Лучший сорт.

Как бы долго и нудно Фелпс не оттягивал этот момент из-за своих травм, рано или поздно с Фишером он бы согласился рискнуть. И рискнул. Сидя в уже давно знакомой комнате, изученной вдоль и поперёк, где все протезы Сала когда-то были примерены на свое лицо, где все плакаты метал-групп были криво, но прочитаны Трэвисом и исправлены Фишером. Где водник уже стоит на кровати, где они вдвоем поочередно затягивают сладковатый дым.

***

— Джонсон явно знает, какой сорт брать, — блондин берет первым с непривычки. Сейчас он так податливо откидывается на спину, что чуть не разливает всю конструкцию и не портит малину своему собеседнику. — Блять, аккуратнее, — ругается второй, подтягивая водник к себе, вбирая последний дым. По Фелпсу видно, когда ему хватит, и потому Сал решает взять на себя больше, чем обычно. — Конечно знает: он в этом гуру. А тот лишь тихо хохочет, раскинув руки в стороны. Тело становится слишком легким и одновременно тяжелым, голова до дрожи приятно пустеет. — Всё? — усмешка со стороны только усиливает эту дрожь, а карие глаза устремляются прямиком на протезника. — Не совсем… — и он подзывает второго рукой, вынуждая отставить разрезанные бутылки куда-то на пол, нависнуть сверху. Голубые волосы приятно прошлись по смуглому лицу. — Я тебя люблю. Молчание виснет в воздухе. Молчание, что стало уже слишком родным для них, что больше не кажется дискомфортным или неловким. Им не нужно много слов, чтоб понять друг друга сейчас. У Фелпса все написано на лбу — и кто такой Фишер, чтоб не понять его? Сал поддается на ласки, когда чужая ладонь проходит по собственной щеке. Раньше лицо всегда было скрыто протезом, но в какой-то момент это перестало быть нужным — сейчас это было лишь на руку. Он первым опускается к чужим губам, позволяя слиться в чертовски слюнявом, но таком искреннем и жарком поцелуе, он первым забирается своей холодной рукой под чужую кофту. А Трэвису хорошо, до ужаса хорошо под этими холодными руками и такими сладкими сейчас губами, что ему уже плевать на все: на проблемы, на насилие в детстве со стороны отца. Сейчас он жаждет только Фишера, который так собственнически и без лишних слов расстегивает его шорты, стягивает вместе с бельем и почему-то отстраняется. — И что это? — недовольно, почти зло вопрошает блондин, хмурит брови так, что, кажется, эти морщины могут остаться навсегда на лбу. — Точно? — Фишер не рискует: слишком уж много он услышал и слишком много времени потребовалось на такое доверие с другой стороны. — Ты еблан, — как же в духе Фелпса. Настолько, что тот самовольно стягивает с голубоволосого его домашнюю футболку. Со штанами — он надеется — тот разберется сам. — Продолжай уже. Сал слушается, избавляет Трэвиса от этой приевшейся кофты. В сочетании с его зелеными шортами она смотрелась просто отвратительно. Неужели у такого прилежного папиного сыночка не было вкуса? Минуты бегут нещадно быстро, а в какой-то момент Фелпс уже встал на четвереньки, так послушно прогнув под ним спину. Тот не спешит, растягивает медленно и нудно, одаривает смуглые лопатки поцелуями, вопрошает на ухо так тихо и нежно, что хочется кончить прямо сейчас. — Все хорошо? — это походит на чертову пытку, хотя, быть может, Сал и добивается этого. — Завали ебало, Фишер, — с этими словами умерла и последняя надежда на то, что прозвучали бы эти слова грубо, а не как сейчас — на выдохе и уткнувшись лбом в свои руки. — Хватит уже, трахни меня. Фелпс знает, до каждой мелочи знает, что тот прямо сейчас ухмыляется. Ощущает временную пустоту в себе, что быстро сменяется членом. Фишер добивается своего всего несколькими толчками, выбивает первые стоны. Он знает, что ему не больно, ведь сделал все до ужаса хорошо.

***

Он сжимает и смуглые бедра, тянет на себя, заставляя двигаться самостоятельно. Он добивается своего слишком просто, позволяя себе отдохнуть и опустит ладонь на чужой член, сделать пробные движения. — Так лучше? — звучит прям над ухом, когда блондин лишь что-то несвязно мычит. — Фелпс, я спросил: так лучше? Сал не собирается его жалеть слишком часто, а потому берет за волосы, тянет на себя, заставив выпрямиться и прижаться к нему. Рука с члена по животу доходит до шеи и осторожно сжимает. с Фелпсом нельзя допускать ошибок, нельзя спровоцировать старых триггеров. — Да… — на стоне, наконец, слышится ответ. Смуглые руки заходят за спину, хватаясь за белые бедра. — Сал, умоляю, ещё… — Проси лучше, — смуглую шею сжимают чуть крепче. Он ходит по грани. Нельзя допустить ошибки. — Салли, умоляю тебя, только не останавливайся, — тихо и трудно даются эти слова, но как же хорошо, что такого Фелпса можно переучить. — Мне так хорошо, Сал, прошу тебя… Больше ему не дают сказать ни слова, опускают на кровать и, кажется, трахают, как в последний раз, иногда снова опускаясь к уху, что-то нашептывая, оглаживая прекрасное, чужое тело. Время летит слишком быстро, а удовольствие никогда не длится вечно.

***

— Все в порядке? — с осторожностью спрашивают где-то сбоку, пока второй отворачивается к стене и прикрывается одеялом. — Иди нахуй. Но Фишер знает, кто из них туда пойдет вновь, и знает, что Трэвис сейчас улыбается, пускай и не желает этого показывать. — Я тоже тебя люблю.