Привилегия

      Если бы Джисона попросили оценить сегодняшний день, то он бы поставил ему твёрдую шестёрку. Конечно, десятки он ставит только тем дням, когда можно поспать. Или тем, когда они играют длинный и большой концерт, после которого чувствуешь себя выжатым, но счастливым. Сегодня ничего из этого не было. Но этот день и не получил противную двойку. Обычно в такие дни они летят куда-нибудь или проводят абсолютно весь день на долгих рекламных съёмках. Сегодня съёмки заняли всего два часа, и они с группой даже успели заскочить перекусить. Так что да — это твёрдая шесть.       Может он бы и накинул несколько баллов сверху, если у них с Чонином было больше времени, чтобы побыть вместе. Они успели только утром в машине перекинуться несколькими фразами. В студии много не поговоришь, все заняты делом. Не поболтать и на съёмках, когда за плечами целый день, а тебе нужно выглядеть так, словно ты только из душа, свеж и бодр. Всё, что у них было — возможность играть в переглядки. Это было мило в какой-то степени, но Джисону однозначно не хватало прикосновений.       Когда дело касается Йени, то ему всегда будет их не хватать. Это какой-то дикий голод, который контролировать получается с большим трудом.       Честно признаться, он даже и не понял, как шутки об этом перестали ими быть. Чанбин всё подначивал его, мол, ты только и думаешь о том, как зажать маленького макнэ где-нибудь в тёмном углу. Хан на это закатывал глаза, просил не лезть со своими глупостями. Но в какой-то момент после очередного такого комментария поймал себя на мысли, что действительно думает об этом, когда на глаза попадается Чонин со своей хитрой лисьей улыбкой и растрёпанными волосами.       Поначалу появившееся чувство заставляло зажиматься, отворачиваться, чтобы не испытывать себя. Как там говорят? Тяжелее всего смотреть на губы, которые не можешь поцеловать? О да, это как раз об этой ситуации. Все в группе знают, что Чонин меньше всех любит телесный контакт. Ему куда легче что-то сказать или сделать, чем просто и спокойно обняться. Да, есть конечно свои исключения и особые моменты. Но в обычной жизни он скорее будет в стороне. И для Джисона это настоящая трагедия.       Трагедия, которая длилась долгих три месяца. Трагедия, закончившаяся в тот момент, когда Йени сам затащил его в тёмный угол. Не верещать сквозь долгожданный поцелуй было слишком сложно.       С того момента он ведёт счёт их поцелуев. После первой сотни сбился, начал заново. Бросил это дело, когда снова сбился после пятидесяти. Но когда выдаётся день без поцелуев, Джисон вспоминает о счёте и действительно грустит о том, что день прошёл в пустую.       Прямо как сейчас. Время далеко за десять и времени на такой важный поцелуй всё меньше. Он думает об этом, когда стоит в ванной, медленно смывая с себя съёмочный макияж. Кажется, для этого даже пришлось позаимствовать что-то из уходовых вещей Хёнджина. Но у него не было сил, чтобы умыться там, жуть как хотелось домой. И поэтому сейчас приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы не зевать слишком часто. В голове всё ещё крутится мысль о дне без поцелуя.       И кажется эта мысль крутится не только в его голове.       — Я уж подумал, что ты там утонул, — усмехается Чонин, когда Хан входит в свою комнату. Он как будто бы и не удивляется. Соврёт, если скажет, что не ждал этого. Очень даже ждал.       У Чонина тоже нет никаких сил. Именно поэтому он лежит звёздочкой на широкой кровати, в уличной одежде и с таким же неумытым лицом. Ему бы по-хорошему в душ сходить, выпить все свои витамины. Но после этого сил у него точно не останется. А хочется сохранить ещё хотя бы немного трезвого ума.       — Я почти уснул, — Джисон почти прыгает на кровать, укладываясь на бок и подпирая голову рукой. Так у него будет возможность касаться.       Чонин выжидает. Смотрит снизу вверх своими лисьими глазами, поджимает губы и слабо вздрагивает, когда длинные музыкальные пальцы нежно касаются скулы. В любой другой момент, перед камерой или ребятами, постарался бы этого избежать, отшутился или завопил для привлечения внимания. Но сейчас он лишь утыкается в подставленную ладонь, ощущая необходимость в этих прикосновениях.       А у Джисона внутри всё как будто переворачивается. И ему стоит больших усилий не издавать сейчас никаких умиляющихся звуков. Потому что тогда Чонин точно снова надует губы и отвернётся. Проходит минута, другая, и восторг внутри сменяется на приятное умиротворение. Хочется целовать ещё больше, но теперь скорее медленно и тягуче, чтобы губы побаливали ещё и завтра.       — Давай сумки завтра соберём? — тихо спрашивает Чонин, приоткрывая глаза. Способность думать снова вернулась к нему. — Не хочу сегодня этим заниматься.       — Согласен, — хмыкает Джисон. Завтра у них последний нормальный выходной, впереди несколько перелётов, выступлений, интервью и ещё много чего. С одной стороны, он предвкушает это, но с другой... Усталость берёт вверх над телом. — Оставайся сегодня у меня. Только успей помыться, пока душ не занял Джинни.       Чонин усмехается, растягивая губы в кривой улыбке.       — Я дам что-нибудь из своих вещей, — продолжает Хан.       — Кажется ты забыл, что мои вещи — это мои вещи. А твои вещи — это наши вещи.       — Всё правильно. Ты как младший должен донашивать за старшими.       Звонкий смех тонет в недовольствах Чонина. Он переворачивает Джисона на спину, усаживаясь на бёдра. Но в следующий момент с ним проделывают такой же трюк. Кровать от возни и двух тел жалобно поскрипывает.       Оказавшись сверху, Джисон больше не скрывает своих желаний. Наклоняется и мягко целует сначала покрасневшие щёки, а потом ловит лучезарную улыбку. Чужие губы ещё со вкусом недавно выпитого сока и поцелуй слаще обычного. И это заставляет желать целовать их всё больше и больше. Хан делает это и делает, лишь изредка прерываясь, чтобы вздохнуть и снова с головой в омут. Чонин даже не протестует, лишь крепко сжимает пальцами чужие плечи. Только когда губы начинает саднить, он толкается, пытаясь вылезти из-под тела.       — А я уж думал день прожит зря, — шепчет Джисон, сталкиваясь своим лбом с чужим. Последний поцелуй приходится на кончик носа. Это заставляет Чонина снова улыбнуться.       — Я уж думал, что ты прекратил этот глупый счёт.       — А я и прекратил. У меня теперь другая игра, — говорит Джисон, выпрямляясь. Смотреть на разнеженного юношу под собой одно удовольствие. — Теперь я стремлюсь к тому, чтобы целовать тебя каждый день.       Чонин улыбается слабо, трёт уставшие глаза и тут же недовольно мычит. Оставшаяся косметика попадает на слизистую и неприятно щиплет. Хан тут же поднимается с места, уходя в ванную. Хватает средство для снятия макияжа, несколько ватных дисков и возвращается обратно. По-хорошему тут нужно умыться водой, но сейчас и этого хватит. Со смешным кряхтением вновь забирается на чужие бёдра и аккуратно проводит влажным диском по лицу. Чонин прикрывает глаза, позволяя хозяйничать. И от глупой улыбки уже начинают болеть щёки.       — Дальше сам, — Хан оставляет на щёчках два ватных диска и сползает с тела, случайно — или не совсем — задевая локтем чужие рёбра.       — Вот же слон, — хнычет Чонин, сворачиваясь на постели.       — Не слон, а грациозная пантера.       — Скорее грациозная квокка, — фыркает Йени и в него летит кофта хёна.       — Да! И что?! — Джисон показательно снимает футболку, но с трудом выбирается из отверстия для головы. Волосы на голове пушатся. Чонин на кровати заливисто смеётся. Хан прыскает и начинает размахивать вещью из стороны в сторону, при этом изображая волну.       В этот момент раздаётся стук в дверь, а потом она открывается. Замерший на пороге Чан сначала смотрит на затихшего с испуганными глазами Джисона, а потом на Йени, которые продолжает хохотать, но закрывает рот рукой. Дверь снова закрывается, за ней слышится тяжёлый вздох, а потом Чан снова входит в комнату.       — Я не буду спрашивать, что у вас тут за брачные игры, а просто скажу о том, что Чанбин собирается заказывать ещё еды. Вы будете что-нибудь брать?       Хан не отвечает, а сначала смотрит на притихшего Чонина. Тот отрицательно мотает головой.       — Нет, мы ничего не будем.       — Хорошо, — Чан кивает, делает шаг назад, но замирает, снова поворачиваясь к ребятам. — Я ничего не имею против, но замки существуют для того, чтобы ими пользовались.       — Хорошо, хён, — Джисон поджимает губы, давя улыбку, и кивает. Дверь закрывается с чужим бурчанием.       Пока Хан щёлкает замками, Чонин громко смеётся, не закрывая лицо ладонью. Но в следующую секунду уже давится воздухом, потому что снова чувствует тяжесть тела на себе.       — Смешно тебе? — Джисон сжимает плечи Чонина, а после спускается тонкими пальцами вниз, к неприкрытым рёбрам, щекочет. — Смешно? Смешно?!       — Хён! — весело вскрикивает Чонин, дёргается, пытаясь уйти от прикосновений. Так жарко становится, почти невыносимо.       — Все ещё смешно?! А так? — Хан наклоняется, чмокает в губы. — Так тоже смешно?       Он целует его раз за разом и всё спрашивает у хохочущего Йени. Но чем дольше Джисон это делает, тем тише становится Чонин. Он затихает под чужим натиском, краснеет сильнее и дышит шумно. А когда чужие губы касаются местечка за ухом, то в воздухе повисает тихий стон.       Джисон отстраняется, смотрит с появившейся искрой. И Чонин сам берет его руку в свою, кладя её на грудь. Им даже слова не нужны, в этом жесте столько всего. Они оба чётко улавливают настроение. Они оба хотят этого.       Хан наклоняется вновь, но целует уже не играючи. Он целует с желанием, с неким напором, проникая языком в рот. Его самого передёргивает от ощущения чужих зубов, от руки, которая ложится на талию, от горячего тела под собой. Губы спускаются ниже, зацеловывают линию челюсти, касаются нежной кожи на шее. Чонин под ним краснеет всё сильнее и пятна скользят с горячих щёк ниже.       Когда он наталкивается губами на ворот футболки, то руки хаотично сжимают её края, тянут наверх. Несколько движений и вот сам Чонин под ним уже практически обнаженный. Теперь наконец-то можно касаться. Трогать, сжимать, мять, гладить и слегка царапать. Так проходит минута, вторая, третья, пятая, десятая. В какой-то момент от прикосновений рук и поцелуев Йени начинает тихо постанывать. Он нервно сжимает то покрывало под собой, то плечо Джисона. С губ слетают короткие «ещё» и «хён».       Если Чонин его просит, то Хан просто не может отказать.       Собственные руки не слушаются, словно они отпрыгали долгий трёхчасовой концерт и теперь в голове настоящее желе. Пальцы, до этого способные защекотать до смерти, сейчас чувствуются практически каменными из-за лёгкого волнения. Они столько раз бывали в такой ситуации, но каждый раз всё как будто впервые. Впервые игривая неловкость, смущающиеся взгляды и переплетение рук и ног. В четыре руки они справляются лучше, расстёгивают поочерёдно сначала брюки Чонина, а потом джинсы Джисона. И стон от первых прикосновений получается один на двоих.       — Эй, — тихо зовёт Джисон, поднимаясь чуть выше. Йени открывает зажмурившиеся глаза и снова утыкается в ладонь, когда чувствует её на своём лице. — Всё хорошо?       — Всё хорошо, — голос Чонина немного хриплый, почти мурчащий. И в этот раз он сам кладет руку на шею и целует.       Джисон практически плавится. Ладонь на шее, мягко перебирающая пряди, ощущается так правильно. Мягкие губы ощущаются так правильно. Рука под нижним бельем тоже, черт возьми, ощущается правильно. Так, как и должно быть.       — Притормози, — шепчет он, когда движения пальцев становятся всё быстрее. От возбуждения перед глазами пятна яркие и приходится слегка отстраниться. Они же не хотят так быстро все закончить, да?       — Что такое? — хмурится Чонин и тянется за руками. Но когда Хан и вовсе поднимается с постели, то лёгкое негодование заставляет напрячься. — Хён?       — Минутку, — Джисон хлопает дверцами шкафа, рыщет по полкам и даже уже начинает переживать, что кто-то спёр нужную ему вещь. — Да где же... А, вот! Нашёл.       Чонин хлопает своими лисьими глазами и губы растягиваются в широкой, но смущающейся улыбке, когда в чужих руках он видит тюбик с лубрикантом. Кажется, он прихватил его из какого-то отеля.       Хан нежно разводит сведённые коленки, пробирается выше. Сжимает пояс брюк и тянет вниз. Вместе с ними тянется и бельё. Никто не протестует. И через мгновение Чонин уже полностью обнаженный. На ногах только остаются носки с лисьими мордочками. Голодный, абсолютный влюбленный взгляд Джисона заставляет снова чувствовать жар на лице, спрятать глаза. Но ласковые руки, касающиеся внутренней части бёдер, красного, возбуждённого члена, заставляют отвлечься от этого, застонать громко.       Мгновение и голова Джисона оказывается между разведёнными ногами. Им нельзя оставлять никаких следов на открытых частях тела. Но то, что ниже пояса — настоящее раздолье. Он мягко зацеловывает уже сходящие следы, оставляет поверх них новые. Кусает, тут же зализывает и целует нежно-нежно. Чонин дёргается, хнычет, закусывая ребро ладони. Он все ещё помнит, что за стенкой у них их друзья, которые хоть и не против их отношений, но потом ещё долго будут шутки шутить.       — О, детка, пожалуйста, остановись ради меня, — напевает тихо Чонин, но вкладывает эту строчку совсем другой смысл. Он приподнимает голову Джисона и тянет его к себе, втягивая в новый поцелуй. И Хан, расставив руки возле головы, почти что вдавливает тонкое тело в постель. Приходится даже оттолкнуть, не дать забыться. — Хён, пожалуйста...       — Йени, ты такой... ужас какой, — шепчет Джисон, слегка приподнимаясь. Даже под страхом смерти он бы не смог отвести сейчас взгляда.       Чонин под ним буквально открытый, жаждущий и желающий получать любовь. Его такого редко можно увидеть. И сейчас Хан даже радуется тому, что только он один видит его таким. Только ему можно касаться его, любить, воспевать. Да, это по-собственнически. Но с этим уже ничего не сделать.       Несколько секунд и собственные джинсы с бельём спускаются ниже, оголяя часть тела. Руки тянут Чонина к себе ближе за коленки. Плоть к плоти. С губ срываются рваные вздохи вперемешку со стонами. Йени под ним ёрзает от нетерпения, смотрит практически с мольбой в глазах. Выцветшая рыжая чёлка прилипает к влажному лбу, припухшие губы блестят от слюны. Джисон стонет громче, утыкается лбом в подставленное острое плечо, выдавливает смазку на пальцы и обхватывает ими два члена.       — Хён, — жалобно подвывает Чонин, цепляется за плечи, сжимая коленками чужие крепкие бёдра. — Сонни...       От такого обращения Хан на мгновение теряется в пространстве. Выдыхает ртом и начинает медленно двигать рукой, чувствуя пульсацию. Это ощущается так невероятно, перед глазами яркие пятна, воздуха словно не хватает. Из груди выбивается ещё один замученный стон, когда он чувствует губы на своей шее. Ян, мать его, Чонин расцеловывает его и не стесняется оставлять метки на бледной коже. Завтра или послезавтра, когда засосы расцветут, их директор убьёт их. А потом и девочки из стаффа. Но сейчас ему на это всё равно.       Его целует Ян Чонин и ему всё равно на весь мир!       Он сбивается в движениях. Между ними влажно, между пальцами забавно хлюпает, и они изредка нервно усмехаются друг другу в шею. Сумасшествие, не иначе. Но им хорошо. Джисону нравится чувствовать себя таким напряжённым, когда мышцы сводит, но не от боли или усталости. Чонину нравится быть защищённым и желанным. Он поддаётся эмоциям, отвечает на сбивчивый шёпот лишь тяжёлыми вздохами и стонами. Нет сил их прятать, ему плевать на тонкие стены и на завтрашние подколы Чанбина. Сейчас мир сузился только до этой комнаты, до этой двуспальной кровати.       — Хё-ён, — голос дрожит, пальцы сжимают плечи сильнее. Бёдра начинает сводить мелкой судорогой, и он разводит коленки в стороны. — Хён, я... я не могу.       Его слова тонут в надрывном звуке, когда пальцы касаются уздечки, сжимают под головкой и ведут ниже. Движения становятся уже не рваными, а наоборот — размашистыми, крепкими. Джисон зацеловывает плечо лёгкими поцелуями, сцеловывает скатывающие слёзки, ловит губами тяжёлое дыхание. И подкатывающий оргазм окутывает мозг под черепной коробкой некой дымкой.       Всё, что он запоминает — это долгий и надрывный стон Йени, его выгнувшуюся спину и влажные капли, которые пачкают ладонь и живот.       Хан шумно выдыхает, двигает рукой быстрее, хватая собственный оргазм за хвост. Держать себя навесу всё тяжелее и Чонин не противится, когда его ещё сильнее вжимают в постель. На мгновение в глазах как будто бы темнеет и приятный спазм скручивает таз. Хочется одновременно распасться на тысячи кусков и петь влюблённые дифирамбы. Но сил хватает только на сиплое «я так тебя люблю».       Они валяются на мятом и влажном покрывале долгие пять минут. Или может быть больше. Время перестало ощущаться как время. Всё теперь как будто бы зависит от того, насколько дыхание неровной. Джисон кладёт ладонь на чужую грудь, помогая совладать с ним, сам возвращается в трезвое сознание с размеренным дыханием. И первое, что он видит совершенно осознанно — это глаза Чонина.       — Нужно помыться, — устало выдыхает Хан. Это неизбежно и им не сбежать. Он поднимается, хотя чужие руки пытаются его остановить. — Давай, Чонин-а. Надо.       — Я немного не в форме, — хнычет Чонин. Шевелиться после такого совсем не хочется. — И я немного не одет.       Джисон прыскает на это. Да. Совсем немного.       — Вот, я нашёл, — он тянет Йени за руку, как куклу. Тот дует губы, но встаёт. И вокруг его бёдер тут же повязывается большое полотенце. Полотенце чуть поменьше ложится на плечи. — Подожди здесь.       Открыв дверь, Джисон выглядывает в тёмный коридор. В ванной не шумит вода и не горит свет. Парни либо сидят в своих комнатах, либо ушли в другое общежитие. Это даже на руку.       В четыре руки мыться получается быстрее. Это бодрит. Вода смывает усталость после тяжёлого дня, после хорошего секса. Но не смывает нежность. В общем, они больше целуются, чем моются. Но через полчаса у них всё же получается выйти обратно в коридор. И тяжёлая усталость возвращается в тот момент, когда они снова ложатся в кровать. Грязное покрывало уже в куче другого грязного белья, они разберутся с этим завтра. Сейчас у них по плану долгий-долгий сон.       Чонин сонными глазами наблюдает за тем, как Джисон занимается будничными делами. Ставит их телефоны на зарядку, отключает звук и интернет, снимает все будильники, зашторивает окна и ставит с каждой стороны кровати небольшие бутылочки с водой из холодильника, чтобы даже вставать не пришлось. И только после этого он падает в объятья, кладёт голову на плечо. Веки мгновенно кажутся свинцовыми.       — Хён, — тихо зовёт Чонин. За закрытой дверью их спальни слышится шум и смех Чанбина. Видимо ребята действительно уходили. — Слышишь меня?       — М-м? — тянет Хан, головы не поднимая. Спать хочется невыносимо.       — Потом, в аэропорту, будь рядом, хорошо? — уже будничная просьба. И в ответ Джисон только целует в плечо, укладываясь на свою подушку.       Мысленно он перечёркивает шестёрку и ставит этому дню твёрдую десятку.