Creepy Short Stories

      Одним давним летом, когда мне было десять лет, в нашем маленьком городке открылся парк развлечений. Для большинства крупных поселений это не было бы чем-то из ряда вон выходящим, но для нашего, как мне казалось, стало настоящим событием. Особенно для детей. И особенно для таких как я, кто до того о таком месте мог лишь мечтать.       Забегая вперёд, скажу, что парк был престранным. Как минимум по той причине, что появился он здесь один-единственный раз, да всего лишь на день. Причём нигде не было никаких объявлений, информирующих о его открытии. Он просто открылся и на следующий день словно растворился в воздухе. И всё, в дальнейшем не было ничего известно ни о его судьбе, ни о его владельцах. Более того, большинство жителей города вроде как так и остались в неведении касательно его существования. Сейчас, будучи взрослым, я мог бы пенять на конфабуляции или иные механизмы защиты, нарушения памяти, ведь так проще всего справиться с травмами прошлого. Тем более что все почему-то делали вид, что не понимают, о каких аттракционах я веду речь, что я просто невесть чего выдумываю, тем самым как бы пытались заставить меня усомниться в истинности увиденного и пережитого. Но я-то знаю, что прав, я всё помнил и помню по сей час. А как иначе, когда именно в том месте, будь оно проклято, тем летом пропал мой друг? И не только он – ещё как минимум двое детей, которых я знал по школе. А может, пропавших было больше, – из тех, кого я мог не знать, о ком не хотели говорить, а значит, и доказательств у меня было. Впрочем, ровным счётом никакими доказательствами я не располагал и об исчезновении друга детства. И теперь мне остаётся только полагаться на свою память.       Так вот, мне было десять лет, стояло жаркое августовское лето. Мы с Мишей, тем самым моим другом и одноклассником, в День города шатались по центральным улицам, по обе стороны которых сплошными линиями простирались сотни торговых палаток. Со свойственным детям жгучим, несдерживаемым любопытством и неприкрытым интересом мы продирались сквозь толпу и осматривали всё то, что торговцы могли предложить жителям и гостям небольшого поселения. Денег у нас было ровно столько, чтобы два десятилетних пацанёнка из глухомани могли погулять в своё удовольствие, прикупить пару недорогих безделушек и сладостей, – но не более того. В отличие от тех мажористых ровесников и ребят постарше, чьи родители подтирались купюрами, нам приходилось обдумывать каждую покупку. Поэтому по большей части мы лишь мозолили глаза торгашам. С другой стороны, уже почти полностью обойдя праздничную зону, мы могли похвастать друг перед другом – или ещё кем – действительно классными находками, а не шлаком, от которого на следующий день, когда спадёт эйфория, избавились бы или закинули в коробки к остальному хламу. К примеру, я раздобыл пару выпусков комикса «Черепашки-ниндзя», для наших краёв, как благодаря интернету я узнал многим позднее, оказавшихся раритетными (чего я тогда не понимал), и презабавную игрушку-розыгрыш – поддельный пакет чипсов, ко дну и стенкам внутри которого были налеплены десятки маленьких резиновых паучков и червячков. Миша же, как сейчас помню, купил официальный CD с альбомом Eminem (на что отдал почти все свои карманные) и фальшивую пачку сигарет, потянув за пластиковую палочку которой (выглядела она вполне натурально, как настоящая сигарета) счастливчик получал разряд тока – безопасный для здоровья, конечно же. По злой иронии, ничего из этого нам так и не пригодилось… Даже не знаю, почему всё ещё помню каждую покупку. Я ведь со следующего дня в глаза их больше не видел. Наверное, они стали своеобразным символом окончания моего беззаботного детства и нормальной жизни.       И вот мы, осмотрев, наверное, более трёх четвертей ярмарки, с ранцами на спинах, в которых несли всё приобретённое добро, свернули на нетронутую праздником улицу. Как и многие другие примыкающие к ярмарочной зоне, вдоль обочин она была заставлена автомобилями приехавших отдохнуть, развеяться да позволить своим кошелькам похудеть. Однако не считая этого, в контрасте с той улицей, по которой шествовали сотни и тысячи радостных лиц, она воспринималась ещё более серой и убогой, чем в обыденные дни. Бодро шагая по ней, до следующего поворота иногда оборачиваясь назад, мы с Мишей держали направление к его дому, где планировали распробовать комикс и музыкальный диск и поиграть в компьютер. И вскоре увидели идущих нам навстречу, помимо многих прочих, троих парнишек из нашей школы, но классом постарше. Мы с ними не то чтобы дружили, но не прочь были поболтать и подурачиться при любом удобном случае. Поравнявшись, пожали друг другу руки, потравили дурацкие шутки да поинтересовались, у кого как дела. И те не преминули восторженно поведать о своём посещении луна-парка, с которого они и возвращались. Тот, по их словам, располагался на отшибе города, на территории заброшенного аэродрома.       Нетрудно догадаться, что наши планы поменялись. Мы с Мишей, попрощавшись с ребятами, сменили курс в сторону аэродрома. Казалось странным, что в городе не было ни единого объявления об открывшемся парке развлечений, что вообще никто ничего не сообщал о нём. И в то же время нам и в голову не пришло, что нас могли разыграть – настолько естественной была реакция тех троих, настолько красочно, детально и эмоционально они обо всём поведали. Только один момент показался странным: мол, на территории луна-парка запрещены любые съёмки.       – Это как? – спросил Миша. – Нельзя будет сделать фотки на телефон?       – Ага, – ответил один из троицы. – Я два раза попытался сфоткать аттракционы, комнату смеха и всё такое, но оба раза меня застукивали и делали замечание. Сказали, что в третий раз или отберут наши мобильные и отдадут только на выходе, или вообще нас вышвырнут.       – То есть ты изнутри пробовал сфоткать комнату смеха?       – А, не-а, только снаружи. Изнутри не стал рисковать.       – Думаешь, и там бы застукали?       – Ну, я заметил там камеры наблюдения.       Поэтому ещё до того, как прийти к месту назначения, мы договорились не рисковать и не брать в руки телефоны без острой на то необходимости – только если, например, потребуется срочно кому-то позвонить или принять вызов.       До заброшенного аэродрома добираться нам было всего ничего: около получаса ходьбы неторопливым шагом – и мы на месте. Он представлял собой крупный прямоугольный участок поля с почти шестисотметровой асфальтированной посадочной полосой по центру, от одной из сторон которых тянулась такая же асфальтированная подъездная дорога, а от всех остальных – несколько более узких петляющих грунтовых путей. Не знаю, как было раньше, когда аэродром функционировал, но после закрытия туда чаще всего наведывалась молодёжь – от первоклашек, играющих в салки и учащихся кататься на велосипедах, скейтах и роликах, до двадцатилетних лбов, чёрт их знает, чем там себя развлекающих. Тем более что территория не была ничем ограждена, а от охраны, судя по всему, владельцы давно отказались, и о том, что последняя здесь некогда работала, напоминал разве что закрытый на три замка вагон-пост на линии въезда. По крайней мере, так было в моём детстве.       Очень скоро мы были на месте. Я ожидал застать по меньшей мере десятую часть от столпотворения в центральной части города, но не увидел ни одного человека, ни одного припаркованного, подъезжающего или отъезжающего автомобиля. Казалось удивительным, что при таком шуме, на сотни метров вокруг разносимого ветром с территории луна-парка, вблизи к аэродрому не виднелось ни души. В конце концов, уж неподалёку-то живущие должны были слышать и видеть, а дальше дело было за эффектом «сарафанного радио». Однако на деле выходило так, что мы с Мишей в те минуты были словно единственными гостями. И всё же нас это не сильно беспокоило; нас вполне устраивали два известных факта: отсутствие рекламы и то, что буквально часом ранее там побывали наши знакомые.       А ещё зону парка окружал забор. Пусть простенький, из сетки рабица, но всё же. Отродясь не помню, чтобы до этого там были заборы. С другой стороны, это оказалось вполне естественным, ведь должны же организаторы контролировать людской поток.       Мы хотели пройти внутрь наиболее привычным нам маршрутом – сбоку, откуда идти было ближе всего, но пришлось огибать ограждение. Хотя заняло это всего несколько минут, открывшиеся нашему взору красоты так и подначивали перелезть через сетку, чтобы поскорее опробовать аттракционы. Останавливала нас только перспектива быть наказанными, прогнанными и получить запрет на посещение.       Итак, под развесёлую музыку, похожую на ту, что крутят в комедийных семейных диснеевских мультфильмах, мы шагнули в распахнутые ворота. Ещё на расстоянии я приметил топчущегося метрах в десяти от входа аниматора в костюме панды с застывшей на мордочке улыбкой, держащего в руке транспарант с какой-то надписью. И когда мы приблизились, стало ясно, что он встречает новоприбывших и направляет к билетному киоску. Одно, как помню, меня смутило в его наряде: красные глаза. Это выглядело ужасно неестественно.       Мы подошли к киоску и частью оставшихся карманных оплатили входные билеты – невзрачные талончики с пропечатанной на них неинтересной детям информацией. Надо сказать, цена даже по меркам тех лет оказалась очень привлекательной. Причём в цену, как нам сообщили, входило посещение любого аттракциона, за исключением комнаты смеха, комнаты страха и зеркального лабиринта – эти оплачивались отдельно, при входе.       Обрадованные, воодушевлённые, мы двинулись в сторону того, что был ближе остальных – цепочной карусели. Хочу заметить, что, как вспоминаю сейчас, в те минуты и последующий час-другой всё вокруг виделось мне сверх меры ярким и красочным, словно мы с Мишей очутились в дорогом фильме с вылизанной картинкой и выкрученной насыщенностью, даже небо вдруг стало синее и чище, как в безоблачный солнечный день. А может, так всего лишь исказились воспоминания. Как бы там ни было, мы, повторюсь, прежде всего решили опробовать цепочную карусель. Когда подошли к аттракциону и стали на входе, к нам немедля подскочил, выпрыгнув из какой-то будки, ещё один аниматор, но уже в костюме зайца или кролика, однако такого же чёрного да с красными глазами. Молча пропустив через ограждение, подождал, когда мы займём места и пристегнёмся, после чего вернулся в кабину и запустил карусель.       Не вижу большого смысла распинаться о полученных впечатлениях, о ребяческом восторге десятилетки, для которого мир во всём его многообразии только-только раскрывался. Гораздо важнее поведать о том, к чему я веду с самого начала.       Аттракционов на весь парк оказалось не так уж и много: ещё четыре, не считая уже упомянутых комнат страха, смеха и зеркального лабиринта. Направляясь к следующему, так называемому «Осьминогу», я вдруг обратил внимание на то, что мы с Мишей были вроде как единственными посетителями. Это казалось мне так же неестественным, как если прийти в школу или на рынок и никого там не застать. Мне вспомнились рассказы Роберта Стайна, где при схожих обстоятельствах на условную сцену выходили близкие и знакомые главных героев и радостно объявляли, что всё вокруг – один большой перформанс.       И только немногочисленные сотрудники – и все поголовно в костюмах зверушек и неведомых мне персонажей, все молчаливые – периодически попадались на глаза, подходили целенаправленно либо ожидали готовых войти в павильоны за отдельную плату. Так, человек в странном наряде из зеркального винила при входе в зеркальный лабиринт указал пальцем на лист с прайсом и жестами дал понять, что пропустит только после оплаты. У комнаты смеха же сидел на низеньком стульчике некто в прикиде чёрного кота с вытянутой вширь мордой и недружелюбным, но при этом весьма комичным оскалом. А комнату страха сторожил персонаж из неизвестной мне страшилки либо представляющий собой плод болезненного воображения: на лице – одна только разверзнутая пасть, ничем не прикрытую шею украшал длинный рубец, уж очень похожий на натуральный, а от плеч до самых стоп – чёрный мешок с прорезями для конечностей.       Не помню цену входа, но получалось так, что денег у нас с Мишей на двоих оставалось на один входной билет. Я даже немного обрадовался, потому что чудик, безотрывно смотрящий на нас буквально пастью во всё лицо, жутко нервировал меня, да и не сильно-то я горел желанием пугаться, особенно учитывая безлюдность в парке. Я надеялся, что мы пойдём на выход, однако тип в престранном наряде, покачав головой и пожав плечами, дал знак, что, так и быть, мы можем пройти вдвоём. В иной ситуации я бы сказал, что он добрейший души человек. Или же путём нехитрых математических вычислений пришёл к разумному выводу: раз уж поодиночке мы с Мишей входить не планировали, лучше было получить сумму хотя бы за одного человека, чем вообще ничего. Но теперь я знаю, что дело было вовсе не в деньгах.       Снаружи павильончик размером с какую-нибудь мини-кафешку да с не самым оригинальным названием «Комната страха» выглядел соответствующе – не шибко оригинально. То ли полностью выкрашенный в чёрный, то ли обклеенный чёрным, встревожить он мог разве что совсем маленьких детишек двумя изображениями по обе стороны от входа: карикатурным привидением и огромным черепом. Только что-то мне подсказывало, что за бедным оформлением могло скрываться что-нибудь действительно пугающее. Оттого, наверное, и было малость не по себе.       Поднявшись по трём ступенькам, мы вошли внутрь. И сразу же за нашими спинами с грохотом захлопнулась дверь, а через пару секунд кромешная темнота рассеялась режущим глаза красным светом.       По сути своей аттракцион представлял собой петляющий закольцованный довольно узкий коридор, протягивающийся через три маленьких комнатушки, каждая из которых предлагала гостям устрашающие реквизиты и механические мини-розыгрыши, условно разделённые по тематике. На полу люминесцентной краской были выведены стрелки, указывающие направление, и только в процессе продвижения по угловатому кольцу становилось понятным, почему идти следует строго в определённую сторону: посетителей старались запугивать по нарастающей, в противном же случае магия нарушалась. Более чем логично, в общем-то.       Но всё это было показушной ерундой, ширмой, за которой скрывалось нечто зловещее и извращённое. Я это знаю, я это видел, и ничего, что никто мне не поверил и вряд ли когда-то поверит. Гораздо важнее, что никому не удастся навязать мне статус безумца, утратившего связь с реальностью. Хотя я прекрасно понимаю, что без доказательств любое безумие, о котором поведаешь миру, будет воспринято как нездоровая шутка нездорового человека. Да, теперь понимаю…       Но тогда я не ведал, во что ввязался.       Так вот, мы начали неспешно, боязливо обходить эту пресловутую комнату страха. Не прошло, наверное, и минуты, как у меня заболела голова: сначала виски, ещё через пару минут – затылок. Пульсирующая боль нарастала стремительно, но в целом чувствовал я себя сносно и не торопился подавать виду и жаловаться. Мне кажется, это была первая в моей жизни головная боль. И вспоминая о ней, я годами списывал вину на красный свет, такой ядрёно-насыщенный, что приходилось напрягать зрение, а глаза, мне думалось, вот-вот вытекут. А может, именно из-за боли свет воспринимался столь болезненно?       Как бы то ни было, мы двигались вперёд с черепашьей скоростью, постоянно тыча пальцами то в одну сторону, то в другую, подшучивали друг на другом, иногда вскрикивали и даже подпрыгивали от испуга. Уже во второй комнатушке, когда идущий впереди я провалился по колена в пол, из-под которого выскочили две костлявые руки и как бы схватили меня за пояс, мне захотелось плюнуть на всё и выбежать на улицу, но разве ж ребяческое желание показать, что ты самый смелый, так просто отпустило бы?       Хотя далее впереди шагал уже Миша, перепало, вопреки моим ожиданиям, и мне тоже: с потолка резко свесилась вверх тормашками какая-то страшная кукла с подсвеченными глазами и встроенным в голове динамиком, откуда разливался пробирающий до мурашек смех.       Минут через десять-пятнадцать мы вернулись к входной двери. Однако она оставалась запертой, а откуда-то сверху, скрипуче захихикав, неприятный старушечий голос бросил нам вызов: «Испытай себя – пройди ещё один круг! Испытай себя – пройди ещё один круг! Испытай…». Конечно, я не дословно помню ту повторяющуюся раз за разом фразу, но смыл был именно таким.       Брошенный вызов – это, несомненно, здорово. Только разве ж в таких случаях не должны предоставлять выбор? Мы с Мишей отшутились, что выбор нам забыли предоставить, наверняка куда-то некстати отлучившись.       Забыли, как же…       Дружный стук в дверь и просьбы выпустить нас были не услышаны или намеренно проигнорированы. Поэтому нам ничего не оставалось, кроме как «испытать себя – пройти ещё один круг», потому что, как мне казалось, оставаться на месте – удел трусов. Теперь же я убеждён в том, что иногда лучше показать себя трусом, чем хвалиться напускной смелостью, а потом остаток жизни расплачиваться.       Чего я и боялся, проходить повторный круг было страшнее: зазвучал низкий гул, наверняка способствующий нарастанию тревоги, откуда-то доносились приглушённые стоны, словно насильно запертые и связанные желали быть услышанными; освещение будто бы мерцало, но почти незаметно для глаз. И чёрт его знает, как окружение распознало, что мы пошли вторым кругом. Может, с помощью неких датчиков? Потому что наличие камер наблюдения я не припоминаю.       Реквизиты не поменялись. Зато изменились приёмы устрашения. Теперь в первой же комнате подсветилось зеркало, которому мы сначала не придали значения. Овальное, с резной деревянной рамой, оно отражало наши напряжённые лица и взмокшие от пота футболки. Мы долго всматривались в него, но ничего необычного не увидели. А затем резко, по принципу скримера, только беззвучно, из ниоткуда нарисовалась страшнющая рожа. Вскрикнув, мы синхронно обернулись, никого, разумеется, не обнаружили, но всё же дали дёру. Я рванул вперёд, позабыв о том, что минутами пятнадцатью ранее в следующей комнатушке провалился в пол. В лица нам сбоку дунуло каким-то ледяным паром, мы припустили ещё шустрее, едва успевали сворачивать на углах, вписываться в повороты. А на последнем я ударился о стену плечом, круто развернулся и… Миши больше не было. Нигде не было – ни сзади, ни впереди. Я звал его – сначала полушёпотом, совсем скоро – чуть ли не во весь голос, задыхаясь от накатывающей паники. Вновь вернулся к выходу, не обращая больше внимания на розыгрыши-ловушки, побежал в обратную сторону, а голова гудела, зрение затуманилось, ноги больше не принадлежали мне. И только мне пришло в голову, что каким-то образом другу удалось покинуть комнату страха прежде меня – например, по предварительной договорённости с персоналом парка, – что он и сам разыгрывает меня, как вдруг услышал его голос, окликнувший меня по имени. А голос сдавленным был каким-то, усталым, хрипловатым, как если бы Миша, переоценив свои силы, поднимал что-то очень тяжёлое и завис в моменте, когда предмет следовало бы опустить, но без посторонней помощи это грозило серьёзной травмой. Я последовал за голосом, не зная, чего ожидать. И обнаружил, что друг, похоже, находился во встроенном в стену второй – будь она проклята – комнаты шкафу. Я попросил его перестать придуриваться и выйти оттуда, а он только жалобно застонал. Я пригрозил, что мы перестанем быть друзьями, если он сию же минуту не прекратит… хотя сам в это не верил, конечно. А вот он, возможно, поверил. Не уверен, правда, что он ещё соображал и что его мозг всё ещё в состоянии был должным образом обрабатывать информацию. Однако Миша всё-таки показался.       И с этого момента меня настиг такой ужас, что вспомнить происходившее в последующие несколько минут я могу лишь урывками. Как ни силюсь – перед глазами лишь несколько кадров, повторяющиеся по миллиону раз. Лучше бы именно их позабыл, толку-то от них всё равно никакого – не помогли ничем.       Да, Миша показался. Не полностью – только половина тела выше талии, которая вывалилась из шкафа и мучительно поползла ко мне на руках, подобно таракану с перебитыми задними лапками. Следом тянулся кишечник с желудком, оставляя за собой поблескивающую на тусклом мерцающем свету полосу. В голову друга были вбиты два или три здоровенных гвоздя, один глаз закрыт, челюсть свёрнута градусов на пятьдесят, не меньше, изо рта стекала кровь со слюной.       Следующая сцена: я на улице, за пределами луна-парка, вижу всё как сквозь туман, но различаю кровь на руках и футболке. Было пасмурно, темнело – никакого синего безоблачного неба. А за оградой, внутри парка, кучкой стояли аниматоры в дурацких чёрных костюмах и провожали меня взглядами. Что было у них на уме? Мне неведомо. Но я понимаю, почему они оставили меня в живых, почему позволили уйти. Это нелепо, но отчего-то сработало…       В начале я уже говорил, что парк аттракционов просуществовал всего один день. Это чистой воды правда. Только никто мне не верил – ни в то, что на аэродроме были аттракционы, ни во всё остальное, что я видел своими глазами.       Не помню, как в тот день вернулся домой. И вернулся ли. Может, меня нашли где-нибудь на улице. Потому что после аэродрома я оказался в больничной палате. Вот так шаркал по улочке, слышал приближающийся гул автомобилей, потом увидел асфальт, падающий на лицо, – и вот я под капельницей, голова перевязана бинтами, а теперь мою правую бровь рассекает шрам. На руках и ключицах оставалась запекшаяся кровь. На шее тоже, но там я её видеть не мог – только нащупал тонкую потрескавшуюся корочку.       Потом были слёзы моих родителей, слёзы Мишиных родителей и родителей парочки других детей. Был судебный процесс, на котором постановили, что я расправился с теми, по ком скорбели. Я, десятилетний малый! Представляете? А дальше – интереснее.       Никакого луна-парка в городе, видите ли, не было. Как и аниматоров в странных нарядах. Вообще никаких следов постороннего и нового на территории аэродрома. Там был только я, другие дети и моё воспалённое воображение. Троих ровесников, включая Мишу, я заманил на аэродром и там жесточайшим образом убил их. Даже не потрудился избавиться от орудий убийств – по сути рабочих инструментов вроде ножовки, молотка, гвоздей, гаечного ключа и прочих, – а просто оставил приблизительно в пятидесяти метрах, под одиноко растущим деревом. И везде-то мои отпечатки были – и на этих инструментах, и на телах убитых, и на каких-то камнях, валявшихся себе подле взлётной полосы. Конечно же, на месте были зафиксированы следы борьбы, а на мне вдруг обнаружили синяки, ссадины и царапины, свидетельствующие о том, что жертвы отбивались.       Да, поверить в такое было не просто трудно – почти невозможно. Уж точно не в те годы. Поэтому для пущей убедительности выдумали, будто у меня был сообщник. Или, вернее будет сказать, я кому-то помогал, наверняка подростку или взрослому, тому, кому хватило бы сил как минимум удерживать пойманных и настолько сильно повлиять на меня. Но вот беда: сообщник как в воздухе растворился. И даже сегодня, спустя столько лет, о нём не известно ровном счётом ничего. Ещё бы! Его ведь изначально не существовало.       И тогда мне было неясно, и до сих пор: что, чёрт возьми, произошло, чем руководствовались все те, кого я знал и те, кто работал над делом. Взять хотя бы тех троих, что учились классом старше и на ярмарке рассказали мне и Мише о парке аттракционов. Почему же опосля настаивали на том, что не было никаких аттракционов, а при встрече с нами в праздничный день якобы и словом о них не обмолвились?       А мама с папой? Они что, серьёзно повесились на всю эту инкриминируемую мне чепуху? Ещё и выдумали небылицы о моём нестабильном с раннего детства психическом состоянии… Так просто взяли и отреклись от меня! Ради какой, спрашивается, выгоды? Да я даже знать не знал тех двоих, помимо Миши, которых убили!       Возможно, кто-то – некто весьма и весьма влиятельный – всех запугал. Или же все состояли в некоем сговоре. Быть может, сами власти нашего города были замешаны в убийствах?       Не знаю, ничего не знаю… Сам я не верю во всё то, в чём меня обвинили. Не хочу верить. И вообще не знаю, во что верить.       Несколько лет назад меня выписали из психиатрического стационара. Поручилась за меня якобы родственница по отцовской линии и забрала к себе, за сотни километров от моего родного поселения. Только вот ничегошеньки я о ней не знал.  Хотя она показывала совместные с моими родителями старые фотографии, я уверен в том, что они поддельные.       Сами мама с папой, как я понимаю, не желают меня видеть. Да и я их, если честно, тоже. Правда, часто вижу их во снах. И Мишу. И тот луна-парк. И аниматоров, в костюмах своих похожих на скорее на адские отродья, чем на мультяшных зверушек.       А ещё время от времени в голове всплывают одни и те же вопросы, ответы на которые, я знаю, когда-нибудь будут забыты самой вселенной.       Куда подевались наши с Мишей билеты из парка аттракционов? Мой совершенно точно должен был оставаться в одном из карманов джинсов, в которых меня нашли.       Как назывался этот парк? Я помню, у него было какое-то название, обозначенное при входе на территорию и на табличке сбоку от окошка в билетном киоске. Только отчего-то в воспоминаниях всегда вижу его расплывчатым, подёрнутым дымкой тумана.       Почему абсолютно все сотрудники, даже билетёрша, были в перчатках? Тем вечером я не придал этому значения, но позже, напичканный препаратами, увидел руки их всех, да так и не могу избавиться от этого образа: чёрные латексные перчатки, поблескивающие на солнце.       И ещё одно, вытекающее из последнего. А не были ли перчатки обработаны чем-то, что стало причиной моей головной боли? Или возникновения галлюцинаций? Или агрессии и провалов в памяти? Может, и билеты были пропитаны тем же?       Всё может быть. Или же я действительно всё выдумал. Теперь остаётся только гадать. А о бесконечно далёком прошлом мне будут напоминать только сны и поддельные фотографии.