Последние звёзды (мольба)

— О Господи Боже, прости грешников, не достойных величия твоего света... Низкий и хриплый голос отскакивал от стен в маленькой столовой, говоря нечто важное. А ведь всё, когда-либо происходившее и всё, что будет преследовать кого-то ночами происходит с немого согласия. Родителей, знакомых, Бога. Божеством, в каком-то смысле, является вершитель судеб, но какое моральное право мы имеем, чтобы называть Богом грешника? — Помилуй нас, Господи... Грешник не закрывает глаза при молитве. Он смотрит, хищным взглядом съедая "чужака", не достойного узреть сию молитву. — Святый Боже... Он жадно ищет недостатки, чужие грехи, чтобы простить себе свои. Иногда так бывает, порочные люди облачаются и служат Всемогущему, в попытке доказать сами себе, что достойны жизни. — Святый крепкий... А люди... Люди мертвы! Их взгляд пуст, оттого его и скрывают... Как страшно и стыдно быть неживым. И они все внимают!.. Подобно тому, как дети впитывают истину, впервые найдя словарь. Молча, не завая вопросов, принимая за чистую монету каждый тон хриплого грешного голоса. Каждый тон... — Святый бессмертный... "Чужак" — интересное слово, можно представить ребёнка, отвергнутого родителями, можно представить атеиста в церкви, можно представить отца, вернувшегося спустя много лет, а можно представить... Яна Нойманна, оказавшегося здесь, в роли спутника дамы рядом, по чистому стечению обстоятельств. Но достоин ли он дамы, коли сам считает себя выше присутствующих? А начиналось ведь всё так невинно... С матушки Яна. *** Белый свет мягко оглаживал контур лица немолодой женщины. Её кудри распллясались в отсвете огоньков церковных свечей. Поистине дурманящий аромат ладана придавал особую огласку занимательному случаю. Невысокий мужчина, подобно духу мистических мест, преодолел пространство в зал и очутился подле дамы. Он был ниже женщины, его лицо было испалосованно едва заметными шрамами, а борода скрывала ареол лица. Его голос был низок, казалось, проникал в самую душу, оголяя кости. Взгляд, подобный мрамору, столь же величественный и холодный, унижал грешника капелькой укоризны. Он не выглядел прощающиим. Он пугал. — Прошу прощения, сестра... Он говорит, а слова текут, сквозь метафоричные пальцы, обжигая отзвуком от выличесвтенных стен. В дурмане немыслимой горечи, женщина произносит робкое "да", на вопрос, о котором пожалею многие. *** Но пока жаль лишь её. Катеньку. Катенька, девушка рядом, чуть младше Нойманна, но мертва. Катенька не разговаривает, Катенька не улыбается. Катенька лишь смотрит в душу, сжимая сердце, руша себя и другого. Катенька поглядывает вперёд. — Помилуй нас... А у Яна руки дрожат, когда он вперёд смотрит. И не свет, и не грех давит на спину, не вина горбит тело низкое, а ареол чужого лица напротив. Тошноту вызывала миловидность, обрамлённая столь аристократичной бледностью, два холодных океана серых глаз, что то и дело выскакивали из под век, невзирая на высокие речи, золотистые локоны, что так мягко окутали лик незапятнанный... Тошноту на границе вожделения. — Аминь. Ян никогда не верил в Бога. Ян — атеист в церкви. Но один ли он согрешил так, что очернил сей храм своим духом нечистым? И в жизни не сверится, что веруют все в этой комнате. Неужели все они не оступались, нежели все действительно ждут лишь мнимого "правосудия"? И неужели парнишка напротив действительно к ним причастен?