The Love of Judas

POV Иуда Сегодня никакого хлеба, только синяки и кровь. Последние несколько дней мой желудок пуст, у меня не осталось сил даже на то, чтобы воровать. Если я почему-то умру, я просто хочу, чтобы моя смерть не зависела от чьих-то рук. Я настолько ненавижу Бога, что для меня знать о том, что кто-то может сгореть в Аду ради Его развлечения будет насмешкой. Бесцельно бродя, прижимаясь телом к ​​стене, я продолжаю глупо мечтать о быстрой и безболезненной смерти. Так продолжалось до тех пор, пока я не увидел среди толпы людей тощего словно скелет человека в рваной, некогда светлой одежде. Волосы его белее облаков, а глаза сверкающие, как светлячки. Будто бы моя слабость прошла, я вхожу в толпу, чтобы лучше рассмотреть его. Вблизи он выглядит еще более изящным и ангельским — почти серафимом. — Бедная душа, возьми этот хлеб и наполни свой пустой желудок. Тот, кто придет ко мне, не будет голодать, и тот, кто верит в меня, никогда не будет жаждать, — говорит он мне голосом, напоминающим живительную воду, и с легкой улыбкой подает мне буханку хлеба. О чем говорит этот странный человек? Я оставляю толпу, что ест хлеб на пыльной обочине дороги. Лучше попрошу мужчину рядом со мной рассказать побольше об этом человеке. — Судя по всему его зовут Иисус и говорят, что он Сын Божий. У того парня Выше есть сын? Меня это ужаснуло, но, оглядываясь назад, я понимаю, что мой отец тоже дерьмовый парень, так что, думаю, это имеет смысл. Но в отличие от Бога, Иисус кажется крутым. Я не почувствовал ни капли той ненависти к этому парню, которую испытываю по отношению к Его отцу. В глазах Иисуса нет даже маленькой искорки зла. Абсолютно чистая праведность и вера в собственные слова. Единственное, что меня в нем раздражает, это то, что он продолжает говорить о том, насколько великодушен и всепрощающ Бог. Ха. Свет солнца исчез, тьма окутала город и окрестности. Ночь была холоднее обычного, поэтому мне трудно заснуть на улице. Я просто лежу на земле, от скуки глядя на небо. Луна сегодня светит тускло из-за плотных чёрных облаков, словно лампа, накрытая тонкой на вид, но плотной тканью. Внезапно мой взгляд прервал звук шагов. Я поднимаюсь и пытаюсь разглядеть, кто это, но слишком мрачно, поэтому я вижу только силуэт. — Что ты здесь делаешь, один и в темноте? Сегодня холодно. Предлагаю тебе вернуться к себе домой и поспать, — говорит незнакомец. Его голос кажется смутно знакомым, но я не могу быть в этом уверен. Это не может быть он. Зачем такому святому человеку, как он, прийти к такому грешнику, как я? — У меня нет места, куда я мог бы вернуться. А ты? Что ты делаешь и зачем бродишь ночью без фонаря? Как ты вообще меня заметил? — Мне не нужна лампа. Отца достаточно, чтобы вести меня во тьме. Это дар, а иногда проклятие, потому что мне больно видеть таких людей, как ты, страдающих в темноте, — отвечает он. Говоря таким образом, я уверен, что он настоящий человек; Иисус. Он единственный человек, который называет Бога «Отцом». — Не жалей меня! Ты не знаешь, о чем говоришь. Я все это заслужил, — говорю я ему, и следует довольно долгая пауза. — Я просто боюсь, что ты умрешь от холода. У меня достаточно тепло, чтобы ты мог заснуть и не заболеть. Возьми меня за руку, и я приведу тебя туда с Отцом. Я не хочу никуда идти с ним, но замерзнуть насмерть не хочу ещё больше, поэтому наши руки сжимаются. Просто потому, что я хочу спать спокойно сегодня ночью. Ничего больше. Его рука теплая — она напоминает мне руки моей покойной матери, часто ласкавшие меня в детстве. У меня есть много вопросов, которые я хочу задать ему, но боюсь, это его разозлит. Прошло несколько минут, и мы наконец прибыли к дому. Я ожидал, что он будет необычным, но он такой же, как и другие, которые я видел, — ничего особенного. Он усаживает меня на стул с трясущимися ножками. Разве он не может попросить всемогущего Бога дать ему хотя бы красивую и удобную мебель? — Хочешь выпить вина? — говорит он мне, принося поднос с двумя пустыми глиняными чашами и кувшином, прежде чем поставить его на стол. — Конечно, почему нет? Иисус разливает содержимое кувшина по чашам — я вижу, что из горла льётся обычная вода. В замешательстве я пытаюсь спросить, но затем мой язык окаменевает, когда он окрашивает воду в красный цвет, опуская в нее палец. Такого чуда я еще никогда не видел. Он действительно Сын Божий? Невероятно. Я стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица и опустошаю чашу одним большим глотком. Это самое сладкое вино, которое я когда-либо пил. — Ты такой неряшливый. У тебя на щеке вино, — говорит он мне с легким смехом, сокращая расстояние между нами, чтобы вытереть пятно рукавом туники. Его лицо находится всего на расстоянии указательного пальца от моего. Сердце замирает. — С-спасибо… — говорю ему, глядя на свои ноги. Я мог стереть это сам. В чем проблема? После этого мы выпиваем еще несколько чаш, ни о чем особо не разговаривая. — Как тебя зовут? — спрашивает он, нарушая тишину. — Иуда… Иуда из Кариота. — Прекрасное имя. Знаешь что оно означает «Хвала Господу»? Итак, Иуда, ты хочешь быть одним из моих учеников? — спрашивает. Этот вопрос застал меня врасплох. Вы скорее увидите, как луну пожирают муравьи, чем увидите, как святой человек задает мне такой вопрос. — Знаешь же, я грешник. — Нет человека без греха. Даже самые святые люди приводили Отца в ярость. Но Отец прощает. Он есть прощение. Ты, может, и грешник, но я вижу в тебе доброту. Ты был бы моим лучшим учеником, — говорит он мне, — правда, лучший? Неужели все остальные его ученики — банда преступников? — Я буду вести тебя. Отец тоже. — Ты не понимаешь, Иисус! Я не святой человек и никогда им не буду. Да я ненавижу Бога! — отвечаю, ударяя по столу с такой силой, что чаша падает и разбивается. Но его улыбка не исчезает, и он говорит. — Ты можешь ненавидеть Бога, но ты всегда можешь любить меня. Его ответ лишил меня дара речи. Большинство священников и раввинов дали бы мне пощечину и назвали еретиком. Но Иисус другой. Он остается сострадательным даже после того, как я произнес такие кощунственные слова. Как он может быть таким спокойным после того, как я только что оскорбил Всевышнего? Разве Бог не его собственный отец? — Мне сейчас хочется спать, поэтому отвечу завтра, — говорю я, уклоняясь от вопроса. — Хорошо. Пошли спать. Завтра я буду кормить бедняков, поэтому было бы хорошо, если я не устану это делать. Он приводит меня в спальню с довольно маленькой кроватью у открытого окна. Я хочу спросить, почему ночью окно не закрыто, но он, наверное, ответит, что дом охраняет отец или еще какую ерунду. Я провожу ладонью по кровати, прежде чем положить на нее свое тело, лицом к противоположной стороне двери. Затем я чувствую, как кровать немного трясется, и поворачиваюсь спиной. Иисус лежит рядом со мной. — Ч-что ты делаешь? — В этом доме только одна кровать, поэтому нам придется делить ее. Тебя это будет тревожить? Если да, то я просто посплю внизу. — Т-тебе не обязательно этого делать. Все в порядке, — отвечаю я. Из-за громкого жужжания сверчков мне сегодня трудно заснуть, поэтому я смотрю на небо через окно. Луна все еще тусклая. Я поворачиваюсь спиной к окну и внимательно смотрю на лицо Иисуса — он уже спит. Его лицо почти не имеет недостатков. Никаких прыщей, шрамов и прочего. Ласкать его лицо — все равно, что прикасаться к идеальной шелковой ткани. Чем больше я смотрю на это, тем более сонным я становлюсь. Медленно, прежде чем я успел это осознать, я закрываю глаза.