a start and a stopping place
12 января 2024 г., 22:08
Примечания:
прим: пока что не бечено, бандитовна сладко спит. если увидите ошибку - ткните в пб. спасибо
сказка ли это с налетом стекла или же стекло с налетом сказки - выбирать вам
×
— За тебя назначена новая награда, — говорит Джин вместо приветствия, как только нога Намджуна касается скрипящих досок пирса. — И сколько на этот раз? — тот ухмыляется и делает вид, что действительно заинтересован. — Десять тысяч золотых. Они когда-то даже соревновались, за кого дадут больше, но потом назначенные пятьдесят тысяч за жалкую унцию звездной пыли окончательно поставили точку в данном вопросе. Не то чтобы Джин когда-либо сомневался в собственной ценности, но, видимо, нынче с заклинаниями совсем стало туго: ведьмаки и алхимики капитально сошли с ума, а зажиточные дельцы решили, что им ну позарез понадобилось бессмертие. И, что самое смешное: с чего они вообще решили, что звездная пыль хороша для магии долголетия? Ладно, неважно. Не стоило переубеждать тех, кто всё за всех решил и на досуге открыл на тебя масштабную охоту по всему у-Роборосу. Популярность — дело такое, знаете ли, неприятное. — Нихрена себе, — присвистывает Намджун. — Предлагаю отпилить мою руку. Это, наверное, процентов пять от тела, то есть пятьсот золотых. Подойдет оплатить наше двухнедельное проживание здесь. — Да вы одной бормотухи выпиваете больше, — Джин отмахивается, больше не в силах сдержать широкую улыбку. Лукавит, конечно, но кто ему запретит? Намджун и его команда всегда приставали к гавани Плачущих Чаек в середине зимы — и ровно на две недели. Намджун говорил, что это все потому, что сейчас самый сезон и удачное место для поимки полосатых каракатиц, мол, улов зашибенный. Но это все брехня — Джин знал, что никаких полосатых каракатиц в их водах никогда не водилось. — А на мое сердце? — Миллиард золотых. Шучу, — отводит взгляд, — двадцать тысяч, как будто не знаешь. — То есть, весь я стою дешевле, чем то, чего у меня нет? Это даже оскорбительно, — Намджун посмеивается, хлопая Джина по худому плечу. Это их первое прикосновение за год. По коже тут же пробегаются мурашки. В груди начинает протяжно ныть. В голове крутятся какие-то назойливые мысли, но с языка так и не слетают. — Сто шагов назад тихо на пальцах, — замогильный голос заходится какофонией с трапа «Артемиса» у Намджуна за спиной. — Капитан пир-р-ратов Дж-жун, нам пятьдесят градусов на Север-р-р, и тогда мы достигнем Барракуд. — Барракуды — это рыба, а мы на Баррикадах Висельника. Неужели до сих пор не выучил? — Намджун кисло морщится, всем своим видом показывая, что сам не против прям сейчас хлопнуть пятьдесят градусов. И не на Север. Джин не осуждает: дорога длинная, к тому же… От крепкой руки Намджуна невозможно увернуться: она хватает за шкирку нечто, пытающееся улизнуть от капитанского неодобрения под шумок. Это изворотливое нечто оказывается на самом деле некто — жилистым пареньком, разодетым в потертую рубаху и штаны, что пестрят разноцветными заплатками. Из таких обычно шьют домашние одеяла преданные хозяюшки в ожидании своих бесчестных мужей, любящих море больше всего существующего на свете. Один из самых главных парадоксов у-Робороса: по земле здесь ходили зачастую реже, чем по воде. Сухопутных связей почти не существовало, только в пределах одного острова, а торговать предпочитали с соседями. Вот и жили: кто в портах, кто в рыболовных деревнях, кто на верфях. Море преследовало везде, даже на суше. Местность — горная, вулканическая местами, так что как далеко вглубь ты бы ни уходил, то бесконечную чернеющую гладь все равно бы видел. Видел — и ненавидел. Паренёк издает странный щелкающий звук. Джин вздрагивает. — А это?.. — А это Тэхён, — невозмутимо, словно это все объясняет. — Картограф. Карту этот самый Тэхён держит вверх ногами. Но это неважно — корабль, как и Намджун, заколдован и обречен подчиняться своему капитану. Куда тот пожелает, туда его верный Артемис — мужская версия Артемиды, позабытой богини Луны из мифов древности — и пристанет. Если бы Намджун хотел, то вообще мог в моря отправляться на бочке: все равно бы не потонул, потому что проклят. Никакой навигации и управления не нужно — пожалуй, единственный плюс, который никак не окупает отсутствие сердца. Но Джин уже даже не удивляется. Удивлялся он лет сто-с-хреном-надцать назад, когда вместе с Намджуном приехал первый Чонгук, который оказался юнгой с морской болезнью и — по совместительству — внебрачным сыном самого Левиафана. Где, как и откуда его Намджун откопал, история умалчивала, но кишела жалобами о том, что да он сам ко мне пристал, заеб малец; всё говорил, что только у меня на корабле может прикачаться, да так и не отлип. Намджун, вообще-то, имел принципиальную политику касательного своего одиночества и в плавание никого с собой не брал. Но раз Чонгук пристал и не отлип, то не спорим. И шутки про «блевать и оттирать» отменяем — поняли-приняли. Про то, что морской черт рожает детей с непереносимостью моря, к этому же морю привязанными — можно, но только после пятой рюмки бормотухи. Ладно. Потом появился Хосок — превосходный кок, из-под руки которого выходили изумительного вкуса блюда. Герой, не давший капитану и его юнге помереть с голодухи, потому что Чонгук, оказывается, на одних сушеных водорослях, пресной воде, вяленом мясе и бормотухе прожить долго не может нормально. Начинает бредить собратьями и, о да — снова блевать. А то, что Хосок —×
Игорный дом «Обитель Пилигримов» с приездом Артемиса полнится шумным хаосом. Обычно у Джина работают два постоянных сотрудника — бармен и карточный шулер, а всех остальных он нанимает сезонно. Поэтому и жить приходится только с ними, но этих двоих хватает так, что лучше бы не было. Намджун и его команда превращают «Обитель Пилигримов» в постоялый двор. С каждым разом места для всех становится всё меньше: раньше к Джину они подселяли Намджуна, к Чимину — Чонгука, а к протестующему Юнги — Хосока. Теперь появился Тэ и, несмотря на все его заверения, что спать он может хоть на жердочке, заехал он к Чимину и Гуку. И началось. То полку в шкафу не поделили, то за подушку подрались, то Чонгук не туда повесил свой гамак, то Тэхён задал Чимину коронное «а сколько бер-р-решь за час», за что получил по лицу и потом долго извинялся трелями баллад о непонимании и расставании, то… И это все в первые минут сорок пять. Короче. Джин прекратил обращать внимание практически сразу же, а вопрос Чимину, ну… Его любили задавать все гости по незнанию. И все до одного — отправлялись в нокаут, потому что Чимин, вообще-то, карты тасовал первоклассно и сплетни собирал мастерски. У них тут не богадельня и, упаси боже, не проститутошная, это все через дорогу и по соседству. В их доме — только азартные игры, алкоголь по доступной цене и торговля информацией; они профессионалы, которые цену себе знают и никогда не продаются по акции. В общем. Тэ не виноват: не первый, не последний, все они через это проходили, даже Юнги. Но на Юнги Чимин почему-то затаил особенную обиду и невзлюбил так, что даже в штиль находил причину устроить локальную бурю. И заодно затянуть в это всё дело шефа — потому что Джин все равно просто для виду в учетную книгу пялится, а не работает по-настоящему. Но годы шли, времена менялись, Джин учился на своих ошибках и научился — игнорировать. Кто куда, а он пойдет прогуляться к берегу, вы тут сами разбирайтесь. Иногда, правда, двери они запирали специально, чтобы единственный свидетель не сбежал, но и тогда Джин находил выход — чердак. А на чердаке — телескоп, который подарил ему когда-то Намджун и через который можно смотреть на то, как там поживает дома его родня. Джин, по правде говоря, все чаще обращал свой взгляд к воде, а не к небу. Но и это — лучше упустить. — Секрет хочешь? — Юнги услужливо протягивает выставленному за дверь Тэхёну ведро со льдом, чтобы тот охладил опухшую челюсть и фингал под глазом. — Не хочу, — расстроенно бурчит Тэ, но сверкнувшие искрой интереса глаза говорят обратное. — Только никому не говори, — Юнги даже не утруждается понизить голос — все равно, кроме команды Намджуна, здесь никого нет, рабочий день еще не начался. — Когда-то давно наш шеф работал на месте Чимина, и… Джин оживает, промаргивается. Елозит на высоком табурете, нервно дотрагиваясь до цепочек на запястьях. Говорит с нажимом: — Юнги. — И Намджун задал ему тот же вопрос в их вторую что ли встречу, — Юнги щурится, усердно натирая и без того до блеска начищенную барную стойку. — Не так ли, шеф? — Юнги, — Джин прикрывает ладонью глаза. — Эту историю обязательно рассказывать каждому, кто присоединяется к нам? — Так-так, — повторяет заинтригованный Тэхён. — Ну и где они сейчас? — Юнги пожимает плечами. — Я к тому говорю, что забей и не переживай. Чимин, конечно, по характеру противный, но он скоро отойдет. — Сам ты противный! — обиженно орет Чимин из-за стены. — Я же говорю, — Юнги довольно наливает себе яблочной бормотухи на глаз. — И где они сейчас? — встревает Тэхён, заторможенно соображающий из-за опасной близости мороза к черепушке. — Охо-хо-хо, а это тебе предстоит узнать самому, — Юнги делает щедрый глоток из стакана. Хо-ро-шо. Ему-то что? Он эту жизнь уже познал. У него отец — алхимик, дед — алхимик, прадед — алхимик, прапра… Ну, вы поняли. Бормотуху он гнал отменную и в спиртном разбирался на отлично, а значит, и на нервах шефа поиграть иногда мог — все равно не уволит. — Юнги!×
Поговаривали, что как-то в детстве Юнги выпил чего-то не того из колбы с отцовского стола, а потому обрел душу старика, а тело — тридцатилетнего. Для Джина, как для долголетней звезды, все эти измерения времени были несущественны, а вот вечный сотрудник — очень даже ценным вложением в бизнес. Ну подумаешь, иногда ворчал, а в сезон дождей жаловался, что кости ломит. Ну подумаешь, всей этой Чиминовской тяги к шику и деньгам не переносил — зато экономно. К тому же, душа у него совсем не была старческой. Его чувство юмора шло в ногу со временем — сарказм так и лился похлеще нахимиченного в погребе алкоголя, Джин едва поспевал. Или, например, Юнги постоянно изучал музыкальный инструмент. Глубинная увлеченность среди таких, как они — настоящая редкость. Уж тем более подвымирающим аспектом некогда цветущего искусства, ставшего лишь разменным понятием «сокровища». Песня не стоила ничего, но Юнги готов был заплатить большую сумму за то, чтобы послушать, как пел Хосок. А Хосок пел часто и, к тому же, бесплатно. Не в полную силу, конечно, чтобы их всех случайно не заколдовать, но все-таки. Особенно, когда готовил или, например, сейчас, пока таскал сундуки с одеждой и награбленными подарками. Джин закатывал глаза — просил ведь, чтоб ничего не привозили. Но не мог же легендарный капитан Намджун и его команда с Артемисом бродить по морям бесцельно! То есть, не бесцельно, но декада за декадой — сердце даже не маячило на горизонте, а пираты все еще оставались пиратами. И, как Джин понял, людям свою натуру изменить было сложно. Особенно, когда они этого не хотели. Странная любовь к пению появилась у Юнги не так давно — лет пятьдесят назад, — но засела в нем так крепко, как будто пряталась где-то на глубине всегда. Хосок тогда ходил с Намджуном то ли третий, то ли пятый год, Джин точно не засекал. Когда живешь вечно, то перестаешь так кропотливо за этим следить. — Какой же он все-таки красивый, когда отмоется и не воняет, — делится между делом под впечатлением после банного дня Юнги. Хосок крутится по центру залы, развлекая гостей; в ритмах его плавного голоса отчетливо слышится то контрабас, то тонко заливающаяся флейта. — Намджун? — Джин облокачивается на барную стойку. — Да. — Чего? — таращит глаза Юнги, аж отрываясь от заказа. — Ты сдурел? Хоби, конечно. Хоби? Вот уж теперь таращится Джин. — Но он же сирена, — правда не понимает. — Это у него заложено природой, всем казаться и всем нравиться. — И что? Я вот не думаю, что это иллюзия, — Юнги редко спорит, но сейчас почему-то идет ва-банк. — К тому же, почему я не могу сказать, что что-то или кто-то красивый, если он таковым является, — и поспешно добавляет. — Это чисто платоническое. — Ну да, — Джин бездумно кивает. — Как у меня с Намджуном. — Э, ну уж нет, — Юнги хитро усмехается украдкой. — Поздравляю, кстати. Ты действительно становишься одним из нас. Что это вообще значило? Джин так и не понял. Люди были странными существами и делали странные, нелогичные вещи. Такие, о каких бы Джину даже бы не подумалось. Однажды, например, какой-то отчаянный проиграл у них не только корабль и свою команду, но еще и жену, своего ребенка, ребенка своего ребенка и… Ребенка ребенка своего ребенка. Аж три поколения — и все Джину. С ума сойти можно. Этим ребенком ребенка своего ребенка оказался Чимин, который зачем-то решил, что в собственной деревне на поставках пляшущих моллюсков в «Обитель Пилигримов» ему жилось так себе, потому что семья у него благословлена Гебой, то есть генами вечной молодости. То есть живут они ужасно долго, стареют медленно; дом у них вечно полон болтливых ртов. Там тесно и скучно, а потому Чимин надумал свою жизнь разнообразить: пришел к их порогу и сказал, что будет работать здесь. Чудно. Вот уж и правда — с ума сойти можно. Но это произойдет уже потом, гораздо позже. А в год того нашумевшего проигрыша, когда к берегу пристанет Намджун, Джин поспешит поделиться этой новостью в первый же вечер. Он никогда не переставал удивляться человеческой глупости, а тут уж и правда — случай исключительный. Даже для их дома. Намджун тогда сказал, что это — не самая страшная глупость, которую он видел, и что людям вообще эти глупости свойственны. Точно — Намджун-то знал лучше, он же когда-то был человеком. Не то что Джин. Погода тогда выдалась ветреной. Они собирались спать, пришлось закрыть окно — продувало. Даже Джину, привыкшему к холоду, стало мерзло. Намджун, как и всегда, не жаловался: он не жаловался никогда и всегда благодарил за крышу над головой. Еще одна глупость — как будто бы Джин мог отказать. — Как ты лишился своего сердца? — он не знал, чего ожидать от этого вопроса, но думал о нем слишком часто, а потому — решил все-таки озвучить вслух. Печальная улыбка разрезала ночь. — Я его продал. За корабль. Точно — когда-то давно, двести с чем-то лет назад, а может и раньше, Намджун был юн и глуп. Джин выучил на собственном опыте: все по молодости, даже звезды, совершают ошибки. Намджун мечтал с морем не расставаться. Это было несправедливо — хотя бы потому, что не все платили такую огромную цену. Почему именно Намджун? Он был одним из тысяч таких же зеленых юнцов, не знавших вкуса потери, но влюбленных — в море. Их буйная кровь жаждала приключений и толком не думала. Намджун не успел подумать — было уже поздно. Как не успел и подумать Джин. Когда висишь очень высоко, то хочется приблизиться к тому, за чем наблюдаешь каждый день. Ну подумаешь: засмотрелся дольше положенного, оступился, и что теперь? А теперь — ходи среди тех, к кому так тянулся. И чувствуй на себе молчаливое осуждение сестер и братьев. Потому что среди людей быть — это позорная грязь, лишающая света. Но что это такое — свет? Джин погас уже давно.×
Люди действительно были странными и противоречивыми. Чонгук каждый раз жаловался, что в свой единственный отпуск в году они вынуждены торчать здесь, в тихой гавани Плачущих Чаек. Это правда: район Баррикад Висельника находился чуть ли не на окраине у-Робороса, жизнь здесь протекала лениво, а гости заглядывали изредка. — Так высадился бы где еще, — однажды дернуло же, блин, возразить. Чонгук покрутил у виска и так возмутился, что Джин готов был признать, что перед ним реально сидит отродье самого Левиафана. — Куда капитан, туда и команда. Как хозяин припортового игорного дома не может знать таких очевидных вещей? — недоумевал тогда Чонгук. — Он у нас вообще особенный, — согласился мимо проходящий Чимин. — Мы вот недавно с ним разговаривали о влюбленности, а он покраснел, как ошпаренный рак, как будто впервые услышал. А говорил, что триста лет живет… — Эй, — хмурится Джин. — И за эти триста лет мне необязательно было кого-то любить. — Стоп, — Чонгук бьет ладонью по столу с таким энтузиазмом, что весь окружающий мир в радиусе двух метров вокруг подпрыгивает. — А как же капитан? — Капитан? — Намджун появляется из ниоткуда, вот уж действительно по зову команды. — А что с капитаном? — Как вы познакомились вообще? — тут уже встревает Юнги, всем подливая по стаканчику. — Как-как? — каркает Тэхён из будущего. Той ещё любопытной занозой в заднице окажется — просто кошмар, все ему надо прознать, разнюхать и перепроверить. Да-да, этой сцене суждено повториться, но сейчас не об этом. — В ту ночь был огромный звездопад, — неожиданно говорит Намджун. У Джина леденеют внутренности. — Я прогуливался по берегу и увидел, как в воде кто-то барахтается и тонет. — Не переношу воду. Я её боюсь, мне туда нельзя, — мрачно вздыхает Джин. — А как ты туда попал? — Чонгук задумчиво почесывает кончик носа. — Упал. — Откуда? Джин неопределенно ведет плечом. Говорит, что не помнит. Намджун переводит разговор на другую тему. На самом деле, свое происхождение Джин не так уж сильно и скрывал. Просто долгая жизнь его научила, что нужно прятаться, а если и говорить, то точно не в разгар рабочего дня среди пьяниц, азартных игроков и прочих типов, желающих всунуть свой нос в чужой вопрос. Люди были жадными до денег и славы, но до денег даже больше. За голову особо успешных пиратов регулярно назначались награждения местными губернаторами и скучающими богачами, но их предпочитали не трогать. Джин неоднократно наблюдал, как к Намджуну пытались пристать доходяги, и ничем хорошим для доходяг это никогда не заканчивалось. Недаром все-таки капитан Артемиса считался живой легендой — или, точнее говоря — легендой не-живой. Намджун заработал много шрамов в боях и даже парочку пулевых ранений. Сам владел не только непробиваемой харизмой, хладнокровной уверенностью и впечатляющими физическими данными, но еще и парочкой пистолей и тремя кинжалами. Один он прятал всегда в голени ботинка, другой носил в ножнах на ремне. Третий он никогда не использовал. Тот самый, который должен был послужить ему хорошую службу всего лишь раз. Кинжал был уникальный, единственный в своем роде и удостоился даже имени — Резак. Намджун частенько шутил, что в нем нет никакого проку, годится только в зубах ковыряться. И выглядит, конечно, представительно, тут не поспоришь. Но правда была в том, что Резак единым движением мог рассечь любой металл, и Намджуну он нужен был для того, чтобы разбить замок на сундуке, в котором спряталось его сердце. А сундук этот — находился черт знает где. Буквально. Один только черт знал, где он, и никто не знал, где находился сам этот черт. Возможно, уже подох — дело-то было сотни лет тому назад. Сундук прятался где-то в бескрайних беспокойных морях: то ли среди несметных сокровищ, то ли в лапах Кракена, то ли в пещере Черных Осьминогов, то ли вообще просто зарылся на дне среди водорослей, полипов и песка. Намджун его искал. Каждый раз возвращался и каждый раз — не находил. Он был первым, кто узнал о Джиновой тайне. В то время на звезды велась особо жестокая охота: Сатурн в Меркурии, к Юнги даже наведался его собственный дряхлый дед, чья кожа была схожа с мятым пергаментным листом. Охотники за пылью были настроены серьезнее некуда — прочесывали каждый метр у-Робороса, добрались и до далеких Баррикад. Это были страшные времена. Намджун тогда застрелил двоих у Джина на глазах. Юнги молча принялся мыть полы. Сказал, что лучше сейчас, иначе кровь от паркета плохо будет оттираться. В ту ночь снова падали звезды. Джин вспоминал, что когда тонул, его бесповоротно тащило на дно. Пускай он и потратил свою оставшуюся магию, чтобы оковы превратились в изящные серебряные цепочки, струящиеся по всему телу, как тонкие змейки — так носили украшения кочевники с Востока — та неподъемная тяжесть навсегда осталась с ним. Если бы не Намджун, то он бы и не выплыл, наверное. Не умер бы, потому что Звезде отведены тысячелетия, но стал бы пленником пучины. Не смог бы дышать. Это забавно — с чего бы ему волноваться о дыхании? Он ведь не человек. — Ты никогда у меня не спрашивал. Они лежали плечом к плечу, и если бы Джин протянул ладонь, то почувствовал бы, как вздымается перебинтованная Намджунова грудь. Намджун — тоже теперь не человек, хотя когда-то им был. Интересно, сильно ли он отличался? Улыбался ли больше? Чаще ли смеялся? А может — плакал? Джин никогда не видел его слез. — Что? — Мы знакомы сто с гаком лет. Я не меняюсь. Не старею. Не умираю. Очевидно, что я не просто человек. Смерть, наверное, была близка к отсутствию дыхания — когда тебе в горло, нос и уши давит вода, заполняя собой все внутренности. И ты корчишься, мучишься, барахтаешься; желаешь вытолкнуть себя на поверхность, выплыть, но оковы — они сильнее. Намджун замирает. Не шевелится. — Но это ведь твой секрет. Если захочешь, сам расскажешь. — И что, тебе вообще не любопытно? — Джину даже почти обидно. Зачем Намджун тогда к нему каждый раз возвращался? — Сам же говорил, что люди по натуре своей обожают посудачить и кости перемыть, да всем залезть под шляпу. Да, человек и правда — существо странное. Даже тот, кто уже не. — Не все люди такие, они разные. К тому же, я прожил достаточно, чтобы некоторые вещи понимать без слов, — горькая ирония. — Ты, знаешь ли, не сразу научился справляться с эмоциями. Эмоции. Ну да. У Джина они (теперь?) были. И, наверное, были и в прошлом — тогда, когда еще жил дома. Они молчат. — Молодая звезда была слишком любопытна и слишком долго смотрела на землю, — Джин шумно сглатывает, смотря в потолок. — Ей были интересны люди. — И как они? — Ну… — Джин ведет плечом, все же кидая взгляд украдкой. — Нравятся. Тогда они впервые поцеловались. Намджун весь пропах солью — это не секрет — и губы на вкус у него оказались тоже соленые.×
— Как оно там, у тебя на родине? — как-то спрашивает Намджун. — Ты никогда не рассказывал. Это правда. Потому что рассказывать нечего — братья и сестры друг с другом не общаются, их отделяют километры километров темного пространства. Там никого и ничего нет. Там ты один, ты всегда светишь. И всегда обречен наблюдать за кипящей жизнью под ногами — в полной тишине. — Холодно и одиноко. — То есть так, как здесь. — Типа того, но нет. Сначала Джин скучал ужасно. Рвался обратно изо всех сил, едва ли не выл по ночам, когда ночь сменяла солнце. Потом оно прошло, позабылось. Осталось затаенной слабостью, о которой узнавали лишь избранные, и вечной тяжестью оков. Мнимой надеждой, что может быть, когда-нибудь... Намджун садится на постели. Поддевает бинты на груди. Он всегда ходил с перевязанной грудью. Джин никогда не видел, чтоб повязки снимались, хоть ему и было любопытно. Как выглядел человек без сердца? Как он жил, дышал и существовал? Мог ли он вообще… Жить? Даже у Джина было сердце. Когда приезжал Намджун, он слышал его заполошный стук в ушах. Когда он уезжал, оно рвалось на куски и болело. Когда он его касался, тонкими пальцами поглаживая кожу под цепочками, оно ревело. Оно у него было. И билось всегда. На Джина смотрит зияющая дыра, черная и обугленная, словно Намджуну реально вырвали с корнем сердце, а кошмарную рану прижгли, чтоб не кровоточила. Он не выдерживает. Но не отводит взгляд, хотя ему очень хочется. Тянет руку вперед. Прижимает ладонь к Намджуновой груди так трепетно, словно боится потревожить. Хочет спросить: насколько тебе больно? как ты выжил вообще? Но вместо этого выходит лишь неловко пошутить: — Не продувает? Но Намджун смеется все равно. Он смеется над каждой его шуткой, даже если она неуклюжая и глупая. Джину почему-то кажется, что это не притворство даже, а солидарность что ли. Намджун всегда был таким. Возможно, просто сжалился, когда понял, что Джин был одиноким. И понял все сразу же, вытащив закованную в цепях звезду из моря. Понял — и трогать почему-то не решился. Джин жить может вечно, но стал-то смертным, рухнув камнем вниз. Звезду же можно убить, тем более упавшую: это очень легко, нужно просто перерезать горло каким-нибудь крепким остро заточенным лезвием. Наверное, когда Намджун был человеком, в нем жила доброта. И эта тень воспоминания в нем еще осталась.×
Первую ночь, когда Джин забыл о небе, он провел с Намджуном. Тот смотрел на все его цепочки с неподдельным восхищением — особенно ему понравилась та, что обкинута вокруг талии. — Как часто тебе говорят, что ты красивый? — Нередко уж. — А как часто тебе говорю это я? — Не припомню, когда был последний раз. — Мне стоит делать это почаще. Не было и дня, когда Намджун бы это не вспомнил. Каждый день, по две недели в году. — Ты моя путеводная звезда, — то ли шутит, то ли серьезно заявляет Намджун. — Поэтому я всегда к тебе возвращаюсь. Ты красивый — его широкие ладони оборачиваются вокруг хрупких Джиновых бедер. Ты красивый — пальцы порхают по шее, поглаживая цепочки. Ты красивый — подцепить те, что на щиколотках. Ты красивый — ноги подгибаются, под ним скрипит постель. Ты красивый — Намджун нависает сверху, смотрит пристально, разглядывает самую душу. Душа, да. Похоже, она у Джина теперь есть. Ты красивый — рука к руке, согнутые колени — на чужие бедра. Ты красивый — жарко и близко. Ты красивый — губы мажут по ребрам, которые силится проломить сошедшее с ума сердце. Выпорхнуть наружу из клетки на долгожданную свободу. Ты красивый — Джин и сам сходит с ума под Намджуном. С каждым толчком внутри шевелится и снова разгорается неизведанное чувство, название которому он не знает. Ты красивый — Джин снова сияет. Он ещё никогда не чувствовал себя так хорошо. Всё потому, что рядом Намджун.×
— Поговаривают, что здесь недавно видели охотников за звездой, — Тэхёна, похоже, вся эта тема и правда интересует. Вон, как глаза горят, а от добытой информации едва ли жаром не пышет — гордый до ужаса, что такую важную тайну доверили. Да, доверяй-проверяй, но здесь все свои: и раз Намджун к себе в команду принял, то лучше уж Джин лично расскажет. А то будет как в прошлый раз с Хосоком, которому случайно сболтнул Юнги, а Чимин такой несправедливости не вынес и в драку полез. Первым хотел сообщить, видите ли, раз Чонгуку не вышло. Джин делает вид, что абсолютно не заинтересован — дело привычки, наработанная столетиями схема лицо-камень. Или камень-лицо. — Ну ничего, время пострелять, — рука Чонгука шаловливо тянется к пистолю капитана, оставленному на баре. — Губу закатай-ка, шишига корабельная, пока это не сделал я, — зоркий глаз Юнги видит все и даже больше. У них с Намджуном вообще образовалась своя собственная связь — обмен взаимными оскорблениями, то есть крепкая дружба. Потому что когда Намджун не видел, Юнги был готов за него рвать, метать, кидаться бутылями и далее по списку. — Пересекался тут недавно с одним из алхимического общества, так он вообще сказал, что теперь они приняли указ о поисках сердца, — Чимин филигранно выруливает из зала с подносом пустых стаканов. — Мол, заклинания вечного здоровья и отворот от всех болезней делать хотят. — Чего? — у Джина растекается неприятное чувство в груди. — Сердце Намджуна-то? — Это, кстати, правда, — кивает Хосок. — Обычно мы сами регулируем эту награду, но те двадцать тысяч — это не мы. В последнее время стычки ужесточились, капитан едва не потерял руку. — А они потеряли мозги, — по горлу расползается яд, голос дрожит. — Ублюдки. Намджун же не может умереть, правда? Он проклят, ему суждено бродить по морям в поисках сердца до тех пор, пока оно не найдется. Внутри нарастает тревога. И злость. — Ты себя совсем не бережешь, — ругается Джин той ночью. — Клянусь, если ты… — Не переживай, — Намджун не дает ему договорить, улыбается. Прижимает к себе. — Меня не убьют. Но Джину почему-то страшно. Как он может знать, что происходит там, в воде? Целый год! — Обещай писать мне чаще, — настаивает он. — Хорошо, — Намджун целует его в шею. — Что угодно для моей звезды. — Я серьезно. — Я тоже. Джин думает, что окажись они в таком положении, где либо он, либо Намджун, то он с радостью отдал бы охотникам себя. Потому что себя ему не жалко. А вот Намджун свое сердце должен найти.×
Эти непонятные взаимоотношения с самого начала были обречены. Намджун мог находиться на суше лишь две недели в году, Джин — панически воды боялся и не смел в нее ступать. Воспоминания, пускай и старые, так просто не победить, даже если очень хочется. Словом, проклято — не-человек без сердца и упавшая звезда. Вместе им не быть. Сначала Джин думал, что это ничего страшного. Серьезно, чего ему переживать? Он здесь навсегда, потому что единственное спасение — Резак Намджуна, — все еще оставался у Намджуна. И тайну о том, что тот может ему подарить свободу, никто не знал. Сердце тоже — нигде будто и не находилось. Намджун уже давно оставил надежду. Но почему тогда, когда он уходил в море, Джина накрывала такая кромешная тоска, словно они снова не встретятся никогда? В груди болело больше обычного, он думал о Намджуне каждый день. В первые дни — без перерыва. Сразу же садился за учетные книги, скрупулезно перечисляя и высчитывая, сколько и что конкретно команда Артемиса съела и выпила. Что разбила, что сломала, сколько золотых и серебряных потрачено, хотя денег он не брал. Бежал к календарю, отсчитывая примерные даты на год вперед. Писал письма, но не отправлял. Возвращался к постели — там все еще держался устойчивый запах соли и Намджуна. — Ты красивый. Он ходил на берег. Мог провести там бесчисленные часы, тупо смотря вдаль. В голове мелькали факты о Намджуне, которых Джин теперь знал превеликое множество. Единственную вещь, доставшуюся ему от отца — компас — он подарил Чонгуку. За Хосока ему как-то пришлось выяснять отношения с обозленной русалкой: оказалось, что тот сбежал, оставив свою невесту у алтаря. Еще пока что неизвестное будущее: покрасил Тэ волосы хной, просто потому что тот захотел. Кстати, он действительно был попугаем — заколдовали и продали в клетке. Намджун его на волю выпустил, а клетку утопил — Тэхён пожелал остаться. Намджун был хорошим капитаном. Пускай когда-то он и предпочитал одиночество, сторонясь других, но только потому, что не хотел привязываться и смотреть, как люди близ него умирали. В свое время он пережил всех своих товарищей. И свою семью: родителей, всех братьев, их детей и детей их детей. Он смотрел в лицо смерти, но сам с ней уйти не мог. Он правда любил море и не любил ром — пил только бормотуху. Просил Юнги отгрузить годовые запасы из погреба, а Юнги только и рад был. Это он привез ему первую гитару. Ту самую, которую Юнги до сих пор хранил. Намджун носил серьги в обоих ушах — маленькие кольца — и бечевку на руках. Этими нитками Джин перевязывал те редкие письма, которые все же решался отправлять. Чимин обожал красивую парчу и шелк — стоило ему обмолвиться один раз, как от этого добра теперь ломились сундуки. Джин никогда у него не просил. Не просил оставаться, не просил вернуться. Намджун приезжал, привозил истории, диковинные специи, дорогую посуду, картины, мебель, деньги и драгоценный камень. И главное — он привозил с собой себя. И отдавал себя без остатка: со всей этой грубоватой прямолинейностью, удушающей честностью и замолчанными чувствами. Он смотрел на Джина так, словно тот действительно светил. У Джина и правда от этого — в груди горел пожар, вскипала кровь. Намджун ему снился. Ему снилось, как чужие сильные руки крепко обнимали его — и никуда не отпускали. Как они гладили кожу под его цепочками, каждый раз успокаивая. Как целовали в подбородок, потому что там сидела маленькая, едва заметная родинка. Как легонько щелкали по кончику носа. — Это ничего, что ты вдали от дома, — расслоением эха. — Это ничего. У тебя есть я. Его сердце рвалось, к Намджуну тянулось. С каждым разом становилось тяжелее. Огромная, невыносимая пытка. Почему так? Однажды он не вытерпел и пожаловался Чимину. — Так ты влюблен, — сказал тот с таким лицом, как будто это — самая очевидная вещь на свете. — Что? — нахмурился Джин. — Нет, этого не может быть. Звезды не влюблялись. Влюблялись только люди. Чимин подавился намешанным пойлом. — Бормотуха в этом сезоне мерзейшая, как будто туда нассали крысы, — громко сообщил он свое непрошеное экспертное мнение. — Сам такой, — ответ от Юнги не заставил себя ждать. — Ты же в курсе, что шеф влюблен в капитана? — продолжил орать Чимин через весь зал — благо, пустующий. — А то ж, — Юнги перекинул полотенце через плечо. — Как Намджун уезжает, так на шефе лица нет. — Вот, — Чимин ткнул пальцем, словно это что-то доказывало. — Даже этот в курсе. — Что значит: даже этот? Эй, молодильное яблочко, иди-ка сюда, я тебе сейчас… Джин встречает у моря и закат, и рассвет.×
— Я больше не вернусь, — говорит Намджун в последнюю ночь. — Да неужели, — Джин лениво приоткрывает один глаз и приподнимается на локте. Дело привычное: Намджун всегда так говорил, каждый раз в последнюю ночь перед отплытием. И каждый год — возвращался. Но все же… В этот раз слова почему-то чувствовались чуть иначе. Это немного напрягало. — Сейчас по-настоящему, — продолжает Намджун после паузы. На Джина он не смотрит. — Я нашел свое сердце. А у Джина сердце — с грохотом падает куда-то в желудок. — Нашел сердце, значит, — Джин натянуто улыбается. — И что будешь делать? О, он знает ответ на этот вопрос. — Умирать. Джину, на самом деле, очень хочется радоваться чужому счастью — искренне и легко, потому что это его Намджун. Он искал уже много-много сотен лет и грезил лишь одним: когда найдет, то обязательно все закончит. Оно и понятно — устал уже. Не от моря конечно, потому что от него устать невозможно, а просто от жизни. Когда существуешь так непростительно много, то понимаешь, насколько время беспощадно для других, но для себя — навсегда обесцениваешь. Джин хотел бы порадоваться, правда. Но с новостями о том, что найдено сердце, он навсегда терял надежду о собственной свободе. Нет, вы не подумайте: он никогда бы не посмел позариться на Намджунов Резак. Но все же, пока Намджун бороздил по морям в бесконечных поисках, внутри все еще жила слабая надежда на то, что Джин может вернуться домой. Просто не сейчас, а когда-нибудь потом, которое никогда не наступит. Дело же не в том, что оно действительно бы случилось. А в том, что имелся призрак этого шанса. Но теперь — нет. Наверное, это было ужасно эгоистично. Ближе Намджуна у Джина не было никого. И его не стало тоже. И все же, он должен радоваться, обнимать его и расцеловывать: наконец-то нашел, дождался; все отчаяние позади. Страдания окупились! Это не миф, а реальность — ура! И все же — в том факте, что они делили проклятие бессмертия на двоих, Джин всегда находил слабое удовлетворение и покой. И это тоже — эгоистично. Эгоистично думать, что ты в своем несчастье не одинок. Джин тогда не знал, что на самом деле имел в виду Намджун. Понял только потом, когда за пять минут до рассвета, стоя на пристани, они прощались: Джин прижался к чужим вечно соленым губам и вложил в последний поцелуй все хорошее, что мог только найти; благодарность за четыреста лет, пролетевшие в миг. За шутки. За заботу. За терпение. За понимание. За общую боль. За преданность. За поддержку. За улыбку. За эмоции. И, пожалуй, да — за влюбленность. За всё. На языке оседала горечь. А потом… Потом Намджун отстранился, прогладил раскрытые ладони своими жилистыми пальцами и закрыл глаза. — Ты красивый. На горизонте уже рисовалась первая полоса света. Джин не понял, как это все так быстро произошло. Видел, как неожиданно в руках Намджуна оказалось лезвие. Видел, как кинжал ловким взмахом рассек его серебряные цепочки. Видел, как по впалым щекам напротив скатывались влажные дорожки слез — это был первый раз, когда Намджун плакал. Он видел все это, но не понимал. Понял, что свободен — действительно, по-настоящему — только тогда, когда Намджун легкой поступью взлетел на трап и больше не оборачивался. Его корабль скрылся в рассветных лучах. Но Джин смотрел не на небо. Он смотрел на бескрайнее море, где далеко-далеко вместо Артемиса теперь виднелась только крохотная точка, меньше его ногтя на мизинце. Когда Намджун говорил, что больше не вернется, он имел в виду, что уйдет не он, а Джин.×
Год спустя Намджуна все равно тянет в этот проклятый порт, хотя он знает что Джина он там не найдет. Но когда делаешь одно и то же постоянно на протяжении четырехсот лет, то это становится дурной привычкой, от которой невозможно избавиться. На берегу в рассветных лучах купается знакомая фигура, отсвечивая сверкающим серебром на руках и шее. Джин. — Я уж думал, что мне придется идти в море, — он ухмыляется. Вот так вот легко, словно прошлого между ними и не было. Намджун не двигается с места. — Что ты здесь делаешь? — Живу. Заведую игорным домом «Обитель Пилигримов», как будет время — захо- — Ты остался. — Я остался. — Но ты же свободен. — Именно что. Теперь я могу выбирать. Намджун молчит. Он не может поверить, что это правда. — Знаешь, я подумал, тут не так уж и плохо. А там, — невозмутимо продолжает Джин, указывая на небо, — меня давно не ждут и никто ко мне возвращаться не будет. Там холодно. Я отвык. Намджун все еще не верит. — Джин, — он морщится. — Ты же знаешь, что я просто не смогу. Если ты вдруг уйдешь. — Это еще почему я должен уходить, звезды горят долго, — Джин засовывает руку в карман. — Когда мы падаем с неба, то оставляем после себя след из звездной пыли, ты ведь знаешь? Поговаривают, что с помощью нее можно воплотить любое заклинание. Он высыпает серый порошок себе на ладонь. Пыль переливается и разноцветно блестит в малиновом солнце. Джин прикладывает руку Намджуну к груди — аккурат туда, где под рубашкой и бинтами зияет черная дыра вместо сердца. — Я бы конечно мог излечить сирых и убогих, или накормить весь мир, или стать безмерно богатым, но… Четырехсотлетний бизнес меня научил никогда и никому ни в чем не быть должным. — Но ты мне не должен. — Тш, Джун-а, замолчи, дай договорить, ладно? — видно, что Джин переживает: он сбивается и тараторит. — Если я это твое сердце, то мне нужно отдать тебе свое, потому что зачем мне два, мне не нужно так много и- Намджун сжимает его за запястье. Теперь у Джина там висит браслет — с простенькой застежкой, который он когда-то привез из плавания. И его всегда можно снять. — Ты красивый. Я скучал.
Примечания:
они не говорят «я тебя люблю», но я скажу это своим читателям <З
