О недозволенном

Его хён очень любит вино и пьёт его так много, что в какой-то момент может даже уснуть за столом, с лёгкостью откинуться назад, на пол, свободно раскинув руки в стороны, и уснуть быстрым и крепким сном. Тан Бо часто это наблюдал, ещё чаще понимал, что им проще снимать отдельное помещение наверху, чем сидеть за столиком в слишком шумной чайне внизу. И он также видел эту картину довольно часто. Конечно, это не значит, что его хён не проснётся мгновенно, если он, или кто-нибудь другой, метнёт в него кинжал или попытается причинить вред; его хён проснётся, увернётся и приставит мгновенно обнажившийся меч к шее того, кто это сделал, а запах слив перекроет любой перегар алкоголя. Это Тан Бо тоже видел, к сожалению, не раз. И его хён, конечно, великолепен в любом из таких моментов; он всегда невероятен, если вы спросите его. Конечно, Тан Бо знает, что хочет большего — кто бы не хотел, просто глядя на его хёна? просто зная, какой тот неописуемый человек? — но это не то, что он может получить. Он знает это лучше, чем кто-либо другой. Но он смотрит на спящее лицо хёна, расслабленное и мирное, вслушиваясь в чужое глубокое дыхание, и думает о том, чтобы прикоснуться к нему. Ночь долгая, свечи давно догорели, и он продолжает смотреть на спящее тело хёна рядом с собой, всего через стол, который он обойдёт в один шаг, что он и решается сделать, беззвучно и осторожно. Не то, что бы Тан Бо никогда не касался хёна хоть раз, он его врач — он зашивал его и обрабатывал раны столько раз, что перестал считать в первое десятилетие их знакомства; он даже видел хёна полностью без одежды, когда они были в дороге, летнее солнце неумолимо, а ветвь большой реки журчала неподалёку. Тан Бо знает многое о теле своего хёна, но он никогда не касался его без особой необходимости, кроме тех объятий, что он мог урвать. Тан Бо смотрит и думает: ничего страшного, если я прикоснусь к нему через одежду. У его хёна два слоя на руках, и три на теле, ничего страшного, если Тан Бо решит позволить себе слишком много, чувствуя только жадность, только голод — он просто должен вовремя остановиться. Всего-то. Тан Бо касается чужого левого плеча, сначала легонько, кончиками пальцев, осторожно опуская всю ладонь, всё это время следя за выражением лица хёна — безмятежен и спокоен, как и ранее, спящий и не волнующийся ни о чём в мире. Он растопыривает пальцы, обхватывая массивные мышцы, больше похожие на камень, но невероятно тёплые даже через одежду. Тан Бо слегка сжимает пальцы и плоть под одеждой слегка поддаётся давлению; он смотрит на неподвижные ресницы и слушает глубокое дыхание своего хёна. Он ведёт рукой дальше, ниже, не надавливая, а просто очерчивая фигуру, скрытую местами свободной формой старейшины. Он чувствует, как грудь его хёна медленно поднимается и опускается, он почти может чувствовать сердцебиение хёна, остановив руку на середине груди — спокойное и ровное, такое же как и лицо. Тан Бо осторожно перекидывает ногу через бёдра хёна, нависая над ним, не садясь и следя, чтобы тот не проснулся, положив вторую руку на другое плечо, рядом с шеей, так близко с кожей, что он задержался на мгновение, просто сосредоточившись на жаре, который исходит от кожи его хёна столь близко. Интересно, какая она на вкус? Шальная мысль приходит в его испорченный разум, и он не может избавиться от неё также легко и быстро, как в другие разы. Чтобы отвлечься он проводит руками вдоль фигуры своего хёна, стараясь прощупать выступы рёбер, представить какими бы они могли под его почерневшими от ядов пальцами без этих слоёв. Тан Бо думает, что приворожён, когда ведёт руками ниже, касаясь талии хёна даже через пояс, думая о том, насколько же она привлекательно узкая для мужчины; материал пояса кажется шершавым под его мозолистыми пальцами, и Тан Бо не думает, что хотел чего-либо сильнее, чем сорвать этот омерзительно мешающий кусок ткани. Он должен остановиться. Тан Бо ведёт руками ниже, чуть сдвигаясь коленями чуть назад, пытаясь понять, чем думал, когда практически мог сесть на пах хёна… он должен остановиться. Его руки касаются чужого таза, и он может чувствовать выступающие косточки, если слегка надавит, он поглаживает их большими пальцами, не в силах смотреть ни на что другое, контролируя дыхание и просто касаясь. Он никогда не трогал бёдра хёна, никогда так близко. Тан Бо думает, что он — ужасный человек. Ему приходится сделать шумный вдох через рот, когда он понимает, как горят его щёки, как напряжённо его тело, как кровь приливает к его собственному члену, и он хочет, он хочет так, как никого никогда не хотел, и он кусает свою нижнюю губу до крови. Это болезненно, а вкус металла напоминает скорее о битве, чем помогает ему заземлиться. Всё это было бы так просто сейчас; просто прикоснуться, просто прижаться лицом, просто… украсть. Он должен остановиться. Тан Бо усилием воли смотрит выше, на лицо хёна, красивое и по-прежнему спящее. Тан Бо размышляет, что его пальцы одеревенели, когда он с силой отрывает их от своего самого заветного эгоистичного желания, и вместо этого осторожно передвигается вперёд, игнорируя свою проблему, и осторожнее, чем где-либо за всю свою жизнь, касается чужого лица, легче чем ласки ветра, едва-едва, боясь сделать что-то более ужасное, когда он прикладывает кончики пальцев к чужой щеке. К лицу хёна он получал ещё меньше доступа, чем к ногам, потому что его хён слишком хороший мечник, чтобы быть раненым в голову или порезан в шее с лицом. Тан Бо хочет так сильно, что думает, что такая ночь убьёт его сегодня. Его хён — восхитителен, и он не думает, что может остановиться, когда вторая рука осторожно проникает в запах одежд на груди. Его хён иногда так делает, когда ему жарко: распахивается, оголяя грудь, сводя его этим с ума, никогда не замечая, и засыпает такой, какой он есть, без намёка на осторожность. Впрочем, его хён, на удивление, не понимает степень своей привлекательности (хотя, быть может, он влюблён и предвзят). Тан Бо так близко к лицу хёна, его собственные наполовину распущенные волосы падают с плеча, касаясь уже плеча хёна, и ему кажется, что он может сгореть от своих желаний, от своих, как всегда, слишком высоких амбиций, когда он чувствует горячее дыхание хёна собственной кожей, опустившись слишком близко. Он должен остановиться. Он думает о том, чтоб прикоснуться к губам хёна, влажным от недавнего алкоголя и манящим, как никогда прежде. Вместо этого он просовывает вторую руку вниз, раздвигая белые одежды старейшины Хуашань, и он вспоминает о мече хёна, который всё ещё привязан к его поясу, чьи ножны он может чувствовать своей правой ногой. Тан Бо думает, что за это его могут лишить головы. И будут правы. Он всё равно вновь касается руками чужой груди, кожа к коже — это то, что помогает ему отстраниться от лица хёна; ему тяжело дышать; он добавляет ци в глаза, отказываясь упускать что-либо из-за какой-то темноты. Кожа хёна такая и не такая, как он её помнит, когда лечил его раны; она более горячая от алкоголя и более доступная, когда он может переместить руки дальше, а не оставлять в заданной области, которую ему нужно залатать. Шрамы всё те же, что он помнит, не добавляя ничего нового за эти месяцы, что они не виделись, но словно выглядят намного чудеснее, чем в прошлый раз. Тан Бо вновь не может оторвать взгляда от своих рук, которые касаются этой всегда недоступной кожи, а не просто гадают, каково это. Тан Бо идёт руками по, казалось бы, уже изученным маршрутам, но будто впервые. Тан Бо может прочувствовать изгиб всех твёрдых мышц до пояса, всё ещё прячущего от него самое желаемое, но он не тянется его снимать, нет. Он так твёрд, что это больно. Он не может остановить себя от того, чтобы прикоснуться к этой коже губами, больше нет. Ровно над сердцем, чуть левее от середины оголённой груди; он держит губы на месте, поднимаясь и опускаясь вместе с чужим медленным дыханием. Он замирает; на секунду или десять; прежде чем опустит нижнюю челюсть, медленно открывая рот, проводя губами по горячей коже, неторопливо и бездумно, касаясь языком; ожидаемая соль пота, призрачная сладость слив. Его хён на вкус куда лучше, чем он мог попытаться представить. Тан Бо плохо понимает, как он оказался у соска хёна, помня лишь лучший вкус в своей жизни, и то, как он не мог остановиться, беря бугорок в рот, звонко чмокая губами в тишине и надавливая влажным языком, едва сглатывая слюну, не помня ничего-ничего-ничего, кроме соли и сладости кожи хёна, слегка кусая сосок зубами, думая о том, что, наверное, может, кончить даже не притронувшись к себе, словно бы он какой-то юнец. — Что ты делаешь? Спрашивает его знакомый чистый голос, пустой и суровый, как буря в солнечный день. Тан Бо лишь чувствует, как в миг леденеет кровь в венах; он поднимает глаза и видит светло-розовые и абсолютно ясные, без намёка на сон, глаза.