Жестокий Верховный эпистат

Её зелёные глаза, показавшиеся в тот момент стеклянными, напрочь засели в голове жестокого эпистата. Она сидела на берегу реки подле тела своего самого близкого человека. Не кричала, не пыталась ему помочь. Сразу поняла, что это не имеет смысла. Эва упала на камни, расцарапав в кровь свои изящные коленки, по её щекам бежали ручейки слез, а глаза безжизненно смотрели на мёртвое тело. Она только что умерла вместе с ним. Потухла яркая звездочка, солнце Верховного эпистата. Его сердце разрывалось от этой картины, даже когда та была уже лишь воспоминанием. Он посмотрел на небо, заполненное тучами. Не было видно ничего. Сегодня тьма принесла страдания. Он подошёл к ней и опустился рядом на колени, не ожидая от неё реакции. Хотел закрыть собой мрачный пейзаж. Надеялся, что это хоть совсем немного облегчит её страдания. Эва же вопреки подняла на него взгляд. Больше не лёгкий и наполненный азартом. Самый мрачный из всех тех, которые ему приходилось видеть за свою жизнь. А видел он немало разбитых людей. Любимый писарь. Всегда задорная, неугомонная и непредсказуемая. Жила словно наугад, абсолютно не думая ни о чем. Любила смеяться и тайком за ним наблюдать, думая, что он не замечает. С вызовом смотрела в его глаза, будто говорила: «попробуй, найди подвох». Эпистат не находил. Или не хотел искать. Сейчас же она была похожа на загнанную кошку, некогда независимую и гордую. Она смотрела на него с мольбой, лишь одним взором просила помочь ей. — Клянусь, что найду, — голос его не дрогнул, несмотря на то, что душа разрывалось от боли. Поверила. Её разбили на мелкие части, больше она не справлялась сама. Пережила столько всего, но это стало последней каплей. Эва уткнулась в его грудь, да так внезапно, что он вздрогнул. Ему вдруг захотелось обнять её и спрятать от этого наполненного болью и несправедливостью мира. И эти желания пугали его, заставляя задуматься о здравости собственного рассудка. Не обнял, не посмел. Подал руку и помог подняться, боясь, что может она вслед за Исманом прыгнуть в воду. Эпистат чувствовал себя луной. После появления девчонки он стал меняться. Ему было интересно за ней наблюдать в ответ. В отличие от него она этого вовсе не замечала. И его холодные голубые глаза таяли, стоило ей пройти мимо. Плавные движения, всегда едва поднятый нос и улыбка. Её одеяния, которые она меняла каждый день, не давали ему отвести взгляд. Рядом с ней ему хотелось быть не жестоким Верховным эпистатом, а Аменом. Пару шагов она сделала с трудом, хоть и опиралась на его сильную руку. Не стал её мучить, поднял на руки и сам понёс под непонимающие взгляды других охотников. Не разделяли они его желания ей помочь, подозревали и Эву, и её друзей в связи с чёрной магией. И он подозревал, но что мог поделать, если её хотелось не изощренно казнить, а приласкать. В этот момент сквозь сопереживание и желание забрать её боль он почувствовал нечто ещё. Смутившее эпистата чувство, было похоже на благодарность Эве. За то, что доверилась ему в сложный момент своей жизни. Она все также прижималась к нему ближе, чем следовало, словно сама искала в нем поддержку. Нравилось ему так думать, даже если было это далеко от реальности. Не мог он её мысли прочесть, хоть и хотелось очень. И только его солнце потухло, как эпистат вновь почувствовал некогда повседневную тяжесть. Она давила и на его физическое тело, и на духовное. Не мог он больше улыбаться, вспоминая о ней, отчетливый образ её заплаканных глаз не позволял делать это. Ему хотелось помочь ей. Из своей комнаты она никуда уйти не могла. Только эпистат её отпустил, она рухнула на свою кровать, прижимая к себе сонную Афири. В тот момент он подумал, что не имеет права оставаться там и незамедлительно ушел, в чем сейчас себя упрекнул. Оставил её одну. В комнате было темно. Оказавшись у двери, он на мгновение задумался о том, что после всего произошедшего она могла уснуть, время было позднее, и усталость явно не была ей чужда, но сразу же услышал её тихие всхлипы. Приоткрыв дверь, заметил, что в комнате нет её соседки. Эва лежала в той же позе, также прижимая к себе ласковую пушистую кошку. Осталась она последним напоминаем о её близком человеке. На гостя внимания не обратила, тогда он решил подойти ближе, спокойно сел рядом с ней. И только, когда кровать сильнее прогнулась, она вздрогнула и обернулась. Глаза её были красными от слез, одежда грязной и помятой, волосы взлохмачены. Смотрел он на неё молча и, поддавшись какому-то своему резкому желанию, накрыл её холодную руку своей. По его телу пробежал разряд тока, заставляя сердце биться чаще и предательски выдавая его переживания. Сейчас она вряд-ли об этом думала. — Господин, избавьтесь от меня, — голос её дрожал от слез, он был тихим. Но даже так её слова звучали уверенно, она хотела погибнуть. И эта мысль его напугала. Он вдруг представил, что в реке нашли бездыханное тело Эвы. И что бы он чувствовал в этот момент? Пустоту. Такую, словно заживо вырвали важный внутренний орган, оставив медленно и мучительно умирать. И внутри неё сейчас была именно эта пустота. — Вам нужен повод? — устало выдохнула Эва, на минуту о чем-то задумываясь, — Я могу вам его дать. Она уж собиралась что-то сказать, но его палец накрыл её приоткрывшиеся, слегка опухшие губы, давая понять, что слышать подобное он не готов. Не сейчас. Смотря на них в этот со стороны, вряд-ли можно было догадаться, что всегда отстраненный и жестокий Верховный эпистат вдруг почувствовал нечто неизведанное ему ранее. Скорее их странное положение на кровати выглядело так, будто он действительно пришёл помочь ей умереть. Эва, наблюдая за ним некоторое время, видимо не нашла причин, чтобы выгнать. Снова неожиданно прижалась к его груди, но в этот раз не стал эпистат противиться желаниям, положил свои большие руки на её спину и притянул в свои объятия. Не сильно крепкие, чтобы не чувствовала она от них ещё большее напряжение. Хотелось ему лишь помочь ей избавиться от страданий, потому терпеливо ждал, пока она плакала, прижавшись к нему.

***

За одной ночью, проведённой им в её комнате, последовала и другая. После ещё две. Не спала она толком за эти четверо суток, молча лежала на своём господине и смотрела в окно, расположенное напротив кровати. Наблюдала за хмурым облачным небом, которое навеивало ей страх. Он обыденно засыпал ближе к утру, понимала она это по его успокоившемуся дыханию. Во сне он не двигался, едва ли можно было его отличить от мёртвого. Объятия его становились крепче, а дыхание ощутимо приближалось к её голове. Его умиротворенность немного успокаивала и ее. Она переставала бояться. Понимала, что спать ему так совсем неудобно, но прогнать не могла, только с ним рядом чувствовала себя не брошенной всеми, а необходимой кому-то. Дия в комнате за эти дни не появлялась и более всего вероятно находилась у Рэймсса. От того чувствовала себя Эва брошенной сразу двумя своими друзьями. Хоть и можно было понять подругу, ведь девушка была напоминаем о мертвом Исмане. Днем, когда эпистат был вынужден идти работать, она сидела одна. В обед к ней заходил Ливий и заботливо приносил еды, но к ней она не притрагивалась, лишь иногда делая несколько глотков воды. Лекарь смотрел на нее с жалостью, от чего становилось ей не по себе. Выглядела она в соответствии своему образу жизни за последние дни. Уставшая, испачканная, неопрятная, исхудавшая. Ближе к вечеру пятого дня решилась она подойти к зеркалу, так и застыла перед ним, не желая верить в то, что видела она в отражении. В таком состоянии и застал её эпистат. В комнате было темно, они за эти дни ни разу не зажигали свечи. Он неспешно подошёл к ней, держа в руках тарелку, наполненную горячим супом. Отложил ее на стол, а сам встал рядом с Эвой, пытаясь понять её эмоции. — Господин, я хочу помыться, — шёпотом сказала она, отворачиваясь от зеркала. Он понимающе кивнул и отправился в сторону купальни, а она села за стол, смотря на тарелку супа. — Тебе надо поесть, — это был не вопрос, он точно знал, что она не ела уже несколько дней, видел нетронутую еду на столе, которую приносил ей лекарь. И она не стала с ним сейчас спорить, посмотрев на себя со стороны, она действительно ужаснулась, никакой былой лёгкости и независимости. Это словно был другой человек. Суп оказался очень вкусным или на её месте любая еда сейчас была бы ей по нраву. Более аппетитным его делал тот факт, что его принес жестокий Верховный эпистат, показывая свою заботу о ней. Желала верить, что он испытывает к ней нечто большее, чем сочувствие, но понимала, что так быть не может. Просто господин заботиться о своем любимом писаре. Он бы заботился так о всяком другом человеке, попавшим в трудную ситуацию. В это ей верилось больше. Он же хотел верить в то, что она доверяет ему не от безысходности и что есть у нее к нему чувства сильнее и глубже. Но больше ему верилось в обратное. Пока он готовил дня нее купальню, она съела половину тарелки, что уже радовало и ее, и господина. Приятна была ему мысль, что она вновь не отвергла его помощь. — Все готово, можешь идти, — он протянул ей свежую одежду и полотенца, которые нашел в ее сундуке, а сам сел на стул. Хотелось ему ей помочь принять ванны, но мысль эта казалась ему пошлой и бестактной. И ей хотелось попросить его помощи, но показалось ей это знаком испорченности и доступности. Так и остались на вечер в разных комнатах, не желая оказаться неправильно понятыми друг другом. Вода была в меру теплой, что вновь зародило в голове Эвы мысли о заботе со стороны эпистата. Сейчас эта мысль показалась ей скорее смешной, нежели теплой. Он убивает шезму, а не готовит им купальни и приносит горячий суп. Стал бы он помогать ей сейчас, если бы знал, что в конечном итоге все равно от нее избавиться? Она была уверена, что нет. А он уже пятый день был точно уверен в том, что она черномаг. Много было в комнате разных склянок, которые в большинстве своем принадлежали Дии. В них были жидкости разных цветов, какие-то даже блестели от лунного света проникающего через маленькое окошко, находящееся почти у самого потолка. Повернувшись она заметила несколько горящих свечей и улыбнулась, жестокий эпистат опять проявил заботу. Думать об Исмане ей сейчас не хотелось вовсе. Плакать больше не было сил, да и казалось ей, будто слезы все кончились. Тело было словно ватным, от того приводить себя в порядок было трудно. Почему же она не позвала господина ей помочь? Разве совсем недавно она не считала скверные мысли других людей о себе чем-то пустым и неважным? Ей не хотелось, чтобы думал он о ней как-то неправильно. Эпистат слушал, как тихо льется вода. Было ему не по себе от того, что снова решил оставить ее одну. Но и смущать не хотелось. Подошел тихо к двери в купальню, которая была приоткрыта, и увидел Эву со спины. Сидела она почти не шевелясь, облокотилась на каменный борт ванной и пустым взглядом смотрела на свечи. Решился подойти, сел на стул за ее спиной, взяв в руки льняную мочалку. — Позволь помочь, Неферут. Она едва заметно кивнула. Рада была, что сам к ней пришел, больше и не думала ни о чем. Массажировал он ее мягко, старался больно не сделать. Думал лишь о том, как расслабить ее, большего не было ему нужно. Он не привык о таком задумываться, даже себя отдыхом никогда не баловал, считал это пустой тратой времени, от того не знал, как приятно ей сделать. Видел, что кошка наблюдает за ними с маленького подоконника комнаты, смотрит на них с высока, но вовсе без пренебрежения. Следовало бы и жестокому Верховному эпистату этому научиться. Гладил ее без неправильных мыслей, старался не смотреть, чтобы не смущать, хоть и не заметила бы она его взгляда. Распустил ее волосы и взял гребень, пытаясь расчесать их не причиняя боли. Волосы стали жесткими и спутанными, поэтому за этим занятием провел он много времени, аккуратно приводя в порядок каждую прядь. А после сам высушил ее чистые волосы одним из полотенец. Эва не думала ни о чем. Не хотелось ей своими мыслями портить момент. Спокойно сидела, не дергаясь и не говоря ни слова. Как бы сильно им не хотелось остановить время и посидеть так подольше, оба не могли себе такого и в мыслях позволить, поэтому, как только господин свою работу закончил, почувствовала она холодок от открытой двери и поежилась. Вода стала остывать, потому оставаться в ванной больше не было ни смысла, ни желания. Надев чистое платье, она вышла в комнату и беззвучно села рядом с эпистатом. — Господин… — хотела поблагодарить его, но он ее перебил: — Амен. Кивнула и даже слегка улыбнулась, заставляя его сердце трепетать. Жестокий Верховный эпистат Египта, вдруг почувствовав себя важным для кого-то, впервые улыбнулся в ответ.