Игра, длиною в жизнь.

— Ну, ты долго там ещё?! — за дверью послышался недовольный мужской голос и глухой стук, судя по всему, стоящий за дверью уткнулся лбом в прохладную, покрытую лаком деревянную поверхность. Девушка, поправляющая складки у тонкого края светлого корсета из вуали, как и всё платье, невольно закатывает глаза и фыркает, в последний раз заглядывая в зеркало и улыбаясь самой себе. Она была уверена в том, что госпожа фортуна снова окажется благосклонна и не позволит счастливице стать участницей предстоящего события — юбилейные, девяностые голодные игры! Сегодня должна была состояться жатва — выбор трибутов, которые отправятся в Капитолий представлять свой дистрикт на столь важном и опасном мероприятии. Фактически, избранные жители дистрикта отправлялись на смерть, так как шанс того, что кто-то из них вернётся в живых, был крайне мал, но, так уж было принято, необходимо было соблюдать дресс-код и надевать красивые наряды, украшения, будто бы это могло принести удачу, хотя на самом же деле это просто был способ порадовать глаз зрителей из Капитолия. Невысокая фигура ловко разворачивается на невысоких каблуках, а бледные ладони откидывают белоснежные кудри с покатых плеч на спину, подол лёгкого белого платья из вуали слегка развеялся, оголяя кожу ног до колена. Кэрил Митчелл была той ещё юной красавицей, которую красила одна только улыбка. Уже прошло четыре года с её первой жатвы, когда она, с трясущимися от страха поцарапанными коленками, в свои двенадцать лет боялась быть избранной в трибуты. Затем прошёл год, а там ещё три. Теперь младшей Митчелл было шестнадцать, когда юноши и леди в самом расцвете сил, а шансы попасть в смертельную авантюру становятся больше из-за увеличивающимися с каждым годом количеством бумажек с их именем в общем сосуде с сотней других таких имён. Когда-то на жатве попался и член её семьи: Пять лет назад средний ребёнок из детей Томаса Митчелла — Сэмюэль — был избран как мужской трибут, и, что удивительно, он вернулся обратно домой, став победителем восемьдесят пятых голодных игр в свои пятнадцать с лишним лет. Красиво звучит, неправда ли? Правда, сколько бы Кэр не расспрашивала старшего брата о том, как прошли его игры, тот лишь отнекивался или переводил тему, не желая вспоминать пережитый им кошмар наяву. Записи той игры, как и саму трансляцию, ещё тогда маленькой девочке посмотреть не дали по понятным причинам: в случае проигрыша, то есть смерти парня, сестрёнка бы видела то, как его забивают до смерти прямо на камеру. Сэм в очередной раз устало вздыхает, прежде чем дверь в девичую комнату распахивается и из неё появляется «копуша», которая заставила зеленоглазого прождать под дверью около двадцати минут. В ответ на сверлящий взгляд и нахмурившиеся брови девчонка усмехается и останавливается прямо перед облокотившейся на светлый дверной косяк фигурой, протягивая ладони к воротнику измятой чёрной рубашки. — Ты бы ещё порвал её и в грязи извалялся, честное слово — бурчит себе под нос и разглаживает ткань, иногда отдёргивая пальцами края рукавов, закатанных до локтя. Что самый старший из детей, что младшая были слишком придирчивы к деталям, поэтому Кэр не успокоилась, пока не убедилась в достойном виде своего проблемного братца. Она делает пару шагов назад и прикусывает нижнюю губу, складывает руки на груди, склоняя голову набок и щурясь, затем довольно кивает и щёлкает пальцами, выпрямляясь. — Вуаля! — А мне нравится. — в углу коридора с усмешкой оценивает более опрятный вид брата и ранее упомянутый старший — Виэль. — Наконец-то наш Сэмми похож на человека, а не на оборванца. — Заткнись. — довольно грубо отрезает предмет обсуждений и с некой небрежностью взъерошивает тёмные пряди и так непослушных волос, дабы не выглядеть «прилизанным», как и все остальные в этот отвратный день. После победы на играх Сэм только больше возненавидел день жатвы, каждый раз вспоминая то, с каким тоном омерзения произнесли его имя, как его провели на платформу и как с тех пор начался ад на земле. Да, он обязан присутствовать на жатве, за чем следят миротворцы, но ему ненавистно чувство беспомощности и тревоги каждый раз, когда из стеклянного сосуда достают одну из бумажек. Вдруг его снова выберут? Вдруг ему приснился этот чёртов выигрыш и ему снова придётся пройти через это? — Мы идём или нет? Отец с Кроули и остальными уже заждались. — холодно заканчивает эту бессмысленную перепалку Виэль под раздражённый чужим командованием рык брата и, поправляя зелёный, в цвет глаз, галстук, выходит из коридора прямиком на улицу. Сам глава семейства — Томас — и остальные родственники в виде дяди, его жены и двух сыновей также находились на центральной площади, ожидая только эту троицу. Кэр выходит последняя, не забыв закрыть за собой дверь и поспешив за идущими впереди братьями. Митчеллы жили совсем недалеко от центра благодаря своему состоянию, являющейся тайной для остальных жителей первого дистрикта: буквально десять минут ходьбы и они будут на месте. Как будто подбадривая направляющуюся на жатву толпу, в ярком голубом небе приятно светило солнце, мягко касаясь лучами многоэтажных зданий, людских макушек и надетых на них головных уборов. Всё же, первый дистрикт был самым богатым и зажиточным, что не могло не упрощать жизнь людям, живущим здесь. И архитектура, и мода здесь явно подражали Капитолию, что не могло оставаться незамеченным. Идеально выстриженные кусты с изумрудной травой, аккуратно выложенная каменная тропа из отполированных плит, стоящие по всей улице наблюдающие в белоснежном обмундировании миротворцы сопровождали идущих. Площадь представляла собой огромный квадрат из мраморной плитки посреди города, в конце которой находилась платформа — «пьедестал», на котором избирали трибутов и затем отводили в мэрию, находящуюся прямо перед платформой. По всей площади уже выстроились такие же небольшие «квадраты» — группы людей, каждая из которых состояла из юношей и девушек от двенадцати до восемнадцати лет. В каждой группе были люди только одного возраста. Остальные же жители дистрикта, которые не подходили под критерии для участия в играх, стояли поодаль, всё так же организованно, и наблюдали за процессом жатвы. Младшая Митчелл только и успела, что кивнуть мелькнувшим отцу с дядей, распрощаться с братьями, как её тут же под локоть подхватил один из рядом стоящих миротворцев и отвёл к одному из «квадратов», делая её частью толпы из шестнадцатилетних ребят. Где-то рядом, в соседней группе потенциальных трибутов, должен был находиться и её кузен-альбинос — Ззейл, но как бы девушка не старалась отыскать знакомое лицо взглядом, всё никак не выходило. На пьедестале, помимо миротворцев, появился и представитель Капитолия, выделенный специально для трибутов первого дистрикта: мужчина с распущенными длинными белыми, блестящими на солнце волосами длиной где-то по лопатки, кроваво-красного цвета рубашкой, показывающейся из-за тёмного блестящего пиджака с длинным расклешённым рукавом и металлическими надплечниками. На лице были лишь ухмылка и своеобразная белая маска, закрывающая лишь линию глаз, вместо разреза у которых красные полоски, через которые, судя по всему, он мог видеть. Тонкие длинные пальцы были объяты тканью тёмных перчаток и металлическими «когтями» на их кончиках. Сразу видно — выходец столицы. По всей площади раздался звук «когтей», стучащих по микрофону для проверки звука у оборудования. Эскорт будущих трибутов снова ухмыльнулся, теперь уже обращаясь к жителям первого дистрикта, расположившихся на площади. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! — поднял в воздух свою когтистую ладонь, приветствуя не очень-то счастливую, молчаливо ожидающую кульминации толпу — Счастливых вам голодных игр… — делает паузу, явно усмехаясь над этой необходимостью в виде столь насмешливой для жителей дистриктов цитаты — … и пусть удача всегда будет с вами! — он резко разворачивается на сто восемьдесят, стукнув низким каблуком экстравагантных мужских сапог и рукой приглашая миротворцев явить присутствующим сосуд с именами — Итак! — голос мужчины пронёсся по площади как гром среди ясного неба. Началось. — Пришло время выбрать наших храбрых героев, которые будут защищать честь дистрикта Один на девяностых ежегодных голодных играх! — каждое его слово выдерживало паузу после себя, чтобы каждый понял и услышал предстоящий приговор. — По традиции.. дамы вперёд. — он взмахивает ладонью и отступает от блестящего на солнце микрофона, подступая, словно хищник, к тонкому прозрачному стеклу, в котором хранились жизни находящихся на площади. Тишина оглушала каждого, кто сейчас находился на этой площади. Всё замерло в ожидании того самого момента, когда имя «счастливчика» будет оглашено на весь первый дистрикт и известно в самом Капитолии. Мужская рука опускается в круглый сосуд, изящно перебирая пальцами над бумажками. Даже не смотря на всё обилие бумаги под ладонью, он ныряет в это небольшое море по запястье и достаёт сложенный пополам небольшой белый листок, с цокотом каблуков подходя обратно к микрофону. Он, поднося хрустящую бумагу к лицу, раскрывает «конвертик» и с довольной ухмылкой торжественно оглашает имя, чтобы услышал каждый. — Кэрил Митчелл! Тишина, давящая на черепную коробку, теперь, кажется, способна была и задушить. Многочисленные фигуры обернулись в сторону девушки, неподвижно стоявшей под впивающимися иголками взглядами и стеклянными глазами. В горле пересохло. Затрясшиеся от осознания и подступающего страха ладони спрятались куда-то за спину. Девушка так была заворожена своеобразным выступлением человека из Капитолия, из желанной столицы, что напрочь забыла про причину своего присутствия здесь, на площади, среди своих одногодок. Она настолько была уверена, что её вновь не изберут, что произнесённое имя казалось чем-то нереальным, иллюзией. Её ведь не могли выбрать! Это всё сон, да? Но когда она ущипнула себя ноготками за мягкую кожу ладони, то ничего не испарилось. Все так же сочувствующие смотрели на неё, она чуть ли не тряслась от накатившей волной паники, а братья и отец, стоящие где-то позади, смотрели на неё с ужасом. Это был самый отвратный удар со спины, выбивший весь воздух из лёгких. Остальные потенциальные трибуты расступились перед младшей Митчелл, приглашая её пройти на платформу, с улыбкой её зазывал и мужчина на сцене. На негнущихся ногах Кэрил выходит из толпы, чувствуя, как начинает щипать глаза и как поджимаются собственные губы. Она понимает: никто ей не поможет, не проявит внезапного акта милосердия, вызвавшись добровольцем. Никто не хочет оказаться на её месте. В глазах темнеет с каждым шагом, отчего идти вперёд становится труднее. Из предобморочного состояния её выводит резкий рывок назад, когда её потянули за локоть, тут же приводя в сознание. Наконец до слуха доходит то, как до неё пытался докричаться брат. Сэм, буквально за мгновения прибежавший с другого конца площади, запыхавшись, впился сухими, шершавыми пальцами в тонкую ткань рукава и смотрел девочке прямо в глаза, глотая воздух и облизывая пересохшие губы. К ним тут же поспешили миротворцы, дабы отнять ниоткуда взявшегося родственника от женского трибута. — Кэр, милая, послушай меня — тот быстро шепчет, чуть крепче сжимая чужой локоть, чтобы его сестра смотрела только ему в глаза — Не дай им показать, что боишься, слышишь?. Ты Митчелл. Покажи им, что значит быть носительницей этой фамилии, задай трёпку этим сраным капитолийцам, тому павлину на сцене тем более. Прошу тебя… — его голос надрывается от переполняющих нутро чувств и горечи. Впервые можно было увидеть Сэма… таким. — Только ничего не бойся. Ради меня, ради нас всех. Я… — парень не успевает договорить, как девушку буквально вырывают из его рук, теперь уже проводя её прямиком до ожидающего её на сцене «павлина». Сам же храбрец, решившийся встрять в церемонию жатвы, получил прикладом ружья по лицу за неповиновение. Он лишь сплюнул кровь на землю и, выдёргивая руки из цепких лап миротворцев, возвращается в толпу. В голове гудением раздавались только что произнесённые братом слова, которые, кажется, подействовали. Вместо страха теперь была одна лишь решительность, когда «счастливица», поднимаясь по ступенькам, приняла поданную ей когтистую ладонь и взобралась на пьедестал, становясь рядом с эскортом. Взгляд был устремлён прямо на маску, закрывающие глаза рядом стоящего с ней мужчины. Его эта вся процедура даже забавляла, судя по всему. Больной садист, как и все в Капитолии. Неожиданно всю Кэр переполнил не страх, а отвращение. К этому разодетому нарциссу, ярко улыбавшемуся испуганной толпе, к жатве, которая ежегодно определяла, кого же из них отправят на верную смерть, к самим Голодным играм, Капитолию и его президенту. — Милая, тебе есть, что сказать нам? — снова эта идеальная улыбка, от которой к горлу подкатил ком тошноты. Крайне быстро восхищение, обращённое к ежегодно посещающему этот дистрикт сопровождающему из Капитолия, обратилось в чувство отторжения. Несмотря на всё желание послать ведущего этой жатвы куда подальше, Митчелл выпрямляет спину, расправляя плечи, и кивает с невинной улыбкой, заводя руки за спину и шагая со звонким стуком каблуков к микрофону, который был любезно предоставлен ей заинтересованным мужчиной. И снова это чувство, когда абсолютно все взгляды были обращены прямиком на небольшую фигуру, видимую со всех уголков площади. Изящные пальцы с аккуратными розовыми ногтями касаются микрофона, чуть поправляя его для своего удобства. Девушка делает глубокий вдох, прежде чем обратить взгляд прямиком в направленную на неё камеру. За ними наблюдают из Капитолия, если быть точнее, то его верхушка — обычным жителям Капитолия не показывают трибутов до самого парада. Что ж, так даже лучше. Но вместо каких-либо слов, прощальной речи или чего-то такого Кэр начала… петь. В толпе раздались удивлённые вздохи непонимания и лишь один Сэм где-то на другом конце площади, вытирая костяшками кровь с разбитой скулы, улыбался. — Прошлое не отнять… Она посмотрела исподлобья прямо в объектив камеры, протягивая ноты и в конце делая «скачок», перепрыгивая с низких нот на высокие. — Как и мою историю… На лице снова заиграла озорная улыбка. Это действительно будет речь, но обращённая не к толпе. А к тем, из-за кого она сейчас оказалась на сцене. — Отнимите отца, если имя узнаете.— взгляд поймал в толпе свою мужскую копию в возрасте под сорок с лишним лет. Ей всегда говорили, что она чересчур на него похожа. — Всё, что заберёте вы и гроша ведь не стоит. — девичий голос эхом отскакивает от стен окружающих площадь зданий. — Всё, что заберёте вы, ничего ведь не стоит. Никто не мог отвести взгляда от этого акта безумства, как многие считали. Кто ещё мог осмелиться спеть на жатве после того, как он был избран? Только безумец. Но одновременно с тем это было настолько завораживающе, что равнодушным точно не оставляло. — Не отнять мой шарм! Не отнять мой юмор. — эти две вещи действительно было невозможно отнять у юной Митчелл, которая могла заполучить толику чужого внимания одним брошенным когда-то взглядом с хитрым прищуром или яркой улыбкой. Она ловким движением снимает снова заблестевший металлический микрофон с подставки и становится рядом с ней, на краю сцены. — Не отнимите денег, ведь всё это слухи! Всё это время сами Митчеллы беспрерывно наблюдали за пением младшенькой. Старшие — Том, Кроу и его жена Инесса — смотрели боязно, ожидая, что авантюристку вот-вот скрутят миротворцы. Виэль нервно постукивал пальцем по плечу, а Сэм и старший сын Кроули — Фоглет — стояли рядом друг с другом, довольствуясь такой выходкой. Стоящий где-то в толпе на отбор Ззейл с такой же опаской, как и старшие, ожидал, что ничем хорошим это не закончится. — Всё, что заберёте вы, и гроша ведь не стоит! — много раз ей доводилось слышать от миротворцев о том, что их жизнь ни черта не стоит. Они — дистрикты — провинились перед Капитолием и ныне должны до скончания Панема искуплять свою вину участием в играх, вечным подчинением столице. — Всё, что заберёте вы, ничего ведь не стоит. — Дерзости не отнять! — голос снова играет с нотами, чередуя низкие с высокими — А заткнуть не удастся. Певица отворачивается от публики и на последней фразе поворачивает голову к готовым в любой момент вмешаться миротворцам, а затем смотрит прямо на ведущего жатвы, мило улыбаясь и пропевая следующие строчки самым невинным образом. — Поцелуй меня в зад, да иди гуляй дальше! — та взмахивает ладонью и круто разворачивается на каблуках обратно к публике. Миротворцы, тут же возжелавшие наказать наглую девицу и увести куда подальше, были остановлены появившейся в воздухе когтистой ладонью и следом возникшей на лице у оскорблённого улыбкой. — Всё, что заберёте вы, и гроша ведь не стоит. Взгляд, вновь обращённый в камеру, кажется, охладел, резал, словно сталь. Задорная улыбка, воссиявшая буквально секунды назад, пропала. — Всё, что заберёте вы, ничего ведь не стоит. Как истинная артистка, в конце своего выступления Митчелл делает поклон, расправляя свои руки, словно крылья, и не отрывая взгляд от публики. Она выпрямляется, устанавливая микрофон на прежнее место и под очередную волну шёпота среди жителей первого дистрикта становится где-то позади, слева от вернувшегося к микрофону капитолийцу. — Это было миленько, согласитесь! — с его уст доносится смешок, который предполагал последующий разговор со смелой особой — Но теперь, после столь замечательного выступления… мальчики! — он подходит к очередному выкаченному на сцену стеклянному сосуду с именами, повторяя ранее проделанную процедуру. Металлические когти слегка царапают бумагу, когда ведущий разворачивает выхваченную из общей кучи бумажку. Резкое молчание. Люди, находящиеся в «квадратах», напряглись, а некоторые лишь молчаливо уставились в ожидании вердикта. — … Как интересно! Кажется, нашей певчей пташке точно одиноко не будет. — тот усмехается и с улыбкой объявляет имя мужского трибута — Ззейл Митчелл! Неприятный, липкий шёпоток вновь разошёлся среди людей на площади. Это был первый случай в истории дистрикта, когда оба трибута были из одной семьи. У стоящей позади огласившего содержание листка Кэр сердце ушло в пятки, а дыхание спёрло. Глаза вновь защипало. За сегодняшний день это был второй удар не только для неё одной, но и для остальных членов семьи, сейчас явно не понимающих, что происходит и как такое возможно. Из очередного квадрата в таком же состоянии, в каком оттуда выходила и девушка, объявился ранее упомянутый кузен, сдерживающий дрожь в ногах. Белые кожа и волосы сияли на солнце, а чёрно-белое одеяние в виде половинчатой по цветам рубашки с расширенными книзу рукавами, тёмным брюкам с белой строчкой и поблёскивающей лаковой обуви украшали столь статную фигуру, но юный красавец лишь смотрел в пол, поджимая губы, чтобы никто не увидел его слезившихся от страха глаз. Сзади, дабы не повторить попытку помешать трибуту пройти на платформу, один из миротворцев сопровождал парнишку, держа огнестрельное оружие наготове. Ззейл взобрался на платформу и, под сочувствующие взгляды, обращённые к нему, невольно жмурится. Отвратительное чувство. — А тебе, юноша, есть, что нам сказать? — с некой издёвкой спрашивает эскорт, на что получает отказ в виде мотка головой, что не может не вызвать довольную усмешку. Парень становится справа от мужской фигуры впереди него и больше не слышит и не видит ничего, полностью погружаясь в себя. — Итак, вот они! — импозантный посланник из Капитолия расправляет руки, представляя толпе избранных трибутов — Трибуты от дистрикта Один! — он украдкой смотрит на не отрывающих от его спины взгляда ребят — Ну, давайте, пожмите друг другу руки! — отходит от микрофона, представляя публике вид на родственников. Кэр прерывисто вздыхает и сжимает ладони в кулаки, смотря в глаза будто внезапно очнувшемуся от сна альбиносу. Тот сглатывает и кивает двоюродной сестре, поворачиваясь к ней и делая шаг на встречу, сразу протягивая ладонь для рукопожатия. Девушка делает тоже самое и слегка сжимает её, чувствуя, как сильно до этого дрожал стоящий перед ней. Снова раздаётся чересчур радостный для такого мероприятия голос, явно придающий излишнего торжества сему событию. — Счастливых вам голодных игр! — коготь чуть стукнул по микрофону, царапай металл — И пусть удача всегда будет с вами. Мужчина разворачивается и, положив когтистые ладони на спины трибутов, проводит их до дверей мэрии, которые тут же закрываются прямо за скрывшимися фигурами.

***

В полутьме комнаты раздаётся смешок, следом заглушаемый всплеском обжигающей горло жидкости, вмиг до краёв наполнившей гранёный стакан. Яркий экранчик, проецируемый небольшой коробочкой на столе из красного дерева, показывал довольно смелое выступление женского трибута из первого дистрикта. — Она мне нравится — хватает наполненный стакан и тут же опрокидывает содержимое в себя, слизнув с губ приятный на вкус алкоголь и кивая на девичью фигуру на экране, показывая на ту указательным пальцем. — Я тебе обещаю, эта певчая птичка будет восходящей звездой Капитолия. — по совместительству их ведущий — Асмодей — усаживается на диван рядом с не отрывающим взгляда от показа выбора трибутов президента, явно увлечённый таким ярким «началом» для игр. — Даже если не выживет, то её запомнят. — он протягивает откуда-то взявшийся второй наполненный бокал и довольно ухмыляется — Слушай, а может я возьму немного видеоматериала отсюда для шоу? Капитолию понравится, я уверен. — Делай как знаешь — Роман хмыкает и принимает поданный бокал, откидываясь на спинку дивана и делая небольшой глоток, чувствуя на губах сахар, которым огранены хрупкие хрустальные стенки бокала. Палец касается экрана и ставит транслируемое видео на паузу, останавливая на моменте поклона певицы. — А ты прав. У неё все шансы стать любимицей среди трибутов — тихо смеётся и отставляет бокал на журнальный столик, поднимаясь с мягкого шелковистого сидения роскошной мебели. Взгляд жёлтых глаз Асмодея скользит сначала по фигуре президента, а затем возвращается к ярко горящему экрану. Девяностые голодные игры обещают быть крайне интересными.

***

Настало время прощания трибутов с их родственниками перед скорой отправкой на поезде прямиком в столицу, где они будут готовиться к самим играм, не забывая при этом быть зверушками в зоопарке для Капитолия. Все были в этой комнате. Им дали всего три минуты, одна из которых уже прошла в молчании. Инесса крепко обнимала своего сына, впиваясь пальцами в идеально выглаженную ткань рубашки и сдерживая норовившие вот-вот политься слёзы. Кроу положил тяжёлую руку на плечо сына, пока Фог с опущенной головой и покрасневшими от безмолвного плача глазами просто стоял рядом. Кэр же окружили её братья и отец, которые так же молчаливо крепко обнимали младшую, понимая, что это, скорее всего, последний раз, когда они видятся. Закончив с сыном, Инесса, поправляя пряди тёмных волос, подходит к девчушке, завлекая её в свои объятия и поглаживая по светлой макушке. Было тяжело дышать от давящей атмосферы в этой тесной, душной комнате. — Только не смейте опускать нос, слышите?. — снова раздался слегка грубый голос Сэма, который уже успел получить от старших по подзатыльнику за свой импульсивный поступок тогда, во время жатвы. — На играх важно не показывать страха и пошире улыбаться. Спонсоры это любят. Послушайте меня как того, кто уже одержал победу в играх. Держитесь рядом и помогайте друг другу. Так точно не погибнете в первые секунды. — складывает руки на груди и опирается спиной о стену, недовольно хмурясь. Том с некой усталостью от этого проблемного ребёнка вздыхает, но кивает, подтверждая слова Сэма. Он хотел было что-то сказать, но его перебил Кроули, также согласившийся со словами племянника. — Что правда, то правда. Будете чересчур бояться и думать только о том, что умрёте, то вы точно не найдёте поддержки у спонсоров. Как и этот дурак… — дёргает уголком губ и исподлобья смотрит на «советчика», который победил в основном только с помощью собственных сил, а не поддержки спонсоров. Тогда им пришлось всем первым дистриктом скидываться ему на лекарства от ранения, чтобы тот не погиб от заражения крови. В комнату резко ворвались миротворцы, говоря о том, что время для прощания истекло. Родственники снова обнимаются друг с другом, пока несчастных за руки не повели к дверям. Они оборачиваются, чтобы в последний раз взглянуть на свою семью. Осознание, словно длинный нож, врезается куда-то в рёбра и неприятно режет изнутри. Да, они прощались молча, но взгляды говорили сами за себя. Никто не верил в то, что они вернутся живыми.