Держи меня крепче

Ему кажется, что вокруг Него нет ничего, кроме пустоты и тьмы. Лишь одна Вселенная у истоков ее создания и Он сам наедине с чем-то вечным. Здесь больше нет ни ярких, только-только родившихся звезд, ни чарующих своей тайной загадочных планет из фантастических рассказов, ни уж тем более такой родной Земли с ее островами в Восточном полушарии, ярким и шумным Токио, загадочным и атмосферным книжным кварталом. Здесь есть только Он: единственное, что имеет смысл, единственное материальное в этом мире черной пелены и пустоты, единственное еще живое. Наверное, так выглядит счастье. Здесь не надо думать о, вероятно, печальном будущем, не надо думать о том, что уже завтра может не остаться денег на еду, не надо думать о том, что когда-нибудь кто-то из его близких умрет. Здесь есть только Он: единственное, что имеет смысл, единственное материальное в этом мире черной пелены и пустоты, единственное еще живое. Наверное, так выглядит одиночество. Здесь нет того загадочного молодого человека с новой книгой, здесь нет агрессивного юноши с острым как нож языком, здесь нет статного мужчины в военной форме или загадочного изобретателя с повязкой на глазу — и Он даже не может вспомнить их имен. Здесь есть только Он: единственное, что имеет смысл, единственное материальное в этом мире черной пелены и пустоты, единственное еще живое. Наверное, так выглядит покой. Здесь нет извечного беспорядка, царящего не только вокруг Него, но и в Его голове; нет суетящихся абсолютно случайных предметов или живых существ, лезущих под руку и омрачающих Его существование одним своим. Здесь есть только Он: единственное, что имеет смысл, единственное материальное в этом мире черной пелены и пустоты, единственное еще живое. Наверное, так выглядит хаос. Здесь не существует понятий «порядок» и «правила» как таковых, здесь нет ничего материального и существенного, здесь есть только пустота и черная материя, которую Он с легкостью мог бы заполнить своими фантазиями, дать ей форму и тут же заставить исчезнуть. Здесь нет даже слов, но Он с легкостью мог бы сыграть в Создателя и придумать их сам. Здесь есть только Он: единственное, что имеет смысл, единственное материальное в этом мире черной пелены и пустоты, единственное еще живое. Наверное, так выглядит любовь. Здесь нет холодных пальцев, крепко впивающихся в шею, нет томных поцелуев по всему телу и лихорадочных укусов, нет неизменно изувеченного еще теплого, но несомненно мертвого тела. Здесь есть только Он: единственное, что имеет смысл, единственное материальное в этом мире черной пелены и пустоты, единственное еще живое. Наверное, так выглядит ненависть. Здесь нет чарующей легкой улыбки, что как призрак на бледных одиноких губах; нет длинных пальцев, сжимающих корешок книги, которые с таким же успехом могли бы сжать Его запястье и притянуть ближе; нет теплых взглядов из-под опущенных век, нет странных, но по-своему очаровательных комплиментов в ответ на весь тот бред, что Он трепетно преподносит кому-то как знак своего преклонения и бесконечного служения; нет багровых следов от веревки на шее и даже размокших от воды страниц личного дневника. Но здесь есть не только Он. Здесь есть мягкая и удобная кровать, легкий летний ветерок, ласкающий лицо, здесь есть лунный свет, просачивающийся сквозь шторы как родниковая вода из-под камня — потому что кто-то потребовал оставить окно открытым — есть теплые объятия и руки, крепко сжимающие Его талию, и Он предпочитает не думать о том, кому эти руки принадлежат, и кому они могли бы принадлежать. Здесь есть соленые слезы, напоминающие томный запах моря, которые скатываются по Его лицу на белоснежное — но сейчас, в темноте, пыльно-серое — одеяло, когда Он резко выпрямляется и садится, пытаясь сделать хоть вдох. За время пребывания в пустоте Он забыл, что значит воздух, и забыл, что значит дышать. Что значит жить. Что значит жить? Вкус на языке остается неприятно-горьковатым. В комнате душно и жарко, несравнимо с вечной прохладой пустоты, но это тоже кажется бредом — ведь в пустоте нет таких понятий как температура, холод или тепло. Зато в Его сердце — более чем. В нем есть и шум дождевых капель, барабанящих по окну поместья какого-то японского аристократа, и грязь от луж на совсем старых туфлях, и солнечные лучи, заставляющие жмурится от скуки и лени на нудных занятиях, и запах старых пыльных книг заброшенного магазинчика на углу улицы. Если подумать, Его сердце и есть пустота. В нем есть все, и одновременно — ничего. В нем сплетаются реалии миров, которых просто не могло существовать — или он сошел с ума? — воображение и горечь от потерянных чувств смешиваются в одно и дают корни, медленно, с каждым вдохом влажного из-за дождя воздуха, вырастают в огромное дерево печали, дающее горчащие и вяжущие на языке плоды воспоминаний, которых просто не должно было быть. Но если его сердце — пустота, существует ли оно на самом деле? Под глазами мелькают искры и серые вспышки. Они меняются на яркие и разноцветные. Чувства и обрывки истерзанной, как старая бумага для рукописей, памяти кружатся, сливаясь в диком танце, но Он не может выловить ничего внятного. Как будто читает книгу со стертыми водой и десятками лет чернилами. Чувства есть, прожитых моментов и воспоминаний нет. Это оказывается больнее, чем кажется. Как будто Его сердце, осознавшее собственную никчемность и ущербность, резко начало колотиться, пытаясь доказать самому хозяину, что оно, вообще-то, имеет право на существование, может чувствовать и осязать, но в итоге лишь начало поглощать куски от себя самого. Это оказывается тяжелее, чем кажется. Дыхание прерывается на жалобные всхлипы и трясущиеся от слез плечи, а ведь Он только сейчас заметил, что рыдает, и тут же поспешил зажать себе рот рукой. Вокруг темнота, но так даже лучше, так проще пережить, а затем сделать вид, что ничего и не было. Прохладный ветер успокаивает. Он бьет под дых ощущением собственной никчемности и одиночества, но соответствует внутренним терзаниям существа, облегчая Его ношу. Теплые руки, крепко сжавшие в объятиях — а ведь Он действительно спит с кем-то в одной кровати! — подгоняют к горлу желудочный сок и вызывают рвотный рефлекс. Они успокаивают, убеждают в том, что Он не сошел с ума, что все хорошо, но это так громко и дерзко идет в разрез с внутренними ощущениями, что тянет Его на дно. Жалобный плач становится громче, хотя Он искренне молится самому Будде, чтобы не разбудить никого. Под самым боком раздается тихий вздох и хриплый голос с ноткой тревоги и озадаченности: — Тамамори-кун? Верно… Ведь это обычно не Он тот, кто просыпается среди ночи с бешено колотящимся сердцем и слезами на щеках. Несколько секунд между ними царит молчание. Слышно дыхание другого человека, которое до этого было столь слабым и неявным из-за сна, что ветер за окном и шум дождя легко могли его заглушить, но теперь это вызывает лишь новые рвотные позывы. С другой стороны, Тамамори вообще не думает о том, что мог бы остаться сейчас совершенно один. Тогда ему пришлось бы пережить тот же самый кошмар, но преувеличенный во много раз. Странно, ведь если подумать, ему впервые снятся сны, его обычно яркие и наполненные красками, жизнью сны, где нет в этот раз абсолютно ничего. — Я тебя разбудил? — с ноткой беспокойства спрашивает Тамамори. Честно? Ему все равно. Больше всего на свете ему хочется, чтобы человек рядом окончательно решил, что он сошел с ума, а затем положил огромный болт на его состояние и ушел обратно спать. К несчастью своему, они оба слишком хорошо знают друг друга. — Мм-м… — слышится в ответ тихое ворчание. Кавасе кладет руку на его плечо, прижимает ближе к себе и тут же неловким полусонным движением утыкается носом прямо в шею. Объятия сжимаются и становятся сильнее, как хватка змеи, душащей свою добычу, но Тамамори не испытывает никакого страха. Быть съеденным змеем в его случае было бы настоящим благословением. — Извини. — вдруг неестественно для самого себя произносит он. Честно? Ему вдруг становится стыдно за то, что он разбудил Кавасе посреди ночи — с учетом его и так беспокойного сна — из-за какой-то нелепицы. Впрочем, он сделал это вовсе не специально, так что заслужил прощения хотя бы на первый раз. Было бы еще перед кем его просить. — Мм… Все в порядке. — сонно ответил тот, зарываясь пальцами в растрепанные волосы Тамамори. Сейчас Кавасе напоминал разбуженную посреди дня летучую мышь, которая недовольно и сонливо тыкалась носом в единственное для себя спасение от дневного света, и — в индивидуальном для Кавасе случае — пыталась утянуть свою личную подушку для объятий обратно в кровать, чтобы заснуть. Обычно это Тамамори жаловался на физическую навязчивость и прилипчивость своего партнера, но сегодня именно он был тем, кто обнял Кавасе в ответ, а затем устало положил голову на его плечо. Всего минуту назад он думал о том, что его вырвет, если он не сбежит от тепла человеческого тела как можно скорее, но теперь вдруг осознал, что стоило ему ощутить крепкие руки на собственной талии и пересохшие губы в районе изгиба шеи, как дышать тут же стало легче. Как будто и комната, до этого совершенно пустая и давящая на тебя своей тишиной, вмиг обрела краски, и даже если Тамамори не мог видеть этого в темноте, то ясно ощущал, как вдруг вместо абсолютной черноты шкаф, стоящий напротив кровати, засиял оттенками смеси коричневого и серого, а — по мнению Тамамори — совершенно безвкусные шторы — желтым. Над ухом раздался хриплый недо-вздох недо-зевок, кода Кавасе вновь заговорил, но уже тихим и спокойным голосом без следа сонливости и измученности: — С тобой все хорошо? Тебе приснился плохой сон? — Ты знаешь… — тихо пробормотал Тамамори в ответ. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Кавасе, и его длинные пальцы спускаются вниз по шее и скользят вдоль позвоночника. Прикосновение нежное и ненавязчивое, оно заставляет Тамамори выдохнуть и расслабиться под чуткой заботой другого человека. Все тревоги и заботы сходят на нет, оставляя неприятное послевкусие и горчащий осадок во рту. Разве ему нельзя насладиться этим трепетным мгновением хотя бы ненадолго, чтобы потом снова и без лишних волнений уснуть, а затем опять проспать до самого полудня? — М-может быть… Но позже… Не сейчас. Не сейчас. Сейчас ему хочется побыть слабым и ощутить нежное утешение, прежде чем снова вернуться ко сну. Кроме того, как он может говорить о чем-то, чего даже толком не помнит? Ведь действительно — никаких воспоминаний, только болезненное чувство в груди и слезы на щеках. Тамамори не так часто снятся кошмары, чтобы он мог рассуждать о чем-то подобном, но, наверное, это нормально — ничего не помнить? Надо будет расспросить Кавасе чуть позже… А сейчас Тамамори может только прильнуть ближе к нему. Поднять голову чуть выше и доверчиво-слепо, подобно коту, ткнуться носом в чужую щеку. Слабый, но такой до ужаса родной запах еще не выветрившегося одеколона и дорогих сигарет окутал словно теплым пледом, и если раньше Тамамори жаловался на то, каким обычно Кавасе был неприятным во время объятий или поцелуев после того, как стабильно, будто бы по расписанию выкуривал парочку сигарет, то сейчас больше всего на свете хотел, чтобы эта ужасная, несомненно вредящая здоровью привычка сохранялась у него как можно дольше. Эгоистично — в какой-то степени — но разве это странно, находить утешение в чем-то уже давно знакомом и обыденном? Мягким движением, как художник кистью по холсту, Тамамори легко провел губами от самого подбородка до скулы Кавасе. Легонько зажал зубами кожу на щеке и тут же поцеловал, извиняясь, под недовольный вздох. На самом деле, Кавасе никогда не был против. На самом деле, Тамамори мог сделать с ним все, что хотел, не встречая никакого — по крайней мере действительно серьезного — сопротивления. На самом деле, этот вздох недовольства и возмущения был ничем иным, как простым удивлением перед чем-то настолько редко нежным и уязвимым. Любовь Тамамори была жесткой и странной со стороны. Он много возмущался, когда Кавасе пытался делать ему комплименты или подарки, он бесчисленное количество раз осыпал его гневно-смущенными оскорблениями, стоило только сделать что-то натянуто романтическое или хоть как-то намекнуть на то, что они являются чем-то большим, чем просто друзьями, сколько бы Тамамори не пытался отрицать этого. Он старательно и притворно избегал физического контакта в повседневной жизни — даже если потом сам первым приходил в теплые и уютные объятия или требовал поцелуев. От того такие моменты, как сейчас, ощущались необычными и нереальными. От того такие моменты особенно ценились между ними двумя. — Ты меня поцелуешь? — вдруг возмущенно-требовательно пробормотал Тамамори. Голос его стал громче и чище, хотя он продолжал шептать, чтобы не вывести из себя только-только проснувшегося человека, а это означало, что он уже медленно приходил в себя. Даже если это звучало как приказ, Кавасе не мог удержаться от того, чтобы не поддразнить в ответ с легкой ухмылкой на губах: — Тебе не обязательно спрашивать. Я поцеловал бы тебя в любом случае. Спать больше хотелось не так сильно. В темноте комнаты глаза Тамамори казались светло-серыми, хотя даже сейчас, особенно находясь так близко, Кавасе мог отчетливо видеть перелив океана у него под веками. Иногда это пугало. Иногда казалось, что всего одно неправильное движение, и эта иллюзия, тщательно сооруженная из недоверия и слабости двумя одинокими людьми, рассыпется на глазах, а Тамамори, так горячо и безнадежно любимый, исчезнет, канув в лету. Он ведь с легкостью мог бы провернуть нечто подобное и даже больше. Но думать о чем-то подобном не хотелось, и Кавасе предпочел не обращать внимания на мерцающий блеск чужеродного существа в глазах возлюбленного. Медленно наклонился вперед и, убрав за ухо пряди вечно растрепанных волос, бережно наслаждаясь преданным и невинным взглядом, брошенным ему в ответ, коснулся трепетными поцелуями сначала лба Тамамори, затем щек, и только потом — губ. Нежно, медленно, мягко. Возмущенно и прерывисто — Тамамори вздохнул и зажмурился. Ему, несомненно, понравилось, но до чего же непривычно: видеть и чувствовать Кавасе таким, видеть и чувствовать себя таким. — Обычно ты более навязчивый… Я уже решил, что ты снова уснул. Следующий вздох стал тихим и удовлетворенным. Кавасе продолжил осыпать поцелуями его лицо, руководствуясь внутренним голосом и желаниями, а все, что оставалось Тамамори, это довольно подставлять самого себя навстречу мягким губам и бережным рукам. Это было странно, но рядом с Кавасе он чувствовал себя самой большой драгоценностью в мире. С точки зрения самого Кавасе, наверное, так и было. — Я никогда не смогу заснуть, когда ты такой очаровательный. — тихо усмехнулся он. Возможно, не было ничего странного в том, что со своими садистскими наклонностями Кавасе мог найти страдания Тамамори от пробуждения после кошмара «очаровательными», но последний уже давно оставил свои попытки понять тонкую и, несомненно сложную, природу чужих чувств. Это просто было и существовало вместе с ними, и если Кавасе нравилось, и если это не приносило никакого вреда, то почему бы и нет? Кавасе кладет руку на затылок и притягивает Тамамори ближе к своей груди. Ответом следует недовольный вздох, медленно превращающийся в зевок. Тамамори чувствует, как его реальность, еще совсем недавно вдребезги разбитую и сломанную, бережно собирают по частям и склеивают. Он ощущает себя ребенком, который не нарочно разбил любимую чашку, а теперь смотрит, как мать заботливо и кропотливо пытается ее восстановить. Ему стыдно, от части, из-за того, что невольно взваливает эту работу на другого человека, но иного выхода он не видит. Наверное, Тамамори иногда скучает по своей настоящей семье. — Ты хочешь сказать, что был бы счастлив видеть меня в подобном состоянии как можно чаще? — недовольно пробормотал он. Ответом стал тихий смешок. Не то чтобы Тамамори был настолько невнимательным или тупым, чтобы не замечать время от времени на себе жадных взглядов или объятий, слишком крепких для того, чтобы назвать их «обычными», но делать вид, что он действительно не понимал, насколько сильно Кавасе иногда хотел запереть его где-нибудь и держать рядом с собой как можно дольше, на самом деле было довольно забавно. Кавасе считал Тамамори глупым, но даже не представлял, насколько сильно сам являлся таковым. Среди них, в общем-то, было на самом деле достаточно много не озвученных вслух мыслей, которые каждый сам для себя осознавал вполне явно, только в этот раз Кавасе не стал скрываться: — Да. Если ты дашь мне больше оправданий для того, чтобы обнимать или целовать тебя вот так, я с удовольствием воспользуюсь этим. — Хмф. Жестокий человек. Хотя по-настоящему жестоким здесь был именно Тамамори. Он безжалостно обвинял другого во всех сакральных желаниях, напрочь игнорируя собственное дрожащее сердце. Ему нравилось нравится Кавасе таким образом, и сдерживать нахальной улыбки он больше не мог. — Ты говоришь, что я жесток, но посмотри на свою улыбку, — тихо произносит Кавасе. В его словах слышен тон змея-искусителя, и Тамамори, закрыв глаза, на миг представляет длинный раздвоенный язык, скользящий по его шее, прежде чем два ядовитых клыка безжалостно впиваются в тельце своей добычи. — Не притворяйся, что тебе не нравится, когда тебя так балуют. — шепотом добавляет он, и Тамамори ощущает, как всего на секунду губы Кавасе касаются его уха. В комнате на несколько градусов становится жарче. — Мне нравится, когда ты меня балуешь. — гордо заявляет он, вздергивая нос и тут же легко проводя по подбородку Кавасе пальцами. — Ты такой капризный. — А-ам… Может быть. Наглая ухмылка расползается на губах. Он все еще чувствует остаток сна, ускользающий от него медленно и едва заметно, подобно утреннему туману в долине реки, но более не обращает на него внимания. Они с Кавасе запираются в своем собственном личном мире, своеобразном мыльном пузыре, где не существует ничего, кроме стен этой спальни, мягкой кровати и их двоих. Тамамори кладет руку на грудь Кавасе, давит чуть-чуть, заранее зная, что Кавасе непременно подчинится — он ведь сейчас такой же мягкий и изнеженный, как он сам, и возникать — в кои-то веки — точно не станет. На лице Кавасе отображается покорное выражение легкого удивления. Тамамори занимает его бедра, опираясь руками по обе стороны от плеч, и смотрит, чуть сощурившись, так пытливо, как знающий ювелир оценивает драгоценный камень, прежде чем дать ему свою цену. Только Кавасе не задает лишних вопросов и даже пытаться сопротивляться не думает, за что Тамамори ему, конечно, безмерно благодарен. Пряди непослушных волос, совсем недавно так заботливо убранные назад самим Кавасе, падают обратно, обрамляя бледное лицо. Расстояние между ними сокращается. Тамамори едва ли не касается лба Кавасе своим, но вовремя удерживает себя от полного падения. Ему кажется, что он сходит с ума. Внутри что-то трескается, лопает, и когда он ловит себя на том, что оставляет смазанные поцелуи по всему лицу Кавасе, то остановиться больше не может. Челюсть, линия скул, щеки, лоб, нос, даже веки — и Кавасе послушно закрывает глаза. Он издает тихий удивленный вздох, но не двигается, лежит смирно и, такое ощущение, что даже не дышит. Как будто смотрит на маленькую бабочку. Все это мгновение, и Тамамори — такие драгоценные и хрупкие, что, кажется, хватит всего одного неосторожного вздоха, чтобы разрушить это все. В детстве Кавасе часто безжалостно убивал насекомых, которых приносил ему Тамамори. Отрывал крылья бабочкам, смазывал тот самый слой пыльцы, лишая последней возможности на выживание, и с переменным удовольствием наблюдал. Только сейчас все было по-другому. И он, конечно, тоже был другим. — Кавасе… — вдруг тихо и нежно произносит Тамамори. Голубые глаза сияют чуть ярче, возможно, от того, что дождь начал усиливаться, и теперь в комнате становилось чуточку прохладнее. Взгляд его смягчается, и теперь уже он смотрит на Кавасе со всей той любовью и нежностью, на которую только способен, зарываясь пальцами в черные волосы. Они мягкие на ощупь, совсем как шелк, и Тамамори не может не задаваться вопросом о том, как это он раньше не замечал таких очевидных вещей. Ни того, как Кавасе может красиво выглядеть, когда на его спокойном и не перечерченном непонятными ухмылками и нахмуренными бровями лице рассыпается лунный свет, ни того, как его темные глаза, наполненные, казалось бы, лишь ненавистью ко всему живому, могут смотреть так любяще и по-доброму, ни того, как собственное сердце расходится в непонятном вяжущем трепете, стоит только осознать такие простые и одновременно сложные вещи. Кавасе не отвечает, а Тамамори наклоняется ближе. Их носы почти соприкасаются, взгляд Тамамори мрачнеет. Что-то не так, но он не может сказать, что именно. Его сердце словно поливают бензином, а затем безжалостно поджигают. Это почти незаметно по началу, но пожар разрастается, не дает дышать, поглощая весь кислород, наполняет легкие дымом и обжигает. Тамамори кладет руку на щеку Кавасе и гладит ее большим пальцем. Его сердце горит, это больно, потому что огонь оставляет незаживающие шрамы по всему телу, заставляет корчится в агонии и кричать, умоляя о спасении. Самое жуткое — ведь это он сам довел себя до подобного. Тамамори своими пересохшими губами касается нежных и мягких губ Кавасе всего на секунду. Его сердце сгорает. Остаются лишь тлеющие угольки, и Тамамори идет по ним босыми ногами, заливая собственное лицо слезами, пытается вытереть его, но лишь оставляет следы пыли и гари. Он пытается спасти хоть что-нибудь, все, что осталось, но находит в куче догорающего пепла лишь обугленную, до боли знакомую записную книжку. Он чувствует. Как… Почти скоро… Совсем чуть-чуть… Внутри груди что-то натягивается, словно струна, словно тетива лука, готовящаяся выстрелить, а цель стрелы — пронзить самое сердце, если от него осталось хоть что-то. Тамамори представляет, как держит свои рукописи, тысячи, сотни страниц, и рвет их одним сильным движением рук. Дни, недели, месяца, годы его жизни — они рвутся точно так же, на его глазах вместе со страницами. Трещит бумага, по пальцам стекает кровь — из-за неосторожности он совсем случайно порезался. Это то, что он испытывает прямо сейчас. — Я люблю тебя. Мыльный пузырь лопается. На кончике языка оседает неприятная горечь, она растекается по всему телу неприятными спазмами и вызывает невыносимую боль. Тамамори чувствуется себя ужасным и совершенно бессовестным лжецом — необходимо иметь настоящий талант, чтобы без капли сожаления произносить такие бессвязные слова перед человеком, который был безнадежно в него влюблен все это время. Тамамори чувствует себя самым мерзким и двуличным человеком на свете, когда Кавасе мягко и нежно отвечает на короткий поцелуй, обхватывая подбородок пальцами. Тамамори закрывает глаза, и из-под век всплывает профиль читающего книгу… Ах. Теперь все становится на свои места. — Я тоже тебя люблю. И их поцелуй обретает привкус влаги и соли. Тамамори опускает голову на чужую мерно вздымающуюся от тихого дыхания грудь и вслушивается в биение сердца. В ушах оно отдается неприятным звоном, и Тамамори ловит себя на мысли о том, что с огромной радостью разрезал бы грудную клетку, чтобы вытащить его оттуда и заставить замолчать раз и навсегда. Тамамори чувствует себя кусочком огромного, слаженного и целостного паззла, который кто-то достаточно усердный и усидчивый собирал годами. Чувствует себя тем самым неправильным кусочком, который занимает не свое место, портит всю картину и вызывает боль в глазах. Неправильно, неправильно, неправильно. Они молчат какое-то время. Кавасе не комментирует чужие слезы или момент слабости, он даже не уверен в том, что ему позволено трогать другого в такое время. Тамамори пытается подобрать нужные слова. Его несомненно шаткая плотина разума была наконец прорвана, и он больше не может молчать. В конце концов, это всегда был вопрос лишь времени. — Когда я только проснулся… Мне было так одиноко. И больно. — тихо начинает он. Ритм биения сердца Кавасе меняется совсем чуть-чуть, и он тут же издает тихий вздох. Он понимает все без лишних подробностей, и Тамамори не знает, должен он злиться или благодарить его за такую способность слушателя. Нежные пальцы зарываются в растрепанные волосы. Медленно поглаживают, позволяя расслабиться, и как только Кавасе понимает, что больше ничего не услышит, наступает его черед говорить. — Кажется, тебе приснился плохой сон. Пауза. — Он был о Минаками? Минута молчания и глубокое потрясение. Кавасе не был невнимательным, Кавасе, конечно, еще очень давно все понял, но Тамамори вдруг осознал, насколько неправильно чужое имя звучало из его уст. В первую секунду он решил, что Кавасе говорит о ком-то незнакомом. Кто такой Минаками? Кто такой Минаками? Тамамори хмурился и пытался вытащить хоть что-то из своей медленно рушащейся памяти. Во вторую секунду он решил, что это просто отвратительно. Он определенно, совершенно точно должен запретить Кавасе произносить имя Минаками. Запретить и самому себе, потому что оно мгновенно отозвалось спазмами в животе и новым приступом слез. Грудь Кавасе была вполне удобной подушкой. Тамамори закрывает глаза и тяжело сглатывает. Его голос дрожит. Вещи, которые он старательно игнорировал и отрицал все это время все же обретают смысл, и это делает ситуацию еще более болезненной, чем могло бы быть с самого начала. Самое худшее — Кавасе знал. Знал или, по крайней мере, догадывался об истинных чувствах Тамамори, заставляя страдать и себя самого. Разве кто-то вроде него мог заслуживать такой смиренной и тяжелой любви? — Да… Наверное… Наверное, это были воспоминания Владельца. Иногда они внезапно появляются, и тогда мне всегда становится так грустно и одиноко. Чувство дежавю накрывает его с головой в моменты близости с Кавасе. Ощущение, что он уже был где-то здесь, хотел быть где-то здесь, но с другим человеком и в другом месте, заставляет испытывать отвращение и к самому себе, и к Кавасе, который, очевидно, совсем не заслужил подобного обращения, но послушно терпел, как побитая псина, с благоговением во взгляде замирающая перед своим хозяином. — Они все еще появляются, даже спустя такое время? — над ухом раздается тихий и нежный голос. Тамамори думал, что он будет ругаться. Будет возмущаться и спрашивать, почему Тамамори не сказал ничего сразу, но Кавасе реагировал на удивление спокойно: он утешающе продолжал гладить чужие волосы, говорил медленно и четко, давая человеку, близкому к истерике, возможность сосредоточиться на своем голосе и прийти в себя. Но Тамамори больше не испытывал радости по этому поводу. Все, что осталось — это желание очнуться от этого странного сна, снова почувствовать себя собой и получить несколько гневных насмешек Кавасе. Вернуться в свой обычный мир, где нет никаких странностей, и где все идет своим чередом. Так когда же и с каких пор все пошло не так? — Я почти ничего не знаю о том, как он жил. Ничего. Это просто… чувства. Очевидно, что не просто. Очевидно, что каждое последующее слово дается Тамамори с большим трудом. — Иногда я вспоминаю, как начались наши отношения. — тихо произносит он, и только сейчас замечает, что его голос обрывается после каждого слова, в горле застревает ком, а глаза блестят от слез. — Кавасе… я не знаю, я… Я больше не уверен в том, что сделал правильный выбор. «С Минаками тебе могло бы быть лучше.» Вот что однажды сказал Кавасе. И тогда все, что оставалось Тамамори для того, чтобы сохранить их отношения, их дружбу, это убедить его в том, что это вовсе не так. Получается, он соврал. Получается, сейчас он чувствовал, как сердце Кавасе на момент замерло. — Ты… Ты имеешь в виду, что… — Да. Совершенно грубо и четко. Тамамори почти физически ощущал, как широко открылись глаза Кавасе от шока. После этого ужасного кошмара между ними стало так на удивление тепло, что этот почти зимний холод, пустивший корни из сердца Тамамори, ощущался неправильно и болезненно. Кавасе тоже это ощущал, и его судорожный вздох не был наполнен ничем, кроме пробирающего до костей ужаса. Он осознавал, но до последнего верил Тамамори, так что теперь тот ощущал себя самой последней мразью на свете. А слезы, стекавшие по его щекам прямо сейчас, наверное, сгодились бы за самую настоящую соль. Собственный голос дрожал и отдавался в ушах болезненным шепотом, когда Тамамори пытался оправдать себя. Сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить собственные и муки Кавасе. — Чувства Владельца к Минаками такие сильные. И, в конце концов, здесь не осталось никого, кроме тебя… — он прерывается на глубокий и судорожный всхлип и, сам того не замечая, пальцами цепляется за ночную рубашку Кавасе, — Я не знаю. Я запутался. Я больше не понимаю, что чувствую я, и что чувствует Владелец. В тот же миг комната вокруг них замирает. Становится тихо, и лишь громкие рыдания Тамамори разбивают эту тишину. Мир между ними рушится. Тамамори уже не знает, стоит ли ему жалеть о том, что он поднял эту тему. Возможно, было бы лучше продолжать молчать. Возможно, было бы лучше продолжать страдать в одного. — У тебя все еще есть чувства к Минаками, да? — тихо задает вопрос Кавасе. Его голос сливается с ночной тишиной, такой спокойный и успокаивающий. Он говорит уверенно, и Тамамори хочет, очень хочет, чтобы Кавасе был уверен в том, что Тамамори ответит «нет». Но Тамамори не отвечает. Кавасе издает мучительный и полный страдания, но стойко тихий вздох, понимая его и без слов. Тамамори не знает, стало бы ему хоть чуточку легче, если бы он смог добиться от Кавасе хоть какой-то реакции. Он хочет, чтобы Кавасе его оскорбил, унизил, накричал, возможно — даже ударил. Так было бы лучше для них обоих, определенно. Но Кавасе молчал. Тамамори тоже не издавал ни звука. Он чувствовал, как узлы и нити любви, которые они вместе бережно и аккуратно сплетали, намереваясь залечить раны друг друга и создать новое, уютное место для них обоих, натягивались, близкие к разрыву. Тамамори не хотел такого конца, но прямо сейчас, одним резким движением ножа окончательно их обрывал. — Что ты будешь делать, если однажды я решу уйти? Ему было стыдно, ох, очень стыдно. Собственными руками он мог чувствовать, как тело Кавасе мгновенно напряглось, собственными ушами он мог слышать, как его дыхание стало прерывистым и поверхностным. Кавасе был ужасно близко к тому, чтобы дойти до предела своих возможностей и той черты, где он еще способен оставаться в рассудке, слишком хорошо представляя себе такую возможность после их разговора. А все, что мог сделать Тамамори, это дождаться его ответа, ждать его так сильно, словно от этого зависела вся его жизнь. Возможно, в какой-то степени так оно и было. Наконец, спустя, казалось бы, целую вечность, Кавасе ответил. Его голос был холодным и спокойным, но Тамамори вполне ясно мог представить себе, сколько боли и страданий за ним скрывалось. — Я не буду пытаться остановить тебя. Если ты думаешь, что будешь счастливее без меня… тогда я не буду стоять у тебя на пути. Вот и все. Вот и все… Каким же иногда жертвенным и глупым был Кавасе. Тамамори чувствовал, как внутри него стремительно накипал гнев. Он медленно оторвал голову от груди Кавасе, глядя на его совершенно спокойное лицо со смесью обиды и злости. Слезы медленно стекали по его щекам. Почему, черт возьми, Кавасе был так безразличен? Разве это не ему только что сказали, что, возможно, человек, любви к которому он отдал все свои 18 лет жизни и наконец смог добиться взаимности, собирался бросить его ради кого-то другого? Разве это не он так часто вел себя ужасно прилипчиво и ревниво, стоило только кому-то оказаться слишком близко к драгоценности, которую он берег как зеницу ока? Это казалось странным, слишком, до ужаса странным — Тамамори никогда бы в жизни не подумал, что Кавасе окажется таким лжецом. Разве ему не обидно? Разве ему не больно? Разве он не должен прямо сейчас чуть ли не на коленях умолять Тамамори остаться рядом, пока собственное сердце разбивается на миллиарды осколков, проникающих прямо под кожу? Но, если подумать… Разве Тамамори не самый настоящий эгоист? Ему дали выбор. Ему сказали, что примут его желания и учтут их вне зависимости от того, как это все закончится. Ему показали, что, как бы больно ни было, счастье Тамамори всегда на первом месте. Да, наверное, все-таки Тамамори был просто ужасным человеком. Он медленно скользил рукой по предплечью Кавасе вниз и крепко сплетал их пальцы вместе. Он нежным и почти любовным движением обхватывал чужую щеку, с почти садистским удовольствием — возможно, это как-то передается половым путем — наблюдая за тем, как выражение спокойствия и напускного холода в чужих глазах меняется на удивление и восхищение. Наверное, со стороны Кавасе Тамамори, сидя на нем вот так, с залитым слезами лицом выглядел просто потрясающе. Наверное, со стороны Тамамори Кавасе, рвано и трепетно вздыхающий по мере того, как расстояние между их лицами медленно сокращается, выглядел очаровательно. — Тогда тебе лучше держать меня крепче. — тихо пробормотал Тамамори, настойчиво и, необычно для себя самого, требовательно прижимаясь своими губами к губам Кавасе. Легко и трепетно, желая вложить в этот поцелуй всю любовь и привязанность, на которые он только был способен. Желая показать Кавасе, что он тоже необходимый и желанный, пока между ними еще остается хоть какая-то связь. — Иначе я обязательно сойду с ума… Ах. Наконец-то все встало на свои места. И, в общем-то, было уже совершенно все равно, есть ли между ними кто-то еще, есть ли какие-то иные чувства, требующие определенных действий, есть ли между ними хоть какая-то ложь. Потому что мыльный пузырь медленно надувался снова, нити сплетались воедино, образуя еще более крепкие узлы, а Тамамори чувствовал, как медленно приходил к верному решению. Еще тогда — несколько лет назад — он точно знал, какой выбор будет правильным, и сейчас совершенно ни о чем не жалел. — Я понятия не имею, чем я заслужил такого человека, как ты, но я обещаю держать тебя крепко и никогда не отпускать. — шепотом произнес Кавасе, кладя руку на чужую дрожащую спину и с трепетом отвечая на поцелуй. На губах его осталась блаженная улыбка, и Тамамори сквозь слезы нашел в себе силы улыбнуться точно так же.