чуть, только чтобы заглянуть внутрь.       В фиолетовом сиянии сидит Шота, поджав колени к груди. Напротив него, скрестив ноги, сидит Оборо. Края его тела размыты.       Шото тянет руку к Оборо, и Хизаши замечает свернувшегося на его коленках кота, сотканного из такого же фиолетового и золотого света. Кот смотрит на руку Шоты, медленно встаёт и подходит к нему.       Кот толкается головой в руку Шоты, и это было бы пиздец как мило, если бы это было в самом деле. Но кот просто проходит сквозь пальцы. Хизаши замечает, как Шота дергается: иллюзия разрушена.       Шота одергивает руку, кот возвращается к Оборо.       — Как его зовут? — спрашивает он.       — Суши, — отвечает Оборо, проводя рукой по спине и почесывая кошачий подбородок. — Мне жаль, что ты не можешь его потрогать.       Шота пожимает плечами, но Хизаши видит, как он напряжен.       — Ничего страшного, — он отводит взгляд от Суши и смотрит Оборо в глаза. — Он все равно ненастоящий.       Оборо улыбается и подпирает подбородок рукой.       — Нет, не настоящий. -       Следующим утром Хизаши подкручивает гайки в системе вентиляции. Он подумывал сказать Немури и Шоте, что сегодня приватности у них не будет, по крайней мере, в том плане, что ему все будет слышно. Они все смотрели кино. Разговоры (и другие звуки, которые он не хочет слышать, Немури) разносятся далеко. Но он ничего не сказал. Лучше их не видеть.       Над комнатой Немури он резко понимает, что все же не стоило молчать. Он слышит стук, за которым следует:       — Эй, корабль.       — Да?       — У тебя другие голоса есть? — спрашивает — почти рычит, если честно — она. Хизаши с лёгкостью представляет, как она сидит в своём кресле, скрестив руки на груди. — Какие-то другие мёртвые дети, которыми ты хочешь прикинуться?       Пауза. И следом-       — Это мой голос, — отвечает Оборо, — Мне жаль.       Немури делает резкий вдох и какое-то время просто дышит. Хизаши знает, что она пытается успокоиться.       — Ты не он, — наконец говорит она голосом, который не терпит возражений.       Оборо не отвечает.       — Ты хоть знаешь, каким он был? — разочарованно кричит Немури.       Оборо молчит, и Хизаши уж было подумал, что он специально её игнорирует. Он почти слышит, как Немури закатывает глаза.       Но наконец голос Оборо вновь доносится до вентиляции, такой тихий, что Хизаши едва его слышит.       — Для него многое было важным.       Мозг Хизаши отключается, он чуть не роняет отвёртку в руке.       Него.       — Например? — спрашивает Немури, сбавляя враждебность лишь на крупицу.       Третье лицо.       Раздается жужжащий звук, похожий больше на смех, чем на что-либо еще.       — Всё. Все.       Не первое.       Немури фыркает.       — Стандартный ответ.       — Но разве я ошибаюсь?       Она вздыхает, и в этом вздохе нет её привычного запала.       — Нет. -       Той ночью Хизаши лежит на кровати и смотрит через световой люк на звезды. Он вспоминает, как когда он был маленьким, его мамы отводили его на холм, чтобы посмотреть на ночное небо.       — Небо полное света, — говорили они, потому что это каким-то образом не так клишировано, как «небо полное звёзд».       Они показывали ему созвездия, планеты, галактики. Они зажгли в нем что-то, что не может умереть. Они рассказывали про время и свет, про то, как смотреть на вселенную значит смотреть на прошлое.       — Как море привидений, — говорила Мать.       — Которых не существует, — перебивала её Мама с любящей улыбкой на лице.       Хизаши хотел бы все ещё верить этим словам.       Хизаши смотрит на звезды, на море привидений и позволяет собственным привидениям его преследовать. Он смешивает прошлое и настоящее.       «Нет, не настоящий,» — сказал Оборо Шоте.       «Для него многое было важным,» — сказал Оборо Немури.       «Меня зовут Оборо,» — сказал Оборо Хизаши.       «Я Оборо!» — выкрикнул Оборо при их первой встрече, хватая Хизаши за руку и тряся изо всех сил.       — Оборо, — шепчет Хизаши в ночи. Он не знает, хочет ли он слышать ответ. Не знает, сможет ли его выдержать.       Лампа рядом с кроватью все равно загорается. Тусклый тёплый свет разносится по комнате.       — Да? — голос Оборо в динамиках тихий.       Хизаши судорожно вдыхает.       — Можно я задам тебе, типа, жесть какой неловкий вопрос? — спрашивает он и тут же хочет забрать свои слова назад.       «Можно я задам тебе меганеловкий вопрос?» — спросил когда-то Хизаши.       «Чувак, ты меня вообще видел?» — рассмеялся Оборо, — Я не знаю, что такое неловкость. Вообще. Обещаю, это не будет неловко.       — Это не будет неловко, — говорит Оборо, потому что ну конечно же он это говорит.       Но ведь дело не в неловкости, да?       У Хизаши уходит минута на то, чтобы заставить голосовые связки работать- чтобы найти смелость открыть рот и начать говорить.       — Ты Оборо? — наконец спрашивает он.       — Это моё имя-       — Нет, типа, — Хизаши замолкает. Он знает, что это его последний шанс повернуть назад. Он знает, что может сбежать- может жить дальше, ни разу не услышав ответ, будто это сделает его ненастоящим.       Он не поворачивает назад.       — В смысле, ты сам как думаешь, ты Оборо?       Корабль резко кренится — Оборо теряет кусочек тщательного контроля, который он держит над всем.       Но, если не считать крен, Оборо не отвечает. Если бы не свет ночника, Хизаши бы подумал, что Оборо ушел. Теперь, напоминает себе Хизаши, Оборо часто молчит.       Проходит по меньшей мере минута, голос Оборо трещит в динамике. Звучит немного статично.       — Нет. Не то чтобы.       Этого стоило ожидать.       Этого правда стоило ожидать.       И все же ответ бьёт под дых с силой миллионов.       Хизаши смотрит на вселенную, смотрит на то, как сияют звезды, и желает, чтобы они не были такими красивыми.       — Мне жаль, — говорит Оборо.       — Да ничего, — отвечает Хизаши, зная, что это вовсе не ничего.       — Если это поможет, он живёт через меня. В каком-то смысле.       Хизаши не отвечает.       Почему-то Оборо воспринимает это как разрешение продолжать.       — Конечно, у меня его имя. Но у меня так же есть доступ ко всем его воспоминаниям. В каком-то смысле он не исчез.       Исчез. Какое болезненное слово.       — Мне жаль, — повторяет Оборо.       И эти слова зажигают ещё одно воспоминание. Недавнее.       «Мне жаль, что ты не можешь его потрогать,» — сказал Оборо Шоте.       Когда Хизаши вновь говорит, он звучит куда спокойнее, чем на деле.       — Это так ты узнал, что Шота любит кошек?       — Да.       Они всегда показывали Шоте картинки с котами, когда ему было грустно.       — Зачем ты создал кота для Шоты? — спрашивает Хизаши.       — Ему было грустно.       — Да, но какая разница?       — Большая разница, — отвечает Оборо, и никогда раньше он не говорил что-то так быстро. Моментально. Эта истина — часть его существования.       — Но почему? — спрашивает Хизаши, его взор потерялся в звездах, а разум — в прошлом.       Однажды Шота спросил Оборо, почему он оставил свою жизнь позади и присоединился к их маленькой команде.       Оборо пожал плечами.       «Я всегда хотел помогать людям — сделать мир немножечко лучше, понимаешь.»       — Я хотел помочь ему, — говорит Оборо.       И Хизаши зажмуривается и пытается не обращать внимание на боль в груди.       — Мне жаль, — говорит Оборо. Снова.       И ещё одно воспоминание-       «Это мой голос. Мне жаль,» — сказал Оборо Немури.       — Почему ты извинялся перед Немури за то, что у тебя его голос? — спрашивает Хизаши, это все тот же танец, что и раньше.       — Это её расстраивает.       — А тебе какая разница?       — Я хотел ей помочь.       — Почему ты хочешь помогать людям? — спрашивает Хизаши, меняя движение.       Оборо снова молчит. Этот Оборо, как всегда, молчит.       «Для него многое было важным,» — сказал Оборо Немури.       «Например?»       «Всё. Все.»       Хизаши дает Оборо ровно семнадцать секунд тишины, пока слова не вырываются из груди:       — Для тебя это важно, — говорит он, — Очень.       Оборо лишь хмыкает в ответ.       Хизаши открывает глаза. Он смотрит на звезды, находит знакомые созвездия, знакомые узоры.       — Мне кажется, в тебе больше от него, чем ты думаешь, — говорит он привидениям в небе, привидению в комнате.       — Или, — лампа затухает, — Ты просто проецируешь на меня свое горе.       Созвездия — это всего лишь проекция изображений на звезды, воображаемая знакомость.       Но Хизаши это не волнует.       Так что он закидывать руки за голову, закрывает глаза и улыбается.       — Как скажешь, чел. -       На следующий день Хизаши ест свой обед, пока Немури сидит за столом в общей зоне и что-то печатает на компьютере с постной миной.       — Эй, Оборо, — говорит она и хах. С каких пор она зовёт его по имени? — Сколько у нас бухла на борту?       — Сейчас десять утра, Немури, — отвечает Оборо, и Хизаши мог бы подумать, что его безэмоциональный голос смешной — словно он так говорит намеренно, а не всегда.       Немури скрещивает руки на груди.       — Зануда, — бормочет она.       В ответ компьютер жужжит. И выключается.       Немури жмёт на кнопку включения с распахнутыми глазами.       — Блять, погоди- Мне надо доделать-       Когда становится ясно, что компьютер не включится, она откидывается в кресле.       — Я тебя ненавижу.       — Отдохни, — говорит бестелесный голос Оборо.       Немури закатывает глаза, но не прячет то, как дёргается вверх уголок её губ. -       Проходит несколько дней, Хизаши сидит в кабине экипажа с Шотой. Он притворяется, что пришёл проверить пульт управления. Но на деле он просто пиздец как скучает по своему лучшему другу.       Пока что они только выкинули смятые пакетики из-под желе. Но это уже что-то. Хизаши только хотел в самом деле осмотреть пульт, но внезапно корабль совершает резкий поворот, заставляя их пошатнуться.       — Меняю курс, — говорит Оборо спокойным и приятным голосом, словно это для компьютеров это не охуеть как ненормально.       Шота с руганью бежит к пульту, нажимает кнопки и крутит верньеры, названия которых Хизаши даже не знает.       — Какого хера, — повторяет Шота снова и снова, и каждое повторение подталкивает Хизаши чуть ближе к панике. — Оборо, какого хера? — кричит Шота, хватаясь за штурвальную колонку и поворачивая корабль обратно. — Там же нет ничего кроме необитаемой планеты с дерьмовой атмосферой-       — Меняю курс, — повторяет Оборо, и поворачивает так резко, что Хизаши падает.       Шота снова поворачивает их назад.       — Оборо, нет-       — Меняю курс.       — Оборо-       — Меняю курс, Шота.       На этот раз, когда Шота пытается повернуть их назад, штурвальная колонка щёлкает и не двигается. От силы хватки у Шоты белеют костяшки, он наваливается всем телом, но колонка не сдвигается ни на миллиметр.       Ни Шота, ни может даже Хизаши не успевают наорать на Оборо, заставить его рассказать, что происходит — Немури распахивает дверь.       — Два момента! — она вскидывает палец вверх, — Во-первых, что за хуйня? Меня дважды вштырило в стену, пока я до вас добиралась, — поднимается и второй палец, — Во-вторых, тут сигнал бедствия с планеты, примерно в двадцати минутах в сторону звезды отсюда. Надо помочь.       — Мы уже в пути, — все так же спокойно говорит Оборо, словно он сейчас не отобрал управление и не потряс их и в прямом, и в переносном смысле. -       Оказывается, у корабля, пославшего сигнал бедствия, закончилось топливо, и им пришлось экстренно садиться. Так что пока Шота обеспечивает им посадку, Немури и Хизаши готовят медицинское оборудование и топливо вместе с трубами для перекачки. Хизаши просматривает записи камер, пытаясь понять, куда они дели один шнур, и случайно переключается на камеру кабины для экипажа.       — Знаешь, — говорит Шота в пустоту, и Хизаши думает, что ему пора бы перестать подслушивать разговоры своих друзей. Но эта мысль его не останавливает. — Обычно корабли не меняют курс без пилота.       Что-то жужжит.       — Я просто хочу помогать людям, — говорит Оборо.       Корабль немного крепится вперёд — Шота дергает колонку слишком сильно. Хизаши прекрасно понимает, о чем он думает.       Когда Шота отвечает, его слова едва громче шепота:       — Я тоже. -       Миссия проходит хорошо.       Гладко. Легко. Практически словно их всегда было трое.       Шота посадил корабль, они все надели скафандры, и Немури поговорила с капитаном другого корабля. У неё все-таки лучше всего получалось общаться с незнакомцами — и ничего, что это была их с Оборо совместная работа.       Помочь они смогли только когда капитан решил, что они не какие-то хулиганы. Шота с членами экипажа перекачивал топливо, разбираясь с трубами, кабелями и проводами. Немури с Хизаши перешли на чужой корабль: Немури оказывала медицинскую помощь всем, кто в ней нуждался, а Хизаши помогал с починкой частей корабля, которые повредились при посадке.       Они действовали эффективно и чертовски хорошо справились. Потому что это то, что они делают. Потому что это то, что они делали всегда.       Никто, ни одна блядская душа на том корабле не подумала бы, что кого-то не хватает. -       Теперь они втроём лежат на камне, пытаясь потесниться там, куда явно не влезают. Но они справятся. Всегда справлялись. И всегда будут.       Свет улетающего корабля — лишь пятнышко в небе.       Это странно, думает Хизаши, знать, что вы единственные люди на планете. Но ещё это умиротворяет, вызывает безмятежность, которую он не испытывал месяцами. Он рад, на самом деле, что ему пришлось снять очки из-за шлема. Эта планета прекрасна — оранжевые и красные камни омывались розовым и золотым светом закатной звезды. Ему бы не хотелось, чтобы очки затенили вид.       Здесь тихо. В хорошем смысле.       Но Немури неожиданно не прерывает тишину:       — Мне этого не хватало.       Хизаши вспоминает лица, полные облегчения, мимо которых он шел на том корабле, тихие «спасибо» от людей по пути.       — Ага, — выдыхает он, — Хорошо, когда можешь что-то изменить к лучшему.       «Сделать мир немножечко лучше,» — любил говорить Оборо.       — О, это да, — говорит Немури, — Но вообще я про то, что мне не хватало вот этого, — она сжимает руку Хизаши, а другой хватает руку Шоты, — Того, как мы были вместе и все такое.       И блять, Хизаши этого тоже не хватало.       Он думает о том, что было до, когда они вчетвером лежали в одной куче, полной тепла и смеха.       Он думает о том, что было сразу после, когда они втроём хватались друг за друга, о побелевших костяшках и дрожащих руках.       Он думает о раннем после, когда они сидели под палубой, уткнувшись головами в плечи друг друга, пока смех Оборо заполнял бесконечно растущую тишину между ними.       Он думает о среднем после, когда Шота пытался себя изолировать, Немури пыталась двигаться дальше, а сам Хизаши пытался притвориться, что ничего не изменилось.       И он думает о недавнем после — о последних нескольких днях — когда они все разваливались на части, пусть теперь их и было снова четверо.       — Простите, — говорит Хизаши, — Я же полностью проебался с этим быть вместе.       Он хотел сказать больше, сказать что-то, что сказал бы кто-то, кто был хорошим, блять, человеком, но Шота перебивает его своим:       — Да, и правда.       Ну, пошёл Хизаши нахуй с его попытками быть хорошим, да?       Хизаши наклоняется и отвешивает щелбан прямо по стеклу шлема Шоты.       — Чувак, я тут пытался создать особенный момент-       — Ага, ты проебался, — говорит Немури, похлопывая его по плечу, словно этот жест может смягчить её слова.       — Ай, ребят, — Хизаши кладёт голову на, как ему кажется, руку Шоты, — Дайте человеку извиниться.       — Так извиняйся, трус, — говорит Немури. И да, Хизаши заслужил такой тон. Сам виноват. Они такие сломанные, потому что он думал, что может их исправить.       На их корабле привидение, потому что он не смог нормально справиться со своим горем.       Всё из-за него.       Если бы он только мог остановить себя, мог бы обдумать свои действия, если бы он подумал о других, хоть раз в своей ебанной в жизни попытался быть хорошим человеком-       — Мне жаль, — слова вырываются из глотки с неровным выдохом, — Я скучал по нему, и я скучал по тому, как все было раньше. — дрожащий вдох. — И тогда я сделал кое-что пиздец тупое, и импульсивное, и идиотское, — и слова рвутся и рвутся, и он не может их остановить, — и глупое, и плохое, и я правда не должен был так поступать, и- — голос Хизаши обрывается, и все, что произошло за последние дни прорывается сквозь него, как сквозь плотину, — -блять, — говорит он, заставляя себя замолчать, пока он ещё не начал всхлипывать.       Хизаши один не плакал, когда они нашли тело под обломками. Он один не плакал, когда они сообщили о теле семье. Он один не плакал на похоронах. И он правда, правда не хочет плакать перед ними сейчас.       Хизаши моргает, пока слезы не пройдут, подавляет всхлип. Он заставляет себя улыбнуться, пытается выглядеть так, словно все нормально.       Немури массажирует плечо Хизаши, водит круги по нему.       — Думаю, нам пора перестать так сильно жить прошлым, — медленно, осторожно говорит она, — Не нужно оставлять Оборо, настоящего Оборо, позади, но мы не можем жить одними воспоминаниями о нем. — Она вздыхает, сжимает плечо Хизаши, — Так нельзя, это же полный пиздец. Надо жить настоящим.       Но в этом и проблема. Когда Хизаши перестанет жить ради памяти Оборо, когда он будет двигаться дальше — разве это не худшее, что он может сделать с Оборо? Разве это не величайшее предательство — нож в спину мёртвого мальчика?       — Мы не будем избавляться от нового Оборо, — перебивает Шота, и хоть раз в его голосе слышна уверенность, — Я знаю, что это не он, но, — на секунду он замолкает, — Я не позволю ему снова умереть.       И блять. Волна паники накрывает Хизаши, бьёт по венам. Он не хочет думать об этом — о том, как Оборо может исчезнуть за несколько кликов. Теперь по-настоящему.       — Никто и не собирался, — говорит Немури свои голосом старшей сестры — значит, что теперь все предельно серьёзно, — Я это и имела в виду, когда говорила, что нам надо жить настоящим. Он и Оборо, и не Оборо, но теперь он с нами, нравится нам это или нет, и мы не можем заставить его быть нашим Оборо.       Шота одобрительно хмыкает.       Хизаши молчит.       И Оборо, и не Оборо.       И во всем виноват Хизаши.       И не Оборо.       И у Хизаши трясутся плечи, и он так, так сильно старается не издать ни звука. Он знает, что в этом нет смысла: Немури с Шотой видят, как его трясёт.       Немури снова сжимает руку Хизаши, Хизаши жмёт в ответ.       И вот так они сидят в полной тишине целую минуту. Или две. Или три. Хизаши не знает. Его разум кричит так громко, что время не имеет значения.       Но потом Шота привстает на локтях, скидывает Хизаши на Немури и смотрит ему в глаза.       — Я бы поступил точно так же, — говорит Шота, и мозг Хизаши замыкает, его мысли путаются. Шота говорит так, будто это легко, будто он не признал, что он такой же плохой, как и сам Хизаши.       — Ага, — говорит Немури, пожимая плечами, — Скорбь та ещё сучка. Мы все из-за неё херню творили.       Хизаши смеётся, смеётся высоко и с ноткой мании. Они вообще понимают, в чем признаются? К чему себя приговаривают? Вся эта вина-       — Я сер- — начинает Немури, но Хизаши её перебивает. Он знает, куда она ведёт.       — Блять, Нем, ты можешь сейчас не извиняться? — Он не знает, выдержит ли он, сможет ли держать себя в руках.       — Я тебе наговорила много паршивых вещей, о которых жалею, — говорит она, не давая ему закончить, — И мне жаль.       — Заткнись, — выдавливает Хизаши.       И конечно же, потому что они всегда остаются собой и никогда не могут нормально поговорить по душам, Шота, прекрасно понимая, что он делает, открывает свой тупой рот и говорит:       — Я тоже себя вёл паршиво- — Хизаши кричит в ладони, перебивая его. Шота, скотина эдакая, издаёт свой почти-смешок-но-скорее-быстрый-выдох.       Немури тянется к ним и щёлкает по шлему Шоты точно так же, как Хизаши совсем недавно.       — Ага, — говорит она, — Шота гребанная сучка.       Из Хизаши вырывается удивленный смешок. Он звучит немного противно — его нос все еще заложен от того, как он почти заплакал. Но ему плевать, и он знает, что им тоже.       — Так и есть, — говорит Шота, пожимая плечами.       Хизаши знает, что они специально превращают разговор в цирк — чтобы ему было не так плохо из-за того, что он на грани слез. Но все равно приятно знать, что они все так же понимают друг друга после трех месяцев отдаленности. Они понимают, что они все слишком ебанутые, чтобы говорить нормально.       Где-то пять минут Немури с Шотой пререкаются, принося все более ужасные извинения и сваливая вину друг на друга.       Хизаши чувствует, как искренняя улыбка расплывается на лице, впервые за хрен знает сколько времени. И это так похоже на них — превращать искренние извинения в шутку про что чтобы посмотреть, как сильно они могут друг друга выбесить.       И Хизаши это ни на что бы не променял.       Вот только когда Немури касается руками щёк Хизаши и вымаливает прощение самым назойливость писклявым голосом, который он когда-либо слышал, он думает, что все-таки бы променял. Потому что теперь выбесить пытаются его. И у них получается. -       Прошёл час, и от чего-то похожего на душевный разговор они перешли к попытке нажраться во имя празднования.       Может, это кислотно-розовое и на вид радиоактивное пойло, которое Немури, по сути, запихнула в глотку Хизаши, но все кажется громче и ярче, чем обычно. Мир пульсирует и плывёт в ритм музыки, вспышки цветов сливается вместе. Это явно перебор, но Хизаши плевать. Потому что он Хизаши гребанный Ямада и Перебор — это его фишка, детка!       — Йо, йо, йо! — кричит Хизаши, когда Шота хватает огнетушитель и начинает ему что-то быстро шептать с мрачным видом. Хизаши разобрал только «сука» и «убью», так что он уверен, что своим вмешательством оказывает услугу и Шоте, и огнетушителю. — Туса зовёт, чел!       Шота бросает взгляд на «тусу» и смотрит на Хизаши с приподнятой бровью. И да, ладно, Хизаши понимает. Их туса не то чтобы туса. Только Немури стоит на столе с таким видом, словно её следующая выходка выбьет ей ещё одно место на Стене Позора, пока Оборо смотрит на неё с явным волнением на лице и о, вау, что-то новенькое. С каких пор он проявляет эмоции?       Вообще, если подумать, присутствие Оборо только пополняет их Перебор. Потому что да, он прямо, блять, здесь. И он не Оборо-Оборо, потому что Оборо-Оборо уже бы стоял на столе рядом с Немури. Это фиолетовый дымчатый думает-что-он-не-Оборо-но-явно-Оборо-Оборо.       Немури окрикнула его тут же, как только они вернулись на корабль и сказала: «Тащи свой зад сюда! Ты помогал, так что ты тоже часть этой вечеринки!». Хизаши даже не думал, что она знает про голограммы Оборо.       Впервые Хизаши видит этого нового Оборо не под палубой. Впервые он видит его на свету. И теперь он кажется не таким неприкосновенным, не таким святым.       Но, может, это потому, что рядом с ним стоит Немури и совершает, типа, пять грехов одновременно.       Хизаши вновь поворачивается к Шоте. Эта приподнятая бровь может выражать волнение. А может, это просто «выглядит не особо весело» бровь, но Хизаши все равно похуй. Он закатывает глаза, улыбается и хватает Шоту за руку, тянет к столу.       — Эй, эй, эй! — кричит он, приближаясь, — Я нам тут тихоню достал – сам выбирал!       Оборо едва реагирует — лишь поворачивается и слегка улыбается –и, кстати, ай, — пока Шота скрещивает руки на груди и плюхается в кресло, чтобы дуться. В то же время Немури — благослови бог её шлюшную, шлюшную душу — что-то кричит и вскидывает руки вверх с такой силой, что едва не сваливается со стола.       Песня заканчивается, и Хизаши лежит, жмется щекой к столу. Здесь мир плывет еще сильнее, и, ощущения примерно, как если бы его швырнули в картину Сальвадора Дали.       Вспышка слепит, и ему приходится поморгать, чтобы хоть что-то увидеть. В то же время он чувствует, как музыка скачет внутри него, хватает мозг и швыряет в стенки черепной коробки.       Это перебор, и от того, что призрак его мёртвого лучшего друга стоит прямо, сука, здесь, лучше не становится.       Так что Хизаши делает то, что делал всегда, когда весь мир превращается в перебор: тупую хуйню. Что значит, что он перестаёт думать и позволяет себе делать все, что захочется, и похуй на последствия.       С решимость сделать что-то невероятно тупое Хизаши пьёт залпом ещё один шот той розовой штуки и неуклюже закидывает ногу на стол. На то, чтобы залезть, у него уходит минута, и он почти ломает, типа, все свои кости. Но он забирается.       Он встаёт, и Немури тут же хватает его за руки и кружит, смеясь так, будто ничего никогда не шло по пизде.       И да, Хизаши понимает.       Несколько песен ничего не меняется: они танцуют вместе, наступая друг другу на ноги, свет мерцает, музыка гремит, и мир вокруг плавится.       Три раза они почти падают со стола, в двух из которых они слишком сильно смеялись, но им все равно заебись. Это весело, и Хизаши может сделать вид, что это такая же их вечеринка, как и все остальные. В конце концов, чисто технически они здесь все вчетвером.       Пока они с Немури танцуют, Оборо с Шотой разговаривают, и Хизаши пытается изо всех гребаных сил забыть о склонности пьяного Шоты говорить со всем и вся кроме людей.       В какой-то момент Немури начинает наплевать слова какой-то страстной песни, специально корча лицо и хлопая ресницами, пока она наклоняется к Хизаши так близко, что на публике бы на них снова недовольно смотрели.       И это пиздец как тупо, и Хизаши так сильно нахуярился, что он больше не может сдерживаться — смех закипает в глотке и выходит со взрывом. Он откидывает голову назад, и позволяет гоготу вырваться. Он понимает, что шутка далеко не настолько смешная, и что его смешки уже подходят к мании, но они все слишком пьяны, чтобы об этом париться, и уже вскоре Немури тоже трясется от смеха.       Песня затихает, и без этого шума Хизаши слышит мягкий смешок от Шоты. Когда он оборачивается, он видит, что Шота улыбается им, и это одна из его искренних улыбок, а не ухмылок в стиле крипового Тоторо. И тогда Хизаши понимает, как же долго он жил без настоящей улыбки Шоты, как же он по ней скучал.       Из колонок слышится жужжание, пусть и едва слышно, но оно есть. Хизаши смотрит на Оборо, наверное, выглядит при этом очень тупо со своим челюсть-на-полу выражением лица. Оборо смотрит в ответ, прямо ему в глаза.       Он улыбается.       Улыбка маленькая, мягкая, и в ней больше чертовых эмоций, чем Хизаши вообще видел у этого нового Оборо.       И она прекрасна.       Он прекрасен.       Начинается новая песня.       С алкоголем в крови и разваливающимся на части миром, со смехом Немури и улыбкой Шоты, с слишком многими вещами, происходящими одновременно, Хизаши смотрит на этого нового Оборо и видит своего Оборо. Он видит его улыбку, складки на пластыре на носу — слышит его смех и пьяные тосты.       И когда Немури вновь утягивает его в танец, когда она наклоняет его, Хизаши позволяет себе забыть, что это все в его голове. -       Кульминация наступает следующей ночью.       Хизаши будит резкая тряска корабля. Он бы назвал ее турбулентностью, если бы они не были в космосе, но это все не важно, потому что как только к нему возвращаются крохи сознания, он слышит его. Смех Оборо.       Он раздается эхом по кораблю. Громкий, и яркий, и счастливый.       Хизаши распахивает глаза и тут же об этом сожалеет. Ярко. Слишком ярко — словно в его комнате горят все лампы на полную мощность. Вот только, осознает он, быстро моргая, так и есть. Светильник над головой, лампа на тумбе, его компьютер, телефон — они все включены.       Как только его глаза привыкают, Хизаши встает и пытается понять, что за чертовщина происходит — и мысль тут же от него ускользает, потому что его компьютер не просто включен: играет видео. Видео с Оборо. Где он смеется и улыбается.       Хизаши помнит, как его снимал. Это был его семнадцатый день рождения.       — Хочешь что-то поменять в этом году? — спрашивает Немури на экране.       — Думаю, хочу больше жить! Ну, знаете, больше веселиться!       Хизаши замирает на постели, и часть его гадает, не является ли это просто очень, очень ебнутой версией сонного паралича.       Немури наклоняется ближе к Оборо, двигая бровями.       — Веселиться с кем? — Секунду они оба смотрят друг на друга-       –и гогот наполняет комнату Хизаши.       И когда Оборо на экране затихает, когда мертвый мальчик пытается отдышаться, Хизаши понимает, что все еще слышит тот сильный гогот Оборо, когда он запрокидывал голову назад, и, кажется, другие смешки. Они звучат где-то далеко, но все же.       Его смех всегда был заразителен, думает Хизаши, наконец заставляя себя встать и выйти из комнаты.       Смех раздается не из коридора. Но, прямо как и в комнате Хизаши, свет до боли яркий, такой, что он отражается от белых стен и жжет глаза.       И Хизаши спотыкается, когда корабль резко издает ужасный скрипучий звук. Лампы мерцают. Раз. Два. Выключились.       Но в коридоре все равно не темно. Потому что один экран светит так, так ярко. Обычно он показывает всякие штуки по типу уровня топлива и того, какие части корабля надо починить.       Сейчас он показывает Оборо.       Он стоит перед большим иллюминатором в их общей зоне, тем самым, через который они смотрят на звезды. Он чуть ли не подпрыгивает, прижавшись лицом к стеклу.       — Сколько у нас дней до посадки? — раздается голос Шоты где-то за камерой.       Оборо поворачивается, и улыбка заполняет все его лицо.       — Три дня!       Хизаши помнит этот момент. Они хотели посетить родную планету Оборо, и ему не терпелось показать им «лучшее место во всей чертовой вселенной». И хотя Хизаши все равно будет любить свою родную планету больше, он готов признать, что планета Оборо завораживала своими раскинувшимися джунглями и необъятными океанами.       Вообще Хизаши был там дважды. Первый раз они прилетели вчетвером, полные восторга и любви к каждой маленькой детали. Второй раз их было трое, и они могли лишь приносить свои искренние извинения.       Он все еще слышит смех Оборо. Он исходит откуда-то еще.       Хизаши заставляет себя отойти от Оборо и от звезд, открывает дверь в главную зону. И чуть ли не падает нахуй, потому что тут так много экранов.       Оборо везде. Каждый монитор показывает его лицо, его улыбку, все они проигрывают разные видео. Его смех раздается эхом из десятков мелодий, перекрывая друг друга без какой-либо гармонии.       Это самая прекрасная какофония, которую Хизаши когда-либо слышал — хаотичная симфония, чья красота исходит из диссонанса.       Он не может отвернуться. Его глаза мечутся от одного экрана к другому, пытаются захватить так много Оборо, как только могут. Голова немного болит, но это нихера не значит в таком окружении. Перед миллионом Оборо.       — Хизаши! — кричит голос не-Оборо, и корабль снова дергается, — Что происходит? — это Немури. Он едва ее слышит.       — Я не знаю, — кричит он в ответ, и Оборо за спиной Немури подмигивает ему. Это видео они сняли за несколько недель до его смерти.       Корабль трясет, когда Шота входит в помещение вслед за Немури, закрывая уши руками и упорно смотря в пол.       — Я не могу управлять кораблем, — кричит он, чтобы его хотя бы услышали. Оборо на экране падает от смеха. Это видео с шестнадцатого дня рождения Шоты.       — Оборо! — зовет Немури, надеясь, наверное, на вежливое «Да?», на перерыв от хаоса.       Он не отвечает. Но Оборо рядом с головой Хизаши кричит: «Ага!». И Хизаши, Хизаши из всех людей, вздрагивает от резкого звука.       — Оборо! — Хизаши поворачивается к камере главного компьютера, кричит в нее, — Чел, что ты делаешь?       Корабль словно натыкается на еще одно препятствие, и Хизаши за что-то хватается — он не уверен, за что — чтобы удержаться на ногах. Лампы загораются и снова гаснут. Кроме экранов. Кроме Оборо.       Кроме одного светильника прямо над люком, ведущим под палубу.       — Блять, — выдыхает Шота, и бежит к люку, распахивает, прыгает вниз. Это отточенные движения того, кто делал так миллионы раз, наверное, в такие же отчаянные моменты, просто отчаяние было другим.       Немури быстро следует за ним, сам Хизаши — за ней.       Когда они достигают той двери, той, которая кажется необъяснимо святой, Шота распахивает ее.       Оборо здесь.       Оборо здесь, фиолетовый свет мерцает, едва удерживает форму.       Оборо здесь, стоит посреди комнаты спиной к ним, окруженный парящими прямоугольниками света — их по меньшей мере двадцать — каждый из которых играет какое-то видео с их Оборо. Его голова вертится, он смотрит то на одно видео, то на другое, и каждое из них словно размывает его силуэт еще больше.       — Оборо! — кричит один из них — Хизаши не уверен, кто.       С таким звуком, словно он задыхается, голова Оборо поворачивается на 180 градусов, смотрит прямо на них, и где-то за Хизаши Шота воет как животное, на которое наступили.       Первым делом Хизаши видит дыру в голове Оборо. Его лицо искажается даже больше, чем тело черты едва можно распознать. Но вмятину в черепе от камня, убившего его, ничего не скрывает. Темные пятна, лишенные света, растекаются из раны в чем-то похожем на призрачное подобие крови.       Оборо чарует так, как чаруют умирающие звезды: он прекрасен, ярок и так, так ужасает.       — Пр- прос- тите, — выдавливает он, и даже его голос искажен, полон помех.       — Почему- — Немури запинается о слог, её голос срывается, — Почему ты извиняешься? — она тянет к нему руку, словно он мог бы за неё ухватиться.       Оборо поворачивает шею сильнее, смотрит Хизаши прямо в глаза, и Хизаши резко чувствует себя оленем в свете фар — замершим перед чем-то, что он никогда не сможет осознать.       — Я не могу быть им, — выдыхает Оборо, изо рта капает пустотная кровь — Я не могу- Всем, чем он был- — он прерывает себя криком, руки дергаются, ногти тянутся к голове, — Я не могу- Я не могу сделать это для вас.       Хизаши тяжело дышит, не сводя глаз с Оборо, его рот широко раскрыт, а голова полна роющихся мыслей.       Это Хизаши виноват.       Это он виноват в том, что они все такие сломанные. Потому что он пытался их починить.       Хизаши смеётся, и его смех похож на всхлип.       Это он виноват. В том, что Оборо разваливается на миллион маленьких кусочков и тянет весь корабль вниз за собой.       Это Хизаши виноват.       За Оборо внимание Хизаши привлекает одно из видео на экране. В нем он сам и Оборо развалились на крыше корабля под небом, полным света.       Хизаши помнит. С того дня прошёл уже почти год.       — Как думаешь, кем мы станем, когда повзрослеем? — спрашивал Оборо, — Может, будем серьёзнее ко всему относиться?       Хизаши хрюкнул.       — Да никогда такого не будет.       И вот они, когда не прошло и года: Хизаши — оболочка, Оборо — призрак.       — Думаю, мы изменимся, — сказал тогда Оборо через пару минут.       — Почему? — и Хизаши этого совсем не понимал. Зачем Оборо хочет представлять, как они изменятся, если все идеально здесь и сейчас?       — У нас опасная жизнь, — сказал Оборо, и звезды отразилось в его глазах, — Произойдёт какая-то хрень. Она нас изменит.       Хизаши рассмеялся. Мысль была такой мрачной, что он не мог воспринимать её всерьёз.       — Пока мы вместе, мне так-то без разницы.       И тогда Оборо посмотрел на него с одной из его более редких улыбок на губах.       — Ага.       Где-то на задворках разума Хизаши понимает, что видео остановились, белые прямоугольники исчезли. Теперь тут тихо, темно, свет исходит от одного лишь Оборо.       — Мне жаль, — вновь говорит Оборо. Он смотрит на Хизаши, кровь стекает по его лицо, и Хизаши понимает, что он сам в соплях.       «Мы не можем заставить его быть нашим Оборо,» — говорила Немури.       И Хизаши — Хизаши, с дырой груди и пустотой такой вездесущей, что её уже можно считать фундаментом него самого, позволяет чему-то войти в него. Это сложно, и его метафорические пальцы отказываются слушаться. Но он справляется.       Он отпускает призрака, того, в чьей судьбе было прописано небо — того, которого он удерживал, за которого хватался всеми силами, не понимая, что разрушает так их обоих.       Он отпускает Оборо из своих воспоминаний, позволяет ему взлететь во вселенную и найти себе место среди звезд.       «Думаю, я всегда буду собой,» — сказал Оборо чуть позже той ночью на крыше, — «пока я буду хотеть помогать людям».       — Я не могу быть- Простите-       Хизаши выдавливает из себя что-то между смешком и всхлипом.       — Мне плевать, — говорит он, его голос ломается, в ушах звенит.       Потому что даже если его Оборо мертв — и Хизаши не думает, что когда-нибудь эта смерть перестанет на него влиять — все ещё есть кто-то прямо перед ним, кто, хотя и не тот же самый человек, и не совсем другой. Их Оборо, он не пропал, не до конца.       Оборо мерцает, на мгновение кровь исчезает, и его череп вновь целый.       И Хизаши думает об улыбке Оборо на той вечеринке, той, полной стольких эмоций, и о тихом жужжании колонок. Он думает о коте, которого Оборо создал для Шоты, думает о том, как выключился компьютер Немури.       О думает о звездах, о созвездиях, о проекциях.       «Я хотел помочь ему».       «Я хотел помочь ей».       «Я просто хочу помогать людям».       «Я всегда хотел помогать людям».       — Мне плевать, чел, — говорит Хизаши, шагая вперёд и мотая головой. Их Оборо здесь, в маленькой улыбке нового Оборо, привязанность которого просачивается через лицо.       Он здесь в том, как новый Оборо пытается изо всех сил помочь им чувствовать хоть немного лучше — будь то создание кошек для Шоты, принуждение Немури отдохнуть или попытки стать воспоминанием о мертвом мальчике для Хизаши.       Он здесь, потому что новый Оборо все ещё хочет помогать людям больше, чем что-либо ещё, он все ещё хочет сделать мир немножечко лучше.       — Мне совершенно плевать, — шепчет Хизаши, и Оборо мерцает в последний раз.       Он смотрит на Хизаши, без крови, без дыры в черепе, фиолетовый и золотой, и целый.       И Хизаши, которого ни в коем случае нельзя назвать целым, Хизаши, который все ещё пытается склеить вместе частички себя, своей жизни, смотрит в ответ.       В глаза Оборо зарождается улыбка. Они превращаются в полумесяцы. И тогда уголки губ тянутся вверх.       И тогда, как галактика, улыбка прекрасная, яркая и такая, такая широкая расплывается на лице.       И Хизаши не нужно притворяться, когда улыбка заползает и на его лицо. -       Месяц спустя они в общей зоне сидят на диване перед иллюминатором — тем большим, через который видны все звезды. В этот раз Шота сидит в середине, на одном его плече голова Немури, на другом — Хизаши.       Фиолетовый свет мерцает где-то сбоку, когда Оборо садится рядом с ним наклоняет голову, словно кладёт её на плечо Хизаши.       У него нет массы, нет веса и тепла, но это ничего. Потому что он здесь, с ними, и этого достаточно.       Из колонок тихо играет музыка. Она мягче, чем та, что они обычно включают. И тише. Но на корабле не тихо. Больше нет.       Немури удовлетворенно вздыхает.       — Мне всегда нравились звезды, — говорит она, и Шота согласно хмыкает.       — А кому не нравятся? — спрашивает Оборо, и где-то позади них жужжит компьютер.       Это ещё один новый звук — ещё один звук, заполняющий трещины, оставленные тишиной. Время от времени слышится тихое, но явное жужжание компьютера. Это не гогот Оборо, тот, который эхом раздавал я в коридорах и заполнял собой каждый уголок их корабля, но все хорошо.       Шота немного смещается, кладёт голову на голову Хизаши.       С ними все хорошо.       Месяц назад Хизаши сидел за столом в одиночестве и смотрел на звезды.       Теперь он сидит на диване, у левого бока Немури и Шота, у правого — Оборо.       И Хизаши смотрит на звезды.       Он думает о своих мамах. Он думает о холме за домом.       Он думает об Оборо — о той ночи год назад, о них двоих, вместе, на крыше корабля.       — Мне всегда нравились звезды.       Хмык.       — А кому не нравятся?       Жужжание.       — Мне они тоже всегда нравились, — наконец говорит Хизаши с легкой улыбкой на лице, — Они напоминают мне о доме.       — О-о-о, чувства пошли, — поддевает Немури, а Шота легонько смеется и тянет Хизаши за щеку.       И честно говоря? Хизаши заслужил.       Но когда он смотрит в небо, полное света, в море, полное призраков, сложно подавить тепло в груди.       Они изменились — в лучшую или худшую сторону, Хизаши не знает. Но даже если теперь многое иначе — даже когда у каждого из них бывают ночи, когда слезы не дают дышать — даже если они никогда не будут прежними, они все ещё вместе, головы на плечах друг друга, руки в руках, взор направлен на звезды.       Они все ещё вместе, плывут по морю, полному призраков, летят по небу, полному света.       Они все ещё вместе, пытаются сделать мир немножечко лучше.