Эмансипация

«По правде говоря, эта женщина единственный верный, настоящий мой человек. И, в сущности, она и должна быть моей женой. Ту я забыл. Забыл. И все-таки спасибо за это морфию…» Михаил Булгаков. «Морфий»

***

Кроличья шубка, купленная мамой на ее тринадцатую зарплату – новогоднюю премию, была припорошена снегом. Кубанку, надетую на платок и сползавшую на лоб, девушка даже не пыталась поправить. Нервно перешагивая через сугробы, она озиралась по сторонам, а губы ее были поджаты в тонкую линию. Ночь поздняя, район чужой, да и холодно так, что зубы стучат не только от страха. Дешевого алкоголя, выпитого перед дискотекой, явно не хватало, чтобы согреться. Кстати, с недавнего времени в Казани появились клубные наркотики: экстази, кокс, фен - синтетический и самый дешевый, который продавали даже во время самой дискотеки, упарываясь им под «кислотную» музыку. Туда ходили не ради танцев, а чтобы подраться, но самые безбашенные с недавнего времени начали разбавлять приевшиеся вечера новыми ощущениями. Алсу сегодня вышла из ДК после медляка и перед дракой: курить захотелось, да и надоело смотреть на то, как одни и те же друг другу морды бьют. Все равно пять-десять минут повеселятся, а потом менты, автобус – короче, заберут всех. Девушка старалась отвлекать себя мыслями, но было по-человечески страшно. По-женски. Воображение рисовало картины, как из-за угла выезжает красный «Жигуль», оттуда высовывается рука, грубо хватает ее и сажает на заднее сидение. Лицо обдает несвежим дыханием, гремит ящик водки, слышен гогот мужчин, которые наиграются, обберут до последней нитки и выкинут на ту же улицу. А что потом? На грядку посадят? Или, может, ебучкой сделают? Алсу содрогнулась от такой мысли и тяжело сглотнула. Во рту было совсем сухо. Вдали замаячили знакомые дома. Можно было спокойно выдохнуть, но шаг девушка не сбавила – не дура. Лишь когда в зоне видимости появился ее подъезд, она зашуршала в сумке, пытаясь найти ключи. Наконец нащупав холодный металл, Алсу вскинула голову и невольно напрягла слух. Показалось, или?.. Перед соседним подъездом лежал мужчина. Побитый, чудом живой. Мечется, стонет, и так жалко его стало – может он отец чей, муж или брат. Поборов отвращение и слабость, девушка присела на корточки, чтобы взглянуть поближе. Незнакомый. Скорую ему что ли вызвать? Или сам как-нибудь? А если алкаш какой-то? Поделом ведь, нечего синьку лакать… Девушка подскочила, почувствовав руку на своем плече. Сердце пропустило один удар, а в голове промелькнула тысяча мыслей и вариантов того, кто это может быть и что делать дальше. Ноги подкосились, но парень, так сильно напугавший ее и улыбавшийся самой бесстыдной улыбкой на свете, удержал Алсу за запястье. Пальцы его были холодными, точно у мертвеца, а взгляд ничуть не теплее – улыбка явно была фальшивая и скорее походила на оскал. Даже аккуратные ямочки на щеках не добавляли искренности его выражению лица. Между передними зубами была небольшая щербинка. Удивительно, как в такой ситуации девушка отметила именно эту особенность во внешности парня. Он встряхнул темными кудрявыми волосами и сжал ее запястье еще сильнее. — А я смотрю, ты милосердная. Помогая другим, не боишься себе сделать хуже? Шла бы ты домой, а то час поздний. Его голос так и сочился злостью. Злостью не на эту ситуацию и не конкретно на девушку, оказавшуюся в неправильном месте и в неправильное время, а вообще на весь мир. У Алсу был опыт общения с группировщиками. Она безошибочно узнала одного из них, причем готова была дать голову на отсечение – он авторитет. Вся его фигура, наполненная почти физически ощущаемой уверенностью и окруженная темнотой, кричала об этом. — Чего молчишь, красавица? Топай отсюда. Иль ты меня на чай пригласить хочешь? Я, знаешь ли, тоже униженный и оскорбленный. Так может ты только тем, кто на земле валяется, помогаешь? Только скажи, я тоже лягу. Девушка потеряла дар речи. Он что, заигрывал с ней? Или это у них всех привычка так общаться? — Я не знала, что его трогать нельзя. Ты пусти меня, и разойдемся. Алсу наконец смогла разлепить губы. Видимо, одновременно с этим она смогла и развеселить его, но взгляд этого человека по-прежнему не предвещал ничего хорошего. Все существо девушки запротестовало тому, что их тела соприкасались, а взгляды внимательно и аккуратно изучали друг друга. Парень вызывал какое-то странное ощущение, и было непонятно, как извернуться рядом с ним, чтобы ее не прожгло изнутри. — Кащей я. Вину загладишь. Завтра словлю тебя. Его пальцы разжались, а девушка была готова поклясться, что на запястье останутся синие метки. Парень понимал это. Ему будто доставляло удовольствие то, что теперь их встреча не выйдет у нее из головы, но он совсем не собирался с ней сближаться. Не дурак был.

***

Пару громких выстрелов, в голове стучит кровь, девушка ничего не видит, не может сорваться с места и побежать. Забавная в своей уродливости гримаса: рот перекошен, брови сдвинуты, на лбу образовались маленькие морщинки, а в глазах застыло выражение неподдельного ужаса. Интересно, именно такое выражение лица у людей, осознающих свою скорую, мгновенную смерть? Она оглушена всепоглощающим, безграничным страхом, затопившим ее сознание и оседающим вокруг нее в виде серого тумана, который перекрывает доступ к кислороду, сжимает свои холодные руки на ее горле и врывается в нее через слегка приоткрытые губы, заполняя все сжавшееся тело. Отчаянный порыв вырваться приводит лишь к большей агонии, боли в груди, жжению где-то там, внутри, где она уже понимала, что это последние секунды ее жизни. Нечем дышать, невозможно посмотреть, поздно существовать. — Словлю тебя завтра.

***

Что ж, Алсу приснился и вправду странный сон. Вообще, ей часто снились сны подобного характера, но она всегда списывала частые кошмары на стресс и переработки. Вся абсурдность заключалась в том, что в этот раз сновидение ярко запомнилось, а фраза, сказанная в нем, отпечаталась в сознании. Раньше такого не случалось, голова была занята другим. Совершенно разбитая, девушка искренне не понимала, как встреча с рэкетиром так сильно могла повлиять на нее. Она не отличалась впечатлительностью. Скорее всего, так на нее влияла работа – медики боролись за кусок хлеба, и было морально тяжело в такой обстановке. Порой Алсу по-философски рассуждала, что врачи, желающие жить, а не жалко влачить свое существование, ничем не отличаются от нуворишей – неглупые люди с перспективами на будущее и меддипломом нашли себя в только-только зарождающемся коммерческом секторе. Самое смешное, что такие избирательные специалисты почти всегда обслуживали бандитов, потому что у простых людей попросту не было средств. Девушка не осуждала. Она работала в больнице лишь потому, что любила людей. Любила то, чем она занимается. Алсу не была святой – ей во многом помогали родители – журналисты, пропадающие в заграничных командировках. В детстве девушка с радостью ездила с ними, но со временем стала относиться к работе отца и матери более скептично. Ей было не по себе второй день подряд и ее это не устраивало. Она не любила беспокоиться. Алсу было тяжело признаться самой себе в том, что ее напугал этот парень и его намерения, какими бы они ни были. Если так подумать, то можно не выходить из дома сегодня – дежурит в больнице не она. Но почему это из-за него она должна бояться выйти на улицу? Она что, «общая» девочка, чтобы ее выцеплять и караулить? Алсу понимала, что все группировщики одинаковые. Их романтика и уважение к женщинам - миф, который они придумали и распространяют, чтобы приумножить свою «мужественность». Вся школа слышала историю о том, как девочка ходила с таким. Она ему что-то не так сделала, а потом ее покурить позвали, ну и забили насмерть. Изнасиловали и пальцы все переломали. И какая дура теперь подумает, что среди этих черствых и излишне жестоких мужчин, живущих по понятиям, есть исключения? Помимо всех этих мыслей неудобство доставляло то, что отопления не было, горячей воды нет нигде, свет постоянно отключают – то на пару часов, то на пару дней. Вообще ничего не работает. Даже обогреватель. Опять холодно… зябко. Раздался звонок в дверь, прервавший поток бесконечных мыслей. Стало не по себе. Алсу опустила ноги на холодный пол и крадучись, на носочках, будто могла быть уличена в чем-то, вышла в коридор и тихо прислонилась к дерматиновой обивке, приложила ухо к двери и попыталась унять бешеный стук сердца. Позвонили второй раз. Рискнуть, или?.. Аккуратно и медленно приоткрыв заслонку глазка, девушка вперилась взглядом в темную фигуру, стоявшую у нее под дверью. Хватило буквально мгновения, чтобы узнать его. — Открывай. Знаю, что ты дома. Голос Кащея был уставшим и безразличным, даже слегка надменным. Легкая усмешка, как обычно, не сходила с его лица. Алсу отпрянула от двери, шумно втягивая воздух. Приложив руку ко лбу, она отчаянно попыталась придумать, что делать дальше. — Открывай, нахуй, я не шучу! Он рявкнул, заставив девушку вздрогнуть. Тяжелый кулак трижды опустился на дверь с другой стороны, требуя ответа. Алсу сделала вывод, что он псих. Такая быстрая смена эмоций, отсутствие эмпатии… Ей будет лучше, если она будет играть по его правилам. Но никто не запрещал ей защищаться. Кащей услышал звук проворачивающегося замка. Дверь слегка приоткрылась. Настолько, насколько это позволяла дверная цепочка. Он широко шагнул к образовавшейся щели, поставил туда ногу, чтобы она не захлопнулась, и впился глазами в девушку. Его текучий взгляд обволакивал Алсу с ног до головы. Ее горбинка на носу, буйные волосы, обескровленное лицо, широко распахнутые черные глаза. Такие же, как у него. Нет. Совсем другие. Теплые. Он до этих пор не видел такие. Или просто не хотел видеть, пока не появилась она. Парень был близко, но не мог прикоснуться. Алсу чувствовала его блуждающие глаза. Покалывание в руках, бедрах, на губах. Ей казалось, что если бы он захотел, смог бы заглянуть внутрь нее. Она заметила его особенный запах еще вчера — импортные сигареты, дорогой одеколон, кожа, черный перец. Возможно, что-то еще. Что-то очень важное, но чтобы почувствовать, надо подойти ближе… Снять дверную цепочку, шагнуть навстречу, дотронуться, прикоснуться, оставить это что-то на своем теле, соединить себя с ним и утонуть в чувстве опасности, которое прожигало внутренности. Теперь стало жарко. — Одевайся. Только красиво, празднично. Но не вычурно – в ресторан поедем. Он неопределенно взмахнул руками, театрально показывая, что лучше надеть. Прекратив пантомиму, он прищурил свои глаза и хитро улыбнулся. — Наше культурное мероприятие имеет добровольно-принудительный характер. Не заставляй меня сорвать цепочку, сломать замок и выволочь тебя из квартиры за шиворот. Этим вечером я решил сыграть джентльмена. Его театрально-страдальческий тон демонстрировал безукоризненное превосходство, а хриплый голос не оставлял сомнений в неискренности. И Алсу, и Кащей понимали, что его мотив совсем не связан с тем, что вчерашней ночью она помешала его планам, проявив сожаление к незнакомому мужчине. Скорее, он прицепился к ней из-за чего-то непростого и более интимного. Девушка могла только предполагать, что из-за желания показать или доказать ей что-то. Но что? Алсу редко терялась, когда нужно было говорить. Но с ним она терялась тогда, когда нужно было спокойно дышать. – Я тебя даже не знаю. Не знаю, кто ты, чем занимаешься, какое твое настоящее имя. Ты меня тоже совсем не знаешь. Чего ты хочешь от меня? Он широко улыбнулся и проигнорировал ее вопрос, решив прокомментировать смелое предположение девушки. – Я знаю все о тебе. Всю подноготную. Твое имя, семью, где работаешь, с кем ходила раньше. Знаю даже то, с кем ты танцевала на последней дискотеке. Хочешь узнать обо мне? И в этом проблема? Если так, то сегодня ты узнаешь. Собирайся. Она поверила ему и послушалась, зная, что это будет иметь последствия.

***

Громкая музыка, бьющая по ушам, создавала ощущение, будто голова полая. Тощие ноги с выпирающими коленками были сведены вместе и немного подрагивали. У Алсу была дурацкая привычка заламывать руки и кусать губы, когда она нервничала. Ее аккуратные зубы выглядывали из-под верхней губы и старательно пытались содрать верхний слой кожи с нижней. Взгляд ее поначалу блуждал по заведению, но девушка быстро поняла, что тут нет того, чего она не ожидала бы увидеть. Дым сигарет, море водки, бизнесмены и чиновники, бандиты; проститутки, «выступающие» на сцене; выделяющиеся громким смехом и непристойными комментариями владельцы ресторана и их друзья, делающие очередную ставку в казино – до невозможности смешно и клишированно, но что поделать, если это было реальностью? Члены различных ОПГ превратили ресторан в офис, где решали вопросы бизнеса и вели переговоры, открыто торговали наркотиками, передавая огромные партии – все это девушке рассказывали те, кто знал об этом не понаслышке, и это врезалось в память, оставив подсознательный, животный, неконтролируемый страх от такой обстановки. Именно в этом ресторане, если верить слухам, недавно произошло жестокое убийство выходцев из Кавказа. Все знали, что после кровавой бойни заведение не продержится на плаву долго, поэтому криминальные авторитеты Казани наслаждались последними днями в излюбленном месте. Слишком большая концентрация преступников на один квадратный метр. — Что будешь, красавица? Она медленно перевела взгляд с игрального стола на Кащея. Его сиплый голос бесцеремонно прервал ее анализ происходящего. Алсу неопределенно пожала плечами, находясь в прострации даже после того, как парень подозвал официанта и сделал заказ за нее. Поздно было думать о ситуации. Он уже раскинул сети, а она добровольно вошла в них – теперь девушка понимала, что в этом месте от парня зависит ее жизнь. Это территория знакома только ему. Алсу слишком часто стала пропадать в своих мыслях. В этот раз она очнулась лишь тогда, когда перед ее носом оказался бокал с шипящим золотистым шампанским, а на столе были всевозможные закуски и горячие блюда. Кащей, подперев рукой подбородок, наблюдал за ней. Она ощутила себя зверушкой в контактном зоопарке: добрый человек, протянувший лакомство на вытянутой руке, ждет, когда она подойдет поближе и начнет жадно поедать его, чтобы он мог провести по шерстке другой рукой, не боясь спугнуть. Алсу не хотела с ним заговаривать, но ее безумно тянуло к нему. Настолько, что хотелось перегнуться через стол, упереться руками в дорогое дерево, уткнуться носом в его волосы, шепча всевозможные вопросы и получая в ответ тихие смешки и завуалированные ответы. Она с большим усилием вынырнула из омута фантазий подобного рода и дала себе мысленную пощечину. Видимо, так действовало шампанское, которое Кащей неустанно подливал к ней в бокал. Ошибкой девушки было то, что она практически не ела, а потому и быстро опьянела. Вообще, она редко пила, а вот на парня, который влил в себя больше половины бутылки водки и с виду оставался в трезвом состоянии, кажется, хмель уже не действовал вообще. Пошлая ситуация. Пошлая и неприятная. А ведь он, черт такой, все понимает. Разговором, что ли, его отвлечь? — Так как зовут тебя? По-настоящему, в смысле. — Костя. Улыбка тронула его губы. Была ли она искренней? — А чем ты по жизни занимаешься? Он перестал жевать и в упор посмотрел на нее. Его глаза сверкнули и приобрели опасный прищур, а плечи непроизвольно подались вперед. Кащей тяжело сглотнул и придвинулся еще ближе к девушке, которую тут же обдало запахом алкоголя. — Я транслирую агрессию. Несу умные мысли в массы. Ну, еще контрабанда и бутлегерство – это так, по мелочи. Никакой конкретики. Что ж, Алсу ничего от этого натянутого вечера и не ждала. Не собиралась вытягивать из него слова. Ее устраивало их хрупкое равновесие, основанное на молчании. Боялась только, как придется за все расплачиваться. Вряд ли этого человека интересовали деньги. Или присутствуя здесь, с ним, она уже расплатилась? Попыталась вспомнить, что он там говорил во время первой встречи… безрезультатно. Что тогда, что сейчас – была пьяна. Костя вытянул пачку сигарет из кармана, протянул ей. Она взяла одну и лишь кивнула в качестве благодарности. Проигнорировав зажигалку в его протянутой руке, достала свою. Пальцы дрожали и не слушались. Закурить удалось с раза пятого, что ли… Мелькающие образы девушек в эротических костюмах, напрягающая близость Кащея, громкая музыка, гогот полных мужчин с папиросами во ртах – все это поблекло. Хотелось спать. Лениво стряхивая пепел, Алсу просто смотрела на Костю. Ей до невозможности хотелось ничего не думать и не чувствовать. Забавное головокружение, легкое настроение… как бы не сказать чего лишнего. Этот вечер слишком дискомфортный. — Мне пора, Костя. Спасибо за вечер. Сяду в такси. Она спешно потушила сигарету и потянулась за шубой, но Кащей грубым жестом усадил ее обратно. – Сядь. Со мной приехала – со мной и уедешь. Официант, счет, огромная скидка и чаевые не меньше – сомнений не оставалось. Опасный человек. «Копейка» притормозила у подъезда Алсу. Девушка не спешила выходить. Повернула голову в сторону Кости и подождала – скажет ли что, как себя поведет? Она прикусила и без того ноющую нижнюю губу, а затем одернула себя. Опять разнервничалась. Парень шумно выдохнул и провел пятерней по волосам. Он посмотрел в окно и постучал пальцами по рулю, стиснув челюсти. Внезапно в каком-то порыве ярости повернулся к девушке, и, перегнувшись через коробку передач, притянул к себе. О чем он думал тогда? Его рука, зарывшаяся в густые волосы Алсу и сжавшая их на затылке, причиняла ей боль, слабо граничащую с удовольствием. Взгляд Кащея казался затуманенным, когда скользнул по обнаженной шее девушки и пунцовым приоткрытым губам. Ей хватало одного взгляда, чтобы Костя потерялся во времени. В пространстве. В себе. Ее сердце забилось в бешеном ритме. Рука Алсу потянулась к его щеке – ледяные пальцы нежно очертили скулы и линию челюсти. Прижав руку Алсу к своему лицу, парень медленно наклонился и проделал губами дорожку по ее шее до ключиц, заставляя покрыться нежную кожу девушки мурашками. Его неспешные движения сводили с ума и вызывали трепет. Казалось, что время замерло, что можно бесконечно растягивать этот момент неловкой прелюдии, но страсть, которую они так отчаянно прятали глубоко внутри, наконец вырвалась наружу. Эмоции вылились в бурный поцелуй: Алсу сдавленно простонала, когда их языки встретились, а дыхания слились воедино. Грубые руки Кащея сжали ее плечи, обхватили хрупкое тело – казалось, что они были повсюду. Девушка вздрогнула и выгнула спину, почувствовав, как его язык бесцеремонно прошелся по ее небу. Отключив разум и полностью поддавшись чувствам, Алсу очнулась лишь тогда, когда почувствовала, как застежка ее платья медленно расходится благодаря горячим рукам Кащея, оголяя ее белоснежные плечи. Стремительно отстранившись и оттолкнув его от себя, девушка вытерла губы тыльной стороной ладони и распахнула дверь машины. Забыв про кубанку, она выскочила из автомобиля, едва успев накинуть шубку. Ее черные кудри подпрыгивали в такт бегу. Дверь, к счастью, была открыта каким то сердобольным соседом, который болтал неподалеку со своим другом-пенсионером. Алсу позволила себе взглянуть на «Копейку» лишь в тот миг, когда забегала в подъезд. Она не увидела его лица, но почувствовала взгляд черных глаз, во власти которых оказалась окончательно и бесповоротно.

***

Порой, выходя на балкон и с трудом открывая деревянное, уже давно прогнившее окно, Алсу подолгу смотрела в окна других людей. Мысль о том, что за каждой оконной рамой кипит не одна жизнь, заставляла ее рисовать в воображении внешность обитателей этих квартир, их характер, привычки и занятия, основываясь лишь на приглушенном свете лампы – теплом или холодном; на одежде, свисающей с бельевой веревки; на пятнистом коте, отчаянно пытавшемся облизать всю длину пушистого хвоста… Она закурила, высунув бледное лицо на улицу и перегнувшись через подоконник – своеобразный ритуал перед тем, как пойти на работу. Закидывая голову наверх и подставляя уже раскрасневшиеся щеки снежинкам, девушка отчаянно понадеялась, что никто никогда не наблюдал за ее утренним действом. И сейчас не наблюдает. Алсу видела что-то слишком сокровенное и интимное в размышлениях наедине с собой. Она не любила курить толстые сигареты. Когда была возможность, всегда курила «Собрание», причем, чисто из-за эстетических соображений, хотя руки ее никогда не были аккуратными. Она не подпиливала форму ногтей. Лишь только тогда, когда их обкусывала. И не покрывала их лаком, потому что ненавидела запах ацетона, которым рано или поздно приходилось его стирать. И ведь никто не знал об этом. И вряд ли захотел бы узнать. Поднеся сигарету к сухим губам, она сделала долгую затяжку, втянув щеки. Ей нравилось до последнего не стряхивать пепел с конца сигареты, чтобы он позже падал сам. А еще на секунд пять задерживать дыхание, постепенно ощущая никотиновое опьянение. Дым выходил изо рта, сложенного трубочкой, исчезая в темном зимнем небе. Фонарь, мигающий на улице неприятным больничным светом и напоминающий о предстоящем дне на работе, приковывал к себе взгляд, будто гипнотизировал. Наверное, это было весьма романтичное зрелище – сигарета, темные волосы, усыпанные снежинками, и не менее темные глаза, в которых влажными бликами отражался свет фонаря. Вчерашний вечер не был романтичным. Она хотела от него отмыться. Не только от вечера, но и от него. От него ли? А может быть, она просто не могла понять, почему так себя повела? Старательно обдумав всю ситуацию и пообещав себе больше не возвращаться к самоуничижительному анализу ее возмутительного поведения, противоречившего собственным принципам, девушка зачем-то вновь воспроизвела в голове сцену, заставившую ее щеки зардеться. «Сердцу не прикажешь» – говорят идиоты. Она прикажет. Заставит этот глупый орган, быстрее бьющийся при виде каждого незнакомца на улице, со спины напоминающего его, больше так не сжиматься. Сигарета дотлела до фильтра. Девушка кинула взгляд на маленькие наручные часы и схватила сумку. Осознание пришло лишь тогда, когда она наспех надевала верхнюю одежду. А кубанка… осталась у него в машине. Урод.

***

Соленая капля пота стекала по виску. Кащей грубо оттягивал голову девушки назад, наматывая соломенные волосы на кулак и заставляя ту выгибаться в пояснице. В последнее время он часто трахался, испытывая не желание, а лютую ненависть. Он ненавидел полные бедра женщины, в которую входил, ненавидел ее подпрыгивающие груди, ненавидел голубые глаза, которыми она смотрела на него через плечо, раскрыв рот немом стоне. Он провел рукой по ее пояснице, прикрыв глаза и не прекращая двигаться. Вдалбливаться, входить во всю длину, резко доставать и опять вставлять – он хотел причинить ей боль. Он был уверен, что если бы также провел рукой по телу Алсу, то мог бы очертить пальцами выпирающую подвздошную кость. В его кулаке были бы иссиня-черные волнистые волосы, которые он нежно перебирал бы после секса. Алсу бы не молчала, как та, которая находилась сейчас под ним, потому что он не запрещал бы ей это делать. Он заставил бы ее кричать от удовольствия. Он кончил бы сразу же, наверное, даже не успев достать, если бы услышал, как Алсу стонет его имя. Он целовал бы ее шею, руки, бедра, потому что видел – блять, он ведь видел, как по ее коже пробежали мурашки, пока он исступленно целовал ее шею. Алсу… да, Алсу. Блять. Блондинка лежала рядом с ним, заискивающе улыбаясь и пытаясь словить его взгляд. Кащей покосился на нее и скривился. Он даже не знал ее имени. Надо будет помыться. Ее уже успел переебать весь «Универсам»? Эта тупая сука даже не понимала, насколько сильное отвращение вызывала у него в этот момент. Да и в принципе. А раньше он не трахал «общих» девчонок. Да и сейчас не кончил бы, если бы не… Она стала слишком часто появляться в его мыслях, но это лечится. По крайней мере, когда он долго думал о девчонке, все заканчивалось сексом с ней. Потом она забывалась и появлялась новая. Забавная игра. Но было бы интересно продолжить. Костя даже не думал о том, как это у всех происходит. Теперь регулярные встречи, подарки, старания… Что за бред? Ну взрослые же люди. Кащей уже давно прошел тот этап, когда ждал пассию после школы и провожал до дома, боялся поцеловать, брал руку девочки в свою потную ладошку и улыбался. Улыбался искренне… это было давно. Он не помнил точно, когда. Незачем было помнить. Он выжег клеймо у себя на груди, заставляющее автоматически забыть прошлое. Чернила арестантских наколок были забиты глубоко под кожу вместе с маленьким мальчиком, которым когда-то являлся Костя. Этот ребенок был там, внутри, далеко, но не смел выйти. Скребся, извивался, напоминал о себе. Кащей просил у него прощения. Но Костя прошлый не мог простить Кащея настоящего. Смотря в засаленное зеркало и неспешно натягивая одежду, Кащей осматривал свои татуировки так, будто видел их в первый раз. Вот два колокола – он не воспользовался возможностью получить УДО и отсидел «от звонка до звонка». Нарушал порядок, не шел на сотрудничество с ментами. Потому что не «шерстяной». Потому что понятия дороже жизни. А дороже ли? Проведя пальцем по плечу, на котором красовалась паутина, он задумчиво обвел ее контур. Самая символичная татуировка. Клеймо. Наркотическая зависимость. Бывших наркоманов не бывает. Но он пытался завязать. Пытался каждый раз, когда воспоминания о последней ломке блекли. Но пока что они были слишком свежи в памяти. Нормальный уровень серотонина и дофамина опустился в ноль. Выключился свет. Наступило черное отчаяние и уверенность в том, что ничего хорошего больше не будет. Все отрицательные эмоции, которые он когда-либо испытывал: отчаяние, стыд, страх одиночества, обида, злость, скорбь, отвращение к себе и к жизни – пришли и встали у изголовья кровати. Многие думали, что слезть с иглы поможет сила воли. Нихера подобного. Воля подохла первой, и от нее не осталось даже мелких ошметков. Страх смерти не был существенен: то, что ощущал Кащей – полноценная агония, по сравнению с которой смерть не казалась чем-то страшным. Его маленький персональный ад. Как мило. Вот тогда-то Костя и осознал, что наркотики не уничтожают боль. Они берут ее в долг, а потом возвращают с процентами. Кажется, он упустил момент, когда стал принимать не для удовольствия, а для того, чтобы не было так сильно больно. Доза не просто снимала болевые и эмоциональные симптомы: она давала сигнал подсознанию, что все сделано правильно. Вообще, завязать всухую – реально. Реально точно так же, как не одернуть руку, ошпаренную кипятком. Вот такая преамбула, чтобы оправдать то, что бросить все никак не получалось. Посткоитальная дисфория. Или проще – меланхоличные мысли после секса. Что ж, он был рад, что хотя бы мог объяснить это странное чувство. Обладая высоким социальным интеллектом и чувствуя других людей, ему всегда почему-то было трудно разобраться в себе самом.

***

Восемь утра – обход по больнице. Отделение реанимации, потом хирургическое отделение, затем гнойное. Приходилось бегать по всей больнице и предпринимать отчаянные попытки найти особенно тяжелых больных или тех, кого надо оперировать. Такие были почти все. Вечный недостаток лекарств, антибиотиков, морфия, в конце-концов, чтобы избавить от страданий уже неизлечимых и напрасно страдающих людей… Далее ассистирование хирургу, часто на больших и длительных операциях, потому что они почти всегда были экстренные. До разреза можно было лишь гадать, что ждало в животе пациента, а что с этим делать, врач решал уже по ходу операций. Это все из-за «замечательной» привычки людей терпеть до последнего и обращаться за помощью лишь тогда, когда помочь сможет только Бог. А еще между операциями нужно было успеть написать документы и перекусить. Пытаясь успеть первое, Алсу частенько забывала о втором. Вот и сейчас, отчаянно пытаясь дописать отчет и неприлично задерживаясь, она нервно трясла ногой и поглядывала на большие, монотонно тикающие часы, расположенные на противоположной стенке. Раздался стук, а затем послышался скрип двери. «Пациент?» – глупая мысль пронеслась в голове Алсу. Ну откуда ему взяться в ординаторской? Взгляд Алсу вперился в нового главврача, покрытого легкой испариной и весьма тяжело дышащего. Она в какой-то мере даже удивилась. — Отчет о дежурстве скоро будет готов, Михаил Надирович. Соберу подписи дежурных врачей и положу вам на стол, — проговорила она безразличным монотонным голосом. Опустив глаза обратно на бумажки, девушка дописывала заключение неровным почерком, полностью погрузившись в работу, но след ручки оборвался, когда Алсу почувствовала тяжелые руки врача на своих плечах. Она замерла, почти не дыша и боясь лишний раз шевельнуться, а пальцы этого грузного мужчины с твердым нажимом переместились с плеч на ее локти. Заметив грязные ногти, впивающиеся в ее белый халат, Алсу содрогнулась. Горячее липкое дыхание мужчины опалило ее ухо, а приоткрытые губы приблизились к щеке девушки, заставив ту вынырнуть из оцепенения. — Да постой… чего дергаешься? Я же тебе лучше сделать хочу… — пробормотал главврач, когда девушка предприняла попытку вырваться. Похотливый бас стал причиной того, что по спине Алсу скатилась неприятная капелька холодного пота. Она громко завизжала и начала изворачиваться, лишь бы больше не чувствовать вызывающую отвращение близость Надировича. Ей показалось, будто ее истошный визг слышали даже на других этажах больницы. Мужчина оттолкнул ее так, что она чуть не упала со стула, и быстро вышел из кабинета с таким непринужденным видом, словно был не причем. Слезы непроизвольно потекли из ее глаз, застилая окружающий мир мокрой пеленой, щеки и уши горели от стыда, а ноги предательски подгибались. Алсу пулей вылетела из кабинета, ошарашенно схватив свои вещи. Она побежала по коридору, вытирая дрожащими руками слезы и отворачиваясь от редких пациентов и медсестер. Холод мгновенно пробрался под кожу, когда девушка открыла дверь на улицу. В легких балетках, по щиколотки в снегу она стояла у больницы, пошатываясь и глотая ледяной воздух. Подняв голову наверх и позволяя горячим слезам скатываться по щекам, она почувствовала пустоту. Абсолютную апатию. — Алсу! Раз. Два. Неровные шаги. В этот раз она побежала не от кого-то, а навстречу. Навстречу ему. Костя тоже помчался к ней. И заключил в свои объятия. Зарылся носом в ее волосы, усыпанные снежинками. Прижал к себе так, словно давая ей гарантию защитить от всего мира. Его сердце сжалось, когда Алсу зарыдала ему в плечо. Когда ее покрасневшие, замерзшие пальцы прикоснулись к его щекам, он с трудом оторвал их от лица и взял в свои руки. Закутал девушку в шубу и надел на нее кубанку, которую и пришел вернуть. — Что было, говори? — не получив реакции, Кащей слегка встряхнул ее и зло спросил снова. — Что было, Алсу? Она лишь покачала головой – мол, не было ничего. Ничего такого. А Кащей лишь прикрыл глаза и крепче обнял ее, покачивая, убаюкивая. — Ты мне покажи, Алсу, ладно? Я разберусь. Ну а сейчас ты чего ревешь? Ведь могло быть и хуже. В ответ на его реплику, девушка разрыдалась лишь громче. Сказал лишнего. Трудно было, когда вот так… Кащей никогда не играл роль спасителя. Блять, да он убьет гада, когда узнает, кто это. Прерывисто выдохнув, Костя довел Алсу до своей машины и усадил на переднее сидение. Заведя «копейку», он задумчиво взглянул на девушку, подперев лицо рукой. Она поймала его взгляд большими, темными, чистыми глазами, в которых плескалась неподдельная боль. Кащей все не мог понять, отчего у него так больно защемило внутри.

***

Алсу резко приподнялась на локтях и села в кровати, приложив руку ко лбу. Пот заставил комбинацию прилипнуть к телу, а девушку – поежиться. Легкие покалывания в кончиках пальцев очевиднее всего говорили о недавно пережитом стрессе. Алсу тяжело дышала, пытаясь успокоиться после ночного кошмара. Воспоминания о вчерашнем вечере ударили в голову, вспышками воспроизводя в сознании тошнотворные картины. Девушка поняла, что на самом деле помнила совсем немногое. Взгляд ее метнулся к прикроватной тумбочке, на которой покоилась аккуратно сложенная одежда. Она не успела достаточно устыдиться того, что ее, кажется, переодели, потому что услышала стоны и крики из гостиной, сопровождающиеся скрипом пружин дивана. Алсу быстро вскочила на ноги и поспешила на звук. Замерев в проходе, девушка сжала дверной косяк так, что побелели костяшки пальцев. Чего и следовало ожидать. Она сразу узнала его голос. И разозлилась. «Остался ночевать?» — подумала Алсу и надменно хмыкнула. Но очередная фраза Кащея, сказанная в бреду, заставила уголки ее губ опуститься, а саму девушку – вздрогнуть. — Әни! Китмә… Что-то необъяснимое и слишком сильное, чтобы тому сопротивляться, толкнуло девушку вперед, заставило опуститься на колени перед старым диваном, наклониться над Костей и приложить руку к его лицу, покрытому испариной. На удивление, лоб его был холодным. Ломка. Алсу раньше видела похожее. Пребывая в полной растерянности, она, как зачарованная, начала гладить его влажные кудри и перебирать их руками. — Әкренрәк, бәгърем, мин синең белән, — слова сами сорвались с губ девушки, черные брови ее сошлись на переносице, а тонкие черты лица ожесточились. Что-то неправильное было в том, чтобы подыгрывать ему. Ведь это кощунство – подражать его матери. Какая глупость… Она и представить не могла, что Кащей порой бывает таким уязвимым. Настоящим. — Минем белән кал, — застонал он. — Костя… мин калам, — пообещала она. — Веришь мне? Син хәзер үзең генә булмассың. В глазах защипало. Подумала о его детстве. О тюремном заключении. О том, что заставило его встать на кривую дорожку. Она прониклась искренней жалостью к этому человеку. К бандиту, преступнику, наркоману, автору группировки, к тому, о котором не знала практически ничего. Которого боялась, но в объятия которого безрассудно бросалась. Девушка принялась исступленно гладить его бледное лицо, шептать что-то неразборчивое ему на ухо, едва успевая вытирать слезы. Словно полоумная, она беззвучно рыдала, спрятав лицо в ладони и склонившись над Кащеем. Всевозможные эмоции смешались воедино – стыд, ненависть, сострадание, страх. Отвращение к самой себе за чувства, проявленные по отношению к нему. Она до ужаса боялась ситуации, в которую попала. Боялась того, что так или иначе связала себя с этим человеком, но осознавала, к чему это может привести. — Хуево мне… Сиплый голос Кащея заставил Алсу громко всхлипнуть и поднять на него глаза. Его тело скрутила судорога. Девушка понимала, что помочь не может. Он облегчит свои страдания сам, если пустит по вене. Не хотя того, она взглянула на его руки с еще не зажившими пробоинами и пропавшими венами. Она постаралась охладить голову и задалась вопросом, сколько времени он уже мучился. Обычно ломает шесть – десять часов. Потом отпускает. Но ненадолго. Алсу скривила рот. Жалкое было зрелище. Ему, наверное, будет стыдно потом, что видела его таким. Хотя вряд ли у этого человека была совесть. — Лучше бы ушел, ширнулся. Если не переживешь, не хочу видеть, как тебя будут вперед ногами выносить, — выпалила Алсу в порыве ненависти и вскочила на ноги, сжимая кулаки. Кащей тоже поднялся, понадеявшись размять спину, болевшую больше остальных частей тела. Безысходно ухватился за спинку дивана и оперся на стену с замысловатым узорчатым ковром. Эти же узоры убийственным калейдоскопом красных цветов поплыли перед его глазами, а вместе с ними начал двоиться и тускнеть окружающий мир. Ассоциации с красным маком – причиной его ломки – вызвали спазм жевательных мышц. Тут же затошнило, и рвотный позыв заставил его через невыносимую боль, режущую суставы и кости, доковылять до ванной. Это физическое состояние ничего не значило по сравнению с тем, что он чувствовал. Хотелось убить. Хотелось, чтобы все это прекратилось. Хотелось соскочить. Поэтому он терпел. Решил, что в этот раз сможет преломаться. Горло обожгло. Вырвало. И еще. И еще. И еще. Из него теперь выходила кровь и желудочный сок. Все органы будто устроили протест: сжимались, горели, отторгали все, что было когда-то введено вместе с наркотиком. И когда, казалось, прошла уже целая вечность, и было совсем нечем дышать, он сделал последний свистящий вздох, прежде чем без сил и памяти упасть на кафель.

***

Самый первый день ломки был всегда таким, второй еще хуже, ну а дальше Кащей никогда и не заходил. Но теперь она была с ним. Он не понимал, почему позволила ему остаться с ней, почему не выгнала его, как собаку — блевать, умирать и скулить на улице. «Потому что медсестричка? Потому что стало настолько жалко? Синдром спасателя? Или, может, этому поспособствовала другая причина?» — так Костя был способен размышлять лишь спустя неделю его разлуки с черняшкой. Потому что без опиатов он лишь умирал. Она жила за него. Кащею казалось, что его мучения не кончатся никогда, но в моменты просветления он ненавидел себя за то, что сделал с собой. И эта ненависть помогала ему терпеть дальше. Со временем стало легче, он даже мог курить. Алсу всегда сидела рядом с ним и тоже курила. Он не видел, чтобы она когда-то брала сигареты без него. Любила зажигать спички и любоваться тем, как быстро они догорают до конца. Костя молился, чтобы Алсу не догорела. Она варила легкий бульон, потому что все, кроме жидкости из него выходило. Спал он с переменным успехом, максимум по два часа. Эти дни казались бесконечными, но рядом была Алсу. Она читала ему, мурлыкала на уши татарские слова, улыбалась. Когда мог говорить, лишь бесконечно благодарил. Голод почувствовал лишь на десятые сутки. Поел курицу, которую так любил. После дежурства Алсу заботливо приготовила по его просьбе. Решил выпить водки, но после первой рюмки понял, насколько противно было пить. На пятнадцатый день проснулся от холода. Алсу пришла из больницы примерно через час. — Пойдем погуляем, — позвала она, — и ты никуда не убегаешь. Поговорим. Сказала, словно он не мог уйти за все это время. Конечно, мог. Но понимал, что умер бы. Загнал бы себя снова в эту яму, из которой практически выбрался. Наркоманы, сидящие на опиуме, живут два-три года. Эту информацию постепенно вколачивала в его голову Алсу, заставляя его на подсознательном уровне больше не желать смерти. Кащей не знал, что в этот момент произошло, но ему и не хотелось бежать к пацанам, восстанавливать порядки, разбираться с проблемами, спешить к знакомому-дилеру. Разговор этот заставил его обрести лишь большую уверенность в том, что он сделает все, чтобы больше не прикасаться к черному. Чтобы не разочаровывать Алсу. Чтобы обрести будущее, от которого отрекся слишком рано. Ему следовало подождать, пока в его жизни появится она. На двадцатый день спать снова не получалось. Кащей смотрел телек – цветной, за который отвалил восемьсот рублей, а это еще не считая того, что нужно было его у кого-то достать и попросить притащить – естественно, не бесплатно. Смотрел с Алсу любые фильмы, передачи, даже новостные каналы. Ему нравилось видеть, как она улыбается, уставившись в экран. Гордился, потому что все-таки упросил ее принять подарок. Чувства, им испытываемые, говорили о том, что у него появилось проявление эмоций. Значит, стало полегче. Потом понял, что начал жить. Заветный день – утро тридцать первого декабря. Счастливая Алсу отперла дверь и впорхнула в комнату, сообщив, что его «лечение» завершено. Потащила в больницу, заставила пройти обследования. Кащей получил большой подарок на Новый Год – отсутствие болезней, за исключением убитого в ноль иммунитета. После объявления результатов анализов долго находился в прострации. Все никак не мог понять, как так получилось… Торчал ведь больше двух лет по-злому. Но когда Алсу крепко обняла его, едва успев выйти из врачебного кабинета, он все понял. Осознал, что она вытащила его из могилы. Что полюбила его, пролила на него свой свет, тоже заставив светиться. И он ее полюбил. Никогда не был нежен с женщинами, но она стала исключением. Стала смыслом жизни. И поцеловал он ее, не закрывая глаз, потому что не успевал насладиться ее трепещущими ресницами и маленькой родинкой на щеке. Обнимал, словно фарфоровую фигурку, боясь сломать такую ценность. Кащей был готов положить к ее ногам целый мир, потому что она показала все его краски.

***

Костя чистил мандарин, пока Рональд Рейган что-то вещал фоном. Алсу, как зачарованная, внимала американскому президенту. Невиданный доселе феномен – «советско-американский обмен». Горбачев вещал для пендосов, а президент пендосов вещал для нас. После пламенной речи Рейгана позволили сравнить его обращение с обращением секретаря КПСС. — Пиздец, — протянул Кащей, закидывая дольки в рот. — Да не, Костик, это же прикольно – гусь, индейка, ростбиф какой-то. Ну и традиции у них! Рональд говорит еще в конце: «Благослови вас Бог». Вот это реальный пиздец. — А я к тому, Алсу, что обращение Горбачева – полудохлая кобыла. Тянулось долго и тоскливо, — Кащей засмеялся со случайной рифмы. — А обращение Рейгана – Голливудский фильм. — Голливудский фильм… ты бы хотел в США? — Хотел бы – давно съездил, — Костя запихнул дольку мандарина в приоткрытый рот Алсу. — Неужели ты хочешь? Ты ж могла. И можешь. Родители твои че, где щас? — В Италии, по-моему. Письма пишут, марки присылают. — Давай вместе заграницу. Только вдвоем. Денег у меня больше, чем достаточно. Алсу молчала, уставившись в телевизор. — Не хочешь ехать нелегально? Давай легально. Достану основания для выезда, — продолжил Кащей, внимательно глядя на девушку. — Да не хочу никуда, Костя. Мне и в СССР хорошо, — она замялась. — Хорошо с тобой. Но я не могу больше жить в Казани. Не хочу чувствовать вечный страх. За себя и за тебя. И улицу твою здесь ненавижу, и пацанов твоих, и знакомых нариков. Ведь это все от окружения идет. Кащей нахмурился. — Не с улицей я больше, — было видно, как тяжело дались ему эти слова. — Думал, знаешь. Воцарилось неловкое молчание, но ситуацию спас бой курантов. Кажется, строя планы на будущий год, они и не заметили, как Михаил Сергеевич поздравил советский народ с наступающим. Алсу залилась смехом и спешно достала зажигалку и листочек с желаниями. Подожгла и выбросила пепел в бокал с шампанским. — Я всегда считал эту традицию странной, — чокаясь с девушкой, проговорил Кащей. — Что ты загадала? — Нельзя говорить! — Как же я тогда исполню твое желание, если ты мне его не скажешь? Молчание. Веселье уступило нежности. Алсу поджала губы, смущаясь под взглядом его черных обжигающих глаз. За окном прогремели салюты, но в груди Кащея были фейерверки чувств похлеще. — Я не привык быть откровенным, но скажу пару слов. Я не понимаю, чем тебя заслужил. Я обязан тебе жизнью. Спасибо, что доказала то, что я достоин любви и сам способен любить. Алсу не совсем поняла, каким образом оказалась на неизменном скрипучем диване, сидя верхом на Кащее. Она понимала одно – хотелось стать его целиком и полностью. Ее дрожащие руки с трудом расстегнули пуговицы на его рубашке. Чувствовать его возбуждение было волнующе. Он шумно выдохнул сквозь зубы, когда она провела ногтями по мышцам его торса, медленно спускаясь к застежке брюк. Теперь в них было слишком тесно. Надел костюм, потому что она попросила. Теперь она же его снимала, а он позволил ей управлять процессом, с легкой улыбкой наблюдая за аккуратными движениями. Когда ее рука залезла под его нижнее белье и провела по члену вверх-вниз, он осознал, что не слишком терпелив. Быстрым движением перевернув Алсу на спину, стянул с нее это глупое короткое платье с пайетками. Какой красивой она была… ключицы, плечи, выступающие ребра – все это словно было нарисовано античным художником. Проведя рукой по внутренней стороне ее бедра, Кащей оттянул край кружевного белья. Двумя пальцами войдя в нее, он ухмыльнулся. Она была уже мокрой. Розовые щеки Алсу теперь были такого же цвета, как и соски, вставшие от возбуждения. Один из них он отметил влажным поцелуем, прежде чем вытащить из нее пальцы и облизнуть их. Он стянул с нее остатки бесполезного нижнего белья и отбросил куда-то в сторону. Девушка еще больше зарделась, предприняв попытку отвернуться. Кащей схватил ее за подбородок и повернул к себе, одной рукой освободившись от оставшейся одежды. Сильнее разведя ее бедра, он слегка качнулся, проведя членом по половым губам. Алсу издала тихий стон и подалась ему навстречу. На мгновение он невольно залюбовался – как давно хотел увидеть ее такой, как давно хотел провести рукой по ее шелковистым волосам и мягкой коже… Она громко вскрикнула, когда он вошел в нее. Закинул тонкие ноги к себе на плечи, обхватил их рукой, трогал везде. Двигался медленно – так, как нравилось ей. Алсу подумала, что никогда ей еще не было так хорошо с мужчиной. Такой ласковый, чуткий, добрый. Только с ней, только для нее. Ритмичные толчки с каждым разом делали стоны, вылетающие из ее приоткрытого рта, громче. Рвано поцеловав ее, он отстранился, но ровно на такое расстояние, чтобы их дыхания не переставали смешиваться. Внизу живота постепенно завязывался приятный узел, и когда Кащей ускорился, шепча что-то хриплым голосом ей на ухо, она поняла, что сейчас сойдет с ума. Простонав его имя, она почувствовала слишком многое, чтобы не вылиться этому в оргазм. Когда стенки ее влагалища начали сокращаться вокруг его члена, пульсируя, словно передавая удовольствие ему, он еле-еле успел вытащить. Обессиленный, упал рядом с ней. Теперь их сердца бились в ритм, чуть ли не выпрыгивая из грудной клетки. — Я никогда не трахался в новогоднюю ночь, — пытаясь нашарить пачку сигарет на тумбе, пробормотал Кащей. — Вообще, я вот так Новый Год впервые отмечаю. — Как – вот так? — спросила Алсу. — Ну, стол накрываю. Новогоднюю атмосферу создаю – гирлянды, ёлка, хуйня всякая. С родными до этого не праздновал. — Так что, я тебе родная, получается? — Глупая ты, вот какая. — Знаешь, Костик, — протянула девушка после недолгого молчания, — я думаю, что нельзя тебя больше называть Кащеем. — Почему? — усмехаясь и закуривая сигарету, поинтересовался Костя. — Ведь смерть Кащеева в сказках находится на конце иглы. А ты с иглы слез. Получается, полная эмансипация от зависимости. И все хорошо будет в Новом Году. Твоя смерть теперь от старости наступит. В кругу семьи. С детьми, с внуками, с женой… — С тобой. Выйдешь за меня, Алсу?

***

Весна. Щебетали птички, в Москве была слякоть, солнышко, капель, а у Алсу – помолвочное колечко. Сидя на переднем сидении «бэхи» пятой серии, она смотрела, как переливался бриллиант, крутя пальцем туда-сюда и играя бликами. Ждала, пока Костя перетрет на улице с деловыми партнерами. Очевидно, бизнес любимого шел в гору. Он, весь кудрявый и обросший, с такой родной щербинкой и улыбкой во все тридцать два завалился в машину, хлопнув дверью. — Ну все, җаным. Поехали. Костя с любовью взглянул на невесту и поцеловал ее в щеку. Она не знала, какими путями и деньгами ему досталась квартира в высотке на Котельнической набережной, и не хотела знать. Просто катилась по проспектам, высунув голову из окна и подставляя лицо ветру, уже представляя, какой ужин будет готовить на успевшей полюбиться кухне. В приемнике играл «Сплин», а Костя знал, что Алсу эту группу любит. И что его любит. Выкрутил динамики на максимум. Она раньше и не мечтала жить в доме для «своих». Для представителей высшей партийной элиты, чиновников НКВД-МВД, ведущих ученых страны, а также известных на весь СССР деятелей искусства. Ну и для Кости, с его бесконечно любимой Алсу.