Ключ к закрытой двери

Первое, что я слышу о себе, - странная. Слово раскисает на языке. Я не слишком хорошо понимаю, что оно значит. Странная; улыбки острые, как мамины ножи. Смешки в спину, смыкающийся за спиной горячечный шепот. Когда Флинт будто случайно задевает меня на лестнице плечом, и я поскальзываюсь, проезжая каблуком пару степеней, они смеются и показывают мне зубы. У Малфоя они белые, словно бусины бабушкиного ожерелья. А у Крэбба - как плашки домино, в желтоватом налёте и чёрных точках. Я не чувствую обиды. Я просто не понимаю, что я им такого сделала и почему меня называют чудачкой. Наверное, большинство из них просто несчастны и одиноки. Больные животные ведь тоже кусаются, когда им страшно. Я пытаюсь объяснить это Гарри, но он смотрит на меня так, будто я спятила. - У Драко мозгошмыги? - недоверчиво уточняет Поттер. Я сочувственно вздыхаю. Мысли - это рой жалящих насекомых. - Неужели, - говорю я, - ты ничего не слышишь? Гарри мотает головой. Мне сложно представить, что кто-то действительно способен жить в тревожно-гулкой, мёртвой тишине. Мне не слишком нравится замок. Здесь пусто, уродливо и серо, и мрачно, как в фамильном склепе. Наш с отцом дом совсем не похож на это место. Он селил для меня разноцветных птиц и пёстрых бабочек, оживляя их движением кисти. На его душе после смерти мамы всегда царила ночь, но он продолжал сиять для меня. Я любила его, и солнце, и наш дом, похожий на огромную черную ладью, и круглую кухню, в которой круглыми становились и мы сами - наши руки, наши сердца и бусины зрачков. К нам часто захаживали друзья. Они ведь были и моими друзьями тоже. Все как один похожие друг на друга - индейские бусы, расшитые бисером свободные рубашки, амулеты, мандалы, колокольчики в волосах. Они звали меня "нашей девочкой Луной", заплетали мне волосы, громко смеялись и рассказывали истории. Ещё они приносили цветные наклейки. Те таяли на языке, словно клочки тонко раскатанного сахара, а на вкус едва уловимо горчили или вовсе были были безвкуснее картона. Шаман называл это "распахнуть двери восприятия". Он был чуть младше моего отца, длинноволосый, широкоплечий, похожий на медведя, и почти всё время проводил в Дороге. Когда-то он был водителем Ночного рыцаря. Папа говорил, с тех пор Шаман крепко подсел на скорость и путешествия магловским автостопом. Вместо ужина у нас были самокрутки. В комнате иногда висел такой кумар, что ты мгновенно забывал, как дышать свежим воздухом. Я даже в Запретном лесу не видела такого густого тумана. Стоило вытянуть руку - и смог съедал кончики твоих пальцев. А ещё этот волшебный туман менял наши голоса, и когда говорил отец, впустую открывая рот, как выброшенная на берег рыба, я слышала медвежий рев Шамана или пространные монологи Спицы; или фальцетное пищание Дохлого; или стрёкот кузнечиков в траве, что выше человеческого роста; и мы вязли в этом густом сигаретном дыме, и врастали корнями, и раскидывали ветви, чтобы стать домом для птиц. Тогда я чувствовала себя частью большой любящей семьи, и мне почти не было грустно, что мама умерла где-то здесь, навсегда закрыв глаза в малиновой луже собственной крови. Ведь благодаря ей я могла рассказать о крылатых конях-скелетах, которые носят по небу хогвартские кареты, и о том, что смерть - это не конец, а переход. Река, что течет в обоих направлениях. Я хотела бы рассказать об этом кому-то в Хогвартсе, но никто не поймет. Они не отсюда; они, глядя на полоску света, льющуюся из окна, просто переступят её, не заметив, как она прекрасна. Они не слышат, как поют птицы из картона и гуаши и не знают, что иногда их слова для меня - как пение гитарных струн под пальцами Музыканта, а иногда - как горячие угли, что падают изо рта. Если Гарри наденет мои спектральные очки, он не увидит ничего, кроме розового цвета, в который стекла окрашивают горизонт. Мне совсем не грустно, но хотелось бы разделить это с тем, кто поймёт, каково, когда в твоей груди вместо сердца бьются тысячи горячих солнц. В другой раз Флинт толкает меня в Большом зале и издевательски присвистывает, когда я почти падаю на Невилла, выбивая из его руки стакан с тыквенным соком. Под ногами мгновенно собирается лужа, чужой многоголосый хохот бьёт меня в грудь. Лонгботтом заливается краской, а я сочувственно улыбаюсь, вытирая мокрые руки о юбку, которую всё равно уже не спасти. - Честно говоря, мне их очень жаль, - говорю я, наклонившись к Невиллу. Он смотрит на меня непонимающе. У него приятное доброе лицо. Круглое, как наша кухня. Глядя на него, я впервые чувствую себя, как дома. - Пошли отсюда, - говорю я Лонгботтому и протягиваю ему липкую от сока руку. И вот это действительно странно: Невилл улыбается мне в ответ.