Жжение

Maybe, maybe we're all fucked Maybe we'll all burn Maybe we're all just purging Щука говорит: "Если бы только курение помогало". Смотрит на Крама побитой собакой — так, что болью тянет подвздошье. Говорить им не за чем, но траур по обыкновению развязывает языки не хуже водки. Из одного пустого рта в другой — сигареты вместе с ворохом слов, которые ни черта здесь не изменят; вся эта ёбанная похоронная процессия у Ратибора и так в печенках. Он выдыхает через угол рта, скосив взгляд на Щуку. — Заткнись. И без тебя тошно. Тот мнется, тупит стылые рыбьи глаза, весь какой-то неприятно-чешуйчатый, в следах давнишей кровяной оспы. В воздухе звонко. Вой плакальщиц до сих пор стоит в ушах. Ратибор морщится и проводит ладонью по лицу. Разминает медвежьи плечи. Овдовевшую бабу жалко и жаль малого, жавшегося к мамкиной ноге. Глянешь на них, неприятная дрожь берет. Парнишке надо готовиться стать мужчиной, а ему теперь равняться не на кого. Отцу положили железные монеты на глаза, сунули в деревянный ящик и прикопали, бросив на съедение червям. Как говаривали, в этой части Европы разница в социальном положении измеряется лишь пышностью похорон. Правда, в землю банковскую ячейку с собой всё равно не потащишь. Рат любил брата. Поболе чем мать и отца. Ровно настолько, чтобы держаться от него подальше, дабы не бросать тени. На затяжке пекло за переносицей. Дым ударял в нос, и Ратибор раздувал ноздри совсем по-бычьи. Губы на морозе растрескались. Во рту было горько, сплевывал он прямо на дорогу, по-мужиковски. — Ну, — сказал Щука. — Пойду, что ли... Ратибор провожал его пустыми глазами. Сквозняк лез ему за шиворот, норовил укусить побольнее, а на душе было тяжко и тесно, как в крошечном тамбуре, из которого взмахом палочки выкачали весь воздух, чтобы пассажиры задохнулись, похороненные живьем. Зажженная сигарета, как больная оса, впилась ему в руку на сгибе локтя. В воздухе запахло паленой кожей. Это — больное, прижжённое, на память. Но — да. Не легче от этого ни черта. *** Жить в извечной жажде мести — прерогатива сильных. *** — Не думал, что увижу тебя в живых, — сухо проговорил Ратибор, когда решетка за ним захлопнулась. Когда он поднял на Геллерта своё чёрное, изъеденное морщинами лицо, тусклый свет выжелтил тронутые ранней сединой виски. Рат усмехнулся в бороду. Толкнул распятое на цепях тело, и оно со звоном качнулось, тревожа тишину камеры. Крам прислушался. Шаги тюремщиков вдали давно затихли. Даже среди политических заключенных было полно тех, кто мечтал содрать с Гриндевальда шкуру живьем. Поэтому его перевели в самый дальний блок тюрьмы, запрятав понадежнее. Ратибор выложил кучу денег, чтобы сюда попасть, и хотел убедиться, что оно стоило того. Но Геллерт Гриндевальд, которого он здесь встретил, был тенью прежнего себя. Если бы Рат не знал, кто перед ним, то ни за что бы его не опознал. Грудь пленника едва вздымалась на редкий вдох. Грязная рубашка цвета снега по весне болталась на нем клочьями, но даже сквозь лохмотья было видно, как сильно он сбавил в весе. Спутанные светлые волосы падали на лицо. Ратибор вскинул руку, хватая Геллерта под горло. Тот слабо захрипел. Под кадыком гулко забулькало, и Рата с головы до ног ошпарило от злости. Сухие пальцы впились в чужой подбородок. Голова Гриндевальда откинулась назад рывком, легко, как у манекена. Вид у него был жалкий. Правая глазница слепила пустотой над чёрным кровоподтеком. Щеки ввалились, болезненно заострив черты лица. Ратибора злила эта зрительная хрупкость. Но, заглядывая в себя, он не находил в сердце ни грамма жалости. Только брезгливость перед чужой слабостью, словно неведомая хвороба могла его запачкать. Тяжелая унизительная оплеуха, оттянувшая щеку, привела его в чувство. Белые ресницы задрожали."Эк оно, как бабочка, посаженная на булавку живьем", — подумалось вдруг Рату. Зазвенели цепи. Геллерт хрипло втянул воздух носом. Взгляд у него был тупой и сонный из-за зелий, которые в него вкачивали через силу. Здоровый, не затянутый слепой пеленой зрачок мигнул и сузился, зрение пыталось обрести фокус. Но Ратибор не видел в глазах Гриндевальда узнавания. Тот смотрел сквозь, прозрачно и безучастно. Вся эта затея постепенно теряла смысл. Рат думал, что ему полегчает на душе, когда он увидит, что враг семьи повержен. Но он не видел здесь врага. Пустую оболочку, хрупкую раковину, за которой жизнь если и теплилась, то не ярче рождественской свечки. И мстить даже было некому. Потому что не достучаться. Досадливо сплюнув, Рат подошел к решетке и пнул ее сапогом. По коридору прокатилось гулкое эхо. — Охрана! Тяжелые перстни простучали по решетчатым прутьям с металлическим клац. — Охрану сюда! Тело, некогда бывшее Геллертом Гриндевальдом, испустило вдох. Звук был такой, будто воздух выходит из пробитой шины. — Кр-рам... — хрипнул, и он зашелся мокрым кашлем. Цепи задребезжали. С потолка сыпалась пыль и побелка. Ратибор усмехнулся в пустоту клетки. Давний шрам закололо, как в напоминание. Он обернулся через плечо. — Неужели помнишь? Геллерт смотрел на него, подслеповато щурясь. Голос у него был сухой и слабый, но он еще не сдался. Взгляд не убегал, прячась под тенью ресниц; от этой мысли Ратибор получил мрачное удовлетворение. — Я вашу гнилую породу— Вдох. — ... везде узнаю. Выдох. И пока они смотрели друг на друга, в коридоре громко топала охрана. Ключ с визгом провернулся в замочной скважине. Молодой охранник — мальчишка не страше двадцати трех лет — смотрел на Рата встревоженно. По-видимому, привык к тому, что творится в этой камере, и ничего хорошего не ждал. — Снимите его с крюка, — сказал Ратибор. Тюремщик неуверенно взглянул на Гриндевальда за спиной Крама и нахмурился, пытаясь возразить. — Это запрещено. Пленник- — Я заплатил за этого пленника сумму твоего годового жалования. Так что либо, — Крам тяжелым шагом качнулся ближе, вынуждая парня невольно отступить в коридор, — ...либо вы снимаете его, как я сказал, либо в следующий раз я попрошу начальника тюрьмы подвесить туда тебя, сука. Последнее он сплюнул с такой ненавистью, что огромное, раздутое от крови сердце мощно забилось у него между ребер. Пьяно и жутко расширился зрачок. Тьма хлынула одним сплошным потоком, сгущая жмущиеся по углам тени. Свет в коридоре испуганно затрепетал замерцал, когда рубильник в стене упал — с хрустом ломающегося колена. *** — Что ты, сука, на меня уставился? *** Жестокость — это как путь посреди топи. Первым шагом ты вязнешь, вторым — проваливаешься по пояс, а на третий набиваешь рот протухшей водой и покрываешься мхом с изнанки. Потом — ты сам становишься этой топью. Неизбежно. *** Бил его Крам сухо, скучно. Как-то без фантазии. Как будто не до конца понимая, для чего всё это нужно. За годы, минувшие со смерти брата, гнев успел выветриться. На каком-то этапе своей жизни он смирился, что никогда не взглянет в лицо убийце. Планировать месть и осуществлять её — не одно и то же. Должно быть, Рат перегорел еще на репетиции. Гриндевальд не сопротивлялся. У него просто не осталось на это сил. Он не силился подняться. Лежал лицом в пол, как мертвый. И если вздрагивал, то не сам — просто тело сострясалось от удара набойкой каблука. В какой-то момент Ратибору даже показалось, что Геллерт умер. И эта мысль разозлила его сильнее, чем его теперь злила мысль о том, что Гриндевальд многие годы ходил по земле, пока Димитра жрали ее черви. Он перевернул деревянное, не гнущееся тело мыском сапога. Геллерт раскинулся на полу, как искалеченная птица, как-то неестественно вывернув руки. Все его лицо было залито кровью. Она собралась в уголках губ и глаз, кроной расцветила ему лицо; зрачок бегал под веком, как в кошмаре. Ратибор долго вглядывался в него, прежде, чем занести каблук сапога и с размаху впечатать его в чужое лицо, высекая низкий, утробный, животный крик под влажное чавканье перегородки. Глядя вниз пустыми глазами, Рат сцедил слюну и с презрением сплюнул. — Ще умреш като куче. Ставя сапог на чужую грудь, он не чувствовал триумфа или облегчения. Можно было вынуть из Геллерта все кости, одна за одной; кликнуть служку и выкорчевать зубы из его челюсти на живую; зашить ему под кожу извивающихся гадов; Димитра и многих других людей, полёгших в этой войне, это не вернёт. Ратибор вытащил из кармана пачку, выкусил из нее сигарету и прикурил, глядя на то, что когда-то было величайшим волшебником темных времен, а стало... "Ты жалок", — неустойчивая, едва оформленная мысль коснулась его сознания и рассыпалась, как пепел с кончика его сигареты. Рат тогда улыбнулся впервые за много долгих, тоскливых дней. Морщины рассыпались по его лицу. Он усмехнулся в бороду. — И ти също. Невольно подумалось: если сегодня повезет, он не увидит снов. Крам присел на корточки перед телом. Зажженная сигарета рассекла воздух, как хвост падающей звезды. Око за око. Так говорят. - Ты знаешь закон. - Нет- Затрещали нитки, под тяжелым сапогом разошлась пола грязной, изношенной рубашки, когда Гриндевальд в последнем усилии попытался дернуться. Ледяная рука перехватила его за горло, и над ним на мгновение нависло черное, злое лицо Ратибора. Сигарета ввинтилась в веко шурупом, и на мгновение вся камера и тюрьма ушли в закадр. Остался только его крик - красный, как накалившееся железо. А потом... Потом стало темно.