— диман, я в тебя пиздец влюблён.

начиналось всё с неловких шуток, несмелых касаний, полуулыбок и сигарет, разделённых на двоих. дима не понимает, в какой момент всё вышло из-под контроля, на высокой скорости стремительно понеслось не в ту сторону, забирая с собой выученную холодность и сдержанность матвеева. банально и клишированно — но у мальчишки с олегом ассоциациируется только ураган: ворвался в жизнь, заставил усомниться в своём одиночестве, научил заново улыбаться и наделил мир красками. пиздец. матвеев никогда так не влюблялся — чтобы до глупой улыбки от чужих сообщений, трепещущего сердца от простого соприкосновения пальцами и пустой головы от неуместных желаний. блять. сейчас он не может найти себе места, бессмысленно перебирает струны гитары, меняет одну футболку на другую, перетекает из стороны в сторону по комнате в ожидании дверного звонка. олег написал, что уже подъезжает. дима чувствует себя как подросток, впервые пригласивший девочку на свидание. он чёрные секущиеся волосы поправил сегодня примерно бесконечное количество раз, выкурил минимум пачку и (абсолютно, кстати, по-киношному) проверил запах изо рта, подышав на ладонь. если бы увидел себя со стороны, то точно посмеялся бы, но он — в эпицентре событий, всё кажется до невозможности это выдержать разъедающим, разжигающим кровь в тонких венах. сердце пропускает удар, а непослушные пальцы — волосы, когда в дверь раздаётся звонок. олег как обычно — яркий, искристый, солнечный почти до фантомных ожогов на коже от быстрых, немного неловких объятий. пока парень скидывает верхнюю одежду, дима не может найти себе места, будто это и не его квартира вовсе: кусает кожицу вокруг большого пальца на левой руке, переступает с одной ноги на другую, нервным взглядом бегает по стенам. господи, ну почему он такой красивый. у олега отросшие волосы теперь мягко рассыпаются по плечам, на пальцах серебряными холодными змейками покоятся кольца, взгляд тяжелый, тягучий, заставляющий плавиться забытым на подоконнике шоколадом в плюс тридцать. какая-то абсолютно дурацкая комедия, поставленная на фон, разноцветными обрывками оседает в голове, сигаретный дым гуляет по комнате, смешиваясь с практически осязаемым электричеством. дима постоянно меняет положение тела, специально садится в самые неудобные позы: лишь бы не думать о том, как близко находится олег, как он небрежно касается своим коленом его. дима предполагал, что вечер будет довольно сложно выдержать. они не виделись почти полмесяца: москва иногда пугающе большая, а дела в ежедневнике вырастают непрошенными сорняками после дождя. также вслед за освобождающим признанием очевидного — он, блять, влюблен в олега слишком сильно и безвозвратно — подружиться с самим собой получается всё еще не очень. свои недружеские чувства он теперь не пытается подавить, растоптать или проигнорировать, но олег всё еще не доступен, всё ещё находится невыносимо далеко (хотя оптические иллюзии твердят, что только протяни руку — чужая тёплая мягкая кожа окажется под пальцами). иногда мальчишке кажется, что признайся он откровенно — ответят взаимностью. потому что иногда дима не может объяснить, почему графитовые радужки глаз так пристально изучают его черты лица в ярком утреннем свете, заливающим сонную москву; почему шершавые пальцы, способные опалить августовским жаром, то и дело по-дружески скользят по седьмому позвонку, надавливают на плечи, щекочут талию; почему разговоры, касающиеся личной жизни, выходят такими двусмысленными и сквозящими недосказанностью. или, может быть, дима выдаёт желаемое за действительное. но рациональное объяснение некоторым действиям и словам олега найти не всегда получается. допустим, сейчас шепс пропускает сквозь пальцы димины волосы, легкими тянущими движениями накручивает темные пряди. олег всегда был излишне тактильным: это сбивало с толку первое время, а затем превратилось в стыдную необходимость. иногда он не чувствовал границ (или же, наоборот, делал это излишне хорошо) и балансировал на грани, почти пересекая невидимую черту. как, например, сейчас. дима пьян, невыносимо влюблён и слишком наэлектризован. каждое касание рассыпается бусинами мурашек по коже и слайд-шоу в голове с картинками как из дешёвого журнала с вполне понятной тематикой. попытки сосредоточиться на фильме остаются тщетными, потому что всё внимание, вся выдержка сейчас направлены на то, чтобы не дать знать олегу непрошенным жестом или фразой, как же диме х о р о ш о. выключенный верхний свет, закрытые тяжелые бордовые шторы и лениво меняющиеся на экране ноутбука кадры, тянущие за собой тенью разные цвета по лицам и стене, не способствуют восстановлению сбившегося дыхания и выкрученного на минимум пульса. олег случайно тянет за прядь слишком сильно — у димы вырывается непроизвольный стон, после которого хочется либо провалиться сквозь землю, либо наконец-то подрочить. — нравится? матвееву уже кажется, что все происходящее — сюрреалистичный сон, потому что голос шепса тихий, вкрадчивый, шаблонно бархатный и низкий. дима для удобства меняет позу: растекается по дивану, оказывается в положении полулежа. теперь олег от чего-то выжидающе, почти властно и немного насмешливо смотрит сверху вниз в тусклом электронном свете ноутбука, продолжает перебирать тонкими нитями угольные пряди. голова пустая, граница пересечена. находиться в состоянии свободного падения порядком подзаебало, поэтому дима сокращает расстояние между, не задумываясь о последствиях: слишком пьян и голоден до чужого тепла, касаний кожи о кожу. поцелуй некрасивый: смазанный, нетерпеливый, чересчур слюнявый. в глазах напротив зрачки заполняют собой почти всю радужку, превращаясь практически в идентичные диминым — беззвездная ночь. — охуеть, — дима выдыхает это во влажные губы напротив, трескающиеся ухмылкой после сказанного. охуеть. различия между сном и реальностью размываются слишком сильно, потому что олег обжигает теплом своего тела, тянет на себя, заставляя сесть сверху (блять), а затем утыкается исследующими татуировки укусами в шею. темнота комнаты обволакивает, защищает, черной дырой поглощает в себя. дима растекается в руках, совершенно бесстыдно трется своими бёдрами о чужие, теряется во времени и распадается на атомы. он давно не был настолько интегрирован в процесс: в последнее время секс был чем-то механическим, банальной разрядкой, полным омертвлением чувств. сейчас же только от осознания, кто под ним — пытается не кончить позорно быстро и карнавально ярко, потому что это же, блять, олег. олег, что успел стать лучшим другом, а сейчас, стянув с обоих футболки, вылизывает-кусает шею и ключицы, прижимает к себе близко-близко — так, чтобы согретая кожа к коже и ни миллиметра между. в комнате слишком жарко, влажно, фильм закончился, оставив один на один с тяжелым дыханием, мокрыми поцелуями, задушенными стонами и звуками трущейся друг о друга разной плотности джинсы. господи, олег — ебанный инкуб: объяснить иначе свою реакцию на парня у матвеева не получается. его руки везде и губы — тоже. — олеж, трахни, — почти шёпотом переливает просьбу (если не мольбу) в ухо, прикусывая мочку и подставляясь под касания влажных губ о шею. — думал, уже не попросишь — иди нахуй — мне кажется, ты этого хочешь сильнее, — олег выдыхает прямо в губы, специально на этих словах усаживая диму так, чтобы задницей — прямиком на эрекцию. это пошло, грязно, а еще — запрещенный приём, потому что мальчишка почти доходит до точки невозврата. но олег помогает вернуть остатки рассудка, разлепляя их тела, заставляет посмотреть в глаза, утыкаясь своим лбом в димин, и тяжелыми, концентрированно обволакивающими буквами произносит: — неси презервативы и смазку. только, пожалуйста, быстрее дима на ватных, затекших ногах приносит нужное, в моменте осознавая, что алкоголь из крови, кажется, полностью выветрился, но он не чувствует себя более трезвым: шепс пьянит сильнее мартини. матвеев фантазировал, каким мог бы быть первый раз с олегом и то, что происходит сейчас — слишком отличается. жарко, неудобно, на диване слишком мало места и не хочется запачкать одежду, но в то же время — искренне и правильно, потому что с олегом по-другому и быть не может. эмоциональная близость перекрывает все нюансы, мальчишке нравится ощущать олега ментально, буквально трогать его мысли кончиками трепещущих пальцев, невербально посылать свои желания и видеть, что они идеально, как кусочки пазлов, состыкуются с чужими. олег дрожащими руками — хотя он пытается делать вид, что всё под контролем — избавляется от диминых джинс и нижнего белья, а затем расстёгивает собственную ширинку, высвобождает член и спешно раскатывает по нему презерватив. — я не растянут, — выдыхает, почти извиняясь, на что шепс лишь успокаивающе целует в плечо, шепча что-то вроде 'бля, братан, не подумал, прости'. диме не удаётся удержать вырвавшейся смешок: как же, блять, это абсурдно звучит. вывели братскую любовь на новый уровень. пошутить, что инцест — дело семейное, дима не успевает, потому что два влажных от клубничной (блять) смазки пальца олега постепенно входят в него. ох. это не первый его секс. даже не первый секс с человеком, в которого влюблён, но почему-то слишком хочется кончить как дорвавшийся подросток — в самом начале. возможно, сказывается долгое воздержание (дрочка не в счет), эмоциональное напряжение от пугающей неизвестности чувств другого человека и элементарно тяжёлая неделя, наполненная бесконечными поездками в пыльно-желтых такси из одной части города в другую, множеством людей и бесцельными разговорами. сейчас же неразборчивым шепотом мысли из непослушного рта бессвязными обрывками сыпятся, оседают в чужой голове; воздух пропитан сексом, пóтом и, кажется, взаимной влюблённостью. олег властный, но нежный. диму от этого ведёт, стоны сдерживать не получается и себя в общем-то тоже: насаживается на три чужих пальца, бесстыдно трахает себя ими, умоляя о большем. и шепса долго упрашивать не приходится, потому что картина перед глазами туманит мозг: у димы щёки нежно-алые, тёмные глаза горят углями в камине, мокрые от пота волосы липнут к вискам и лицу. сейчас дима слишком красивый, наконец-то отпустивший себя, обнаживший внутренний огонь. — диман, какой же ты охуенный таким мальчишку олегу хотелось увидеть всегда. пальцы вынимает с громким хлюпающим звуком и последующим хныкающим стоном — пиздец, как же горячо. — дим-дим-дим, я могу…? слишком быстрый, рваный кивок вместо ответа, демонстрирующий желание уже заполнить совсем недолгую пустоту внутри. — ебать, какой же ты узкий дима хоть и растянут, но больно все равно, олег осыпает плечи мальчишки поцелуями, периодически переходит на лицо с нахмуренными от неприятных ощущений бровями и останавливается на искусанных в кровь губах. чтобы не растягивать во времени болезненные ощущения — дима резко насаживается на всю длину с тихим холодным стоном, смешивающимся с контрастным удовлетворенным 'ох' олега. — блять, дима, ты сдурел не вопрос — утверждение. матвеев на это лишь хмыкает, шепчет, что все нормально, целует куда-то в нос и сосредотачивается на собственных ощущениях: тонкие, обвитые чернильными рисунками руки взвинчено подрагивают, сердце бьётся о пористые кремовые ребра, кипящая кровь гуляет красным по синеватым венозным стенкам. душащая нежность сгущается на кончиках пальцев, которыми дима цепляется за липкую кожу на чужих плечах, пока в голове загнанной птицей в клетке бьётся лишь одна мысль: 'блять, ну и пиздец'. ему хорошо. жарко. непривычно. влюблённо. — двигайся. только медленно, ладно? вместо ответа шепс притягивает мальчишку ближе к себе, целует глубоко, осторожно, переплетает языки, пытаясь вложить в поцелуй все неозвученные ещё чувства. кладет одну руку на затылок, тянет за волосы, пока второй отводит руки матвеева за его же спину, собирая хрупкие запястья в букет кольцом сильных пальцев. дима плавится, стонет, потому что олег один своим существованием проходится по всем его кинкам, а сейчас, кажется, и вовсе пытается свести с ума, обездвиживая, перехватывая инициативу полностью на себя. постоянный контроль выматывает, истощает, заставляет всегда и везде быть настороженным, поэтому так пиздецки приятно просто отправиться по течению, довериться другому человеку, почувствовав в нему надёжную опору. дима привыкает, входит во вкус, все еще будучи со сцепленными за спиной руками, уже сам двигается на члене. хочется больше, глубже, ближе, сильнее, грубее. в голове на секунду ярким мотыльком-вспышкой загорается наполненная пониманием мысль, почему некоторым хочется съесть своих партнеров во время секса. человеческое тело несовершенно, оно ограничивает: хочется слиться друг с другом каждым атомом, впитать в себя запах, смех, мысли, страхи своего человека, чтобы наконец-то стать с ним одним целым. кажется, он ебнулся наглухо. с олегом хочется самую возможную близость из всех, но всё, что ему остается — оставлять ощутимые укусы на тех местах, куда можно дотянуться в таком положении. олег сам на грани — поэтому меняет позу: пересаживает диму спиной к своей груди, своей левой удерживает его руки, правой — не придушивает, но просто кладёт раскрытую ладонь на шею (хотя, думается, что диме бы понравилось. всё же пытается выкинуть эту дурацкую мысль из головы, потому что такие вещи вообще-то нужно обсуждать. экологичность, все дела) диме слишком жарко, правильно и хорошо. он уверен, что кончит без рук, потому что сейчас можно отпустить контроль, позволить олегу снова сделать всё за него — эти распаляющие, плавящие обрывки желаний становятся крайней точкой, он кончает с влажным беззвучным стоном в поцелуй, попадая себе на живот и колени олега. оргазм — выстрел в пустой комнате, который звенящим эхом разносится вместе с кровью во все клеточки тела. наслаждение тягучее, густое, словно подтаявшее масло, накрывает с головой, проходясь до кончиков пальцев. несколько секунд, отделяясь от временного потока, цветут космической вечностью — банально, но искренне. олег кончает следом, ступая димиными тропами: беззвучный стон, быстрый выдох и подгибающиеся пальцы ног. оба без сил, диван слишком маленький для двоих, но идти до кровати кажется сейчас непосильным испытанием, а перекатываться на пыльный пол, покрытый советским узорчатым красным ковром, слишком зябко и не очень-то хочется. поэтому остаются лежать, липкие от пота и спермы, разомлённые, уставшие, но — дымящееся громким удовольствием. — ты меня несколько раз называл братаном олег утомлённо и тихо посмеивается с этого, зарывается в димины волосы и выдает глупейшее: — инцест — дело семейное — бля, я об этом же тогда думал а затем уже резко посерьезневшее, неожиданно робкое: — диман, я в тебя пиздец влюблён дима лениво приподнимается, разморённо выдыхает в потрескавшиеся румянящиеся от укусов губы 'я в тебя тоже'. кладёт голову на тёплую грудь, утыкается носом в шею, чувствуя нотки tom ford noir, смешавшиеся с запахом пота и кожи. с олегом тепло, правильно, по-настоящему и безопасно. от неудобного положения завтра будут ныть все мышцы, но сейчас так не хочется ничего менять, единственная мысль-желание, гуляющая в пустой голове — сожаление, что момент нельзя закупорить в бутылку, вклеить в сердце фотографией, вытатуировать на коже. однажды он засохнет, потускнеет, начнет увядать; ненадежная память начнёт подменять фразы, цвета и чувства, фигурировавшие в нём. поэтому дима, стремясь спрятаться от этих назойливых размышлений, бесшумно проскальзывает сначала за плюшевым пледом в комнату, а затем — снова на неудобный диван в объятия олега, уже провалившегося в сон.